Часть 25 Полнолуние

      Когда Штольман ворвался в холл, пламя с треском разбегалось по паркету. Створки массивной дубовой двери ярко горели, и, казалось, вот-вот рухнут. Ковровая дорожка на полу почернела и обуглилась. На мгновение Яков Платонович словно потерялся в этом хаосе дыма и огня. Он закашлял, пытаясь избавиться от дыма, проникающего в горло. Выхватив из кармана носовой платок, прижал его к носу и рту. Шагнув в клубы дыма, огляделся, пытаясь отыскать штабс-ротмистра.       Шилов лежал лицом вниз, неподвижно, в неестественной согнутой позе у полыхающей двери. Пальто штабс-ротмистра уже охватили языки пламени. Яков Платонович, низко наклонившись и стараясь не дышать, рванул к шкафу, который находился в углу холла, и выхватил из него первую попавшуюся вещь — старый сюртук. Подбежав к штабс-ротмистру, прижал ткань на несколько секунд к огненным языкам на спине. Затем, подхватив под руки, потащил его к двери, которая вела в соседнюю комнату. Павел глухо застонал, но так и не открыл глаза. Дым, попавший в горло и легкие Штольмана, вызвал сильный кашель. На несколько секунд Яков Платонович выпустил штабс-ротмистра из рук и остановился, чтобы отдышаться. Задержав дыхание, с трудом, но всё же же он сумел несколькими рывками вытащить Павла в соседнюю комнату, где уже у потолка скопилась плотная завеса дыма.       Подтащив к окну, Штольман схватил Шилова за плечи и сильно встряхнул, чтобы привести его в чувство. Но, заметив на его левом боку большое бурое пятно на пальто, остановился. Расстегнув несколько пуговиц, он откинул полу — на сюртуке штабс-ротмистра слева проступило пятно крови.       — Ах ты чёрт! — вырвалось у Штольмана.       Он бросился к высокому окну. Резные ставни открылись без особых усилий, но со шпингалетами, которые надёжно удерживали створки, пришлось повозиться. После того как металлические задвижки с трудом сдвинулись, Штольман распахнул окно настежь, впустив в комнату холодный воздух.       Яков Платонович обернулся. Языки пламени уже проникли в комнату из холла. Трещали горящие доски, а густой дым вызывал жжение в глазах. Нельзя было терять ни секунды. Только через окно можно можно было выбраться из комнаты. К счастью, под окном росли густые заросли кустарников, которые должны были смягчить прыжок со второго этажа для него и раненого штабс-ротмистра.       С огромным усилием Штольману удалось приподнять Павла. Штабс-ротмистр открыл глаза. Его лицо исказилось от сильного приступа кашля, казалось, вот-вот он потеряет сознание.       — Помогите мне, Павел Сергеевич! Мы должны выбраться. Сможете продержаться несколько секунд, ухватившись за меня?       — Постараюсь, — прохрипел штабс-ротмистр. Он поднял голову, его глаза заблестели от напряжения. Схватив за руку Штольмана, он с трудом выговорил:       — На лестнице остался Ульяшин — лежит перед дверью. Это он выстрелил, когда Лассаль набросился на меня с ножом. Может, он ещё жив. Спасите его, господин Штольман!       — Чтобы помочь Ульяшину, прежде всего нам необходимо выбраться из комнаты! — прокричал Яков Платонович, оглядываясь по сторонам. Пламя уже разбегалось по комнате.       — Внизу кусты, они должны смягчить падение, — добавил он. — Нельзя медлить, иначе мы погибнем здесь.       Поддерживая Павла, он помог ему перекинуть ноги через широкий деревянный подоконник.       — Прыгайте, штабс-ротмистр! — крикнул он, изо всех сил толкнув Шилова в грудь.       Через несколько секунд до него донёсся приглушённый вскрик. Выглянув в окно, он увидел, что Павел уже скатился с куста и лежал без движения на земле.       Штольман ловко перемахнул через подоконник и, упираясь ногами в широкий выступ на втором этаже, посмотрел вниз, чтобы выбрать наиболее подходящее место для прыжка. Сделав несколько шагов по выступу, Яков Платонович прыгнул в густые заросли кустарника. Подняв голову после падения, он увидел, что несколько мужчин бегут к нему со стороны соседнего дома.

***

      Мягкий свет ночника освещал пространство комнаты теплым жёлтым светом. Маленькая стрелка часов на каминной полке пересекла отметку первого часа ночи. Взгляд Анны задержался на прикроватном столике, на котором лежала раскрытая книга Джозефа Листера — знаменитого хирурга и новатора в области медицинской практики. Вечером перед сном она хотела прочитать одну из ключевых глав книги, посвящённую основным принципам антисептики в хирургии, которые полностью изменили подход к операционным процедурам. Однако из-за накопившейся за день усталости ей удалось осилить лишь несколько страниц из главы.       Примеры, приведённые автором, стали частью её ежедневных обязанностей сестры милосердия в хирургическом отделении «Отель Дьё» в течение последних двух дней. С девяти часов утра и до позднего вечера, почти без перерывов, она удаляла из гнойных ран обрывки тканей, грязь, загустевшую кровь, которые могли спровоцировать дальнейшее инфицирование, обрабатывала раны раствором карболовой кислоты. Помимо этого, она помогала врачу во время перевязок, подавая необходимые инструменты. Приходилось делать ещё и инъекции, разносить лекарства пациентам с тяжелыми травмами и глубокими ожогами. Палата, в которой Анна трудилась последние два дня, оказалась переполненной — двадцать мужчин проходили лечение одновременно. Каждый из пациентов нуждался не только в медицинской помощи, но и в простом человеческом участии, и Анна, несмотря на свою занятость, старалась оказать поддержку каждому. Дни, проведённые в больнице, стали для неё серьезным испытанием. Впереди еще один такой день.       Девушка встала с кровати и направилась к старому дубовому столу у окна, на котором стоял кувшин с водой. Наполнив стакан, она подошла к окну и распахнула тяжелые шторы.       В насыщенной темно-синей глазури ночного неба застыл лунный диск, гладкий и ровный, словно отполированное серебро.       — Полнолуние! — прошептала Анна. В памяти всплыли слова Петра Ивановича. Дядя верил в таинственные и сверхъестественные свойства луны, особенно в её полной фазе.       «Да, да, мой ангел, — как-то уверял он с самым серьёзным видом, — особенно впечатлительные и чувствительные натуры подвергаются влиянию ночного светила. Оно способно пробудить сокрытые страхи и тревоги, усиливать ощущения и даже управлять судьбами людей».              Тревога, не покидавшая Анну последние три дня, обрела своё объяснение. Необъяснимое беспокойство охватило её еще в воскресенье, которое она провела с Павлом. Взволнованная и растерянная после его предложения руки и сердца и легкого поцелуя, она вернулась в свою небольшую квартиру в Латинском квартале. Тревога охватила мгновенно, как только она переступила порог своей квартиры.       Впечатления от насыщенного событиями воскресного дня оказались слишком яркими и глубокими и оставили след в душе Анны. Лицо Павла с его пристальным взглядом больших серых глаз, обрамленных длинными густыми черными ресницами, которые слегка приглушали блеск зрачков, казалось завораживающим. Этот взгляд был полон скрытых эмоций и намерений и менялся с каждым мигом. Его глаза могли быть одновременно и нежными, и твердыми. На смену этому лицу неизменно приходило усталое и выразительное лицо Якова, к которому всегда хотелось прижаться щекой, почувствовать тепло и поддержку. Даже после его таинственного исчезновения год назад его образ всё еще оставался для неё родным и притягательным.       Словно сама луна своим светом вплела тонкие цепочки волнения и тревоги в её мысли и эмоции. Каждое чувство, каждое колебание освещено мягким, серебристым светом. В этом лунном свете она вновь увидела Павла — смотрящего на неё слишком откровенным мужским взглядом, в котором без труда угадывалось сильное желание. Все его движения казались одновременно ловкими и непринужденными. Иногда тембр его голоса понижался до приглушённого, бархатистого звучания, которое заставляло Анну невольно смущенно опускать глаза или отводить взгляд в сторону, пытаясь укрыться от такой открытости и силы чувств. Анна уже не сомневалась, что если она ответит согласием на его предложение, то ей придется открыться полностью — отдать всю себя, всю свою женскую сущность, ничего не скрывая и не утаивая. Женский разум подсказывал ей, что в любви Павел — человек эгоистичный и требовательный. Ему не нужна покорная и послушная жена. Павлу прежде всего нужна жена, которая будет одновременно и супругой, и страстной любовницей. Его любовь была сложной, насыщенной. Анна понимала, что такая любовь может изменить её жизнь навсегда, заставить смотреть на мир другими глазами и ощутить себя иначе, чем прежде.       Как же ей не хватает Якова с его заботливой нежностью зрелого мужчины, понимающего и принимающего её такой, какая она есть! За заботой скрывалась его любовь, которую он не решался приоткрыть полностью до последнего дня. Но эта любовь угадывалась в каждом его взгляде, в каждом прикосновении, в каждой мелочи, которую он делал для неё.       Время движется только вперёд, и о Штольмане всё постепенно забывают. Родители уверяют, что он погиб. Даже дядюшка старается внушить ей, что пора оставить Штольмана в прошлом, к которому нет возврата. Анна и сама всё чаще приходила к мысли, что его действительно нет в живых. Эта мысль была тяжёлой и болезненной, словно холодный ветер, пробирающийся под кожу и не дающий спокойно дышать. Но в глубине души она ещё хранила искорку надежды, маленькое светлое пятнышко.              Сделав глоток холодной воды, Анна закрыла глаза. В этот миг в комнату ворвался сильный порыв ветра, который швырнул ей в лицо тяжелую плотную штору. Она обвилась вокруг неё, словно живое существо, затрудняя дыханое. Одновременно с этим Анна почувствовала резкий толчок в солнечное сплетение, заставивший её вздрогнуть. С большим трудом ей удалось отбросить ткань.       Лампа на столике у кровати, мигнув несколько раз, погасла. Комната утонула в темноте, Уже не сомневаясь, что у порога кто-то стоит, Анна, несмотря на охвативший её страх, медленно обернулась в сторону двери. Из непроглядной темноты постепенно выступило знакомое лицо Михаила Ульяшина — помощника Павла Сергеевича Шилова. Бледное лицо с тонкими струйками крови, которые медленно стекали с головы, захватывая брови, стекали по щекам. Темные глаза, наполненные решимостью, встретились с глазами Анны, словно желая передать важное сообщение.       — Он спрятал их в мансарде, — голос Михаила был едва слышен, — за обшивкой. Там, куда обычно никто не заглядывает. Анна Викторовна, вы должны сообщить им, пока не поздно.       — Кому сообщить, голубчик Ульяшин? — ощущение непоправимого несчастья охватило Анну.       — Тем, кто вам дорог! — Михаил протянул руку к окну.       Непреодолимая сила заставила Анну повернуть голову к окну, в котором появилась металлическая вывеска с названием улицы: «RUE PIERRE GUERIN».       — «Пьер Гёрэн», — повторила Анна.       В окне появились очертания серого, ничем не примечательного дома, от которого отделилась мужская фигура. Свет газового фонаря ярко осветил её, когда мужчина переходил улицу.       — Лассаль, — прошептала потрясённая Анна       — Он переиграл нас, — раздался голос Ульяшина за спиной.       Лассаль уверенно направился к двухэтажному дому, окружённому платанами. За ним, прячась за деревьями, неотступно следовал Ульяшин. Внезапно Лассаль остановился и резко обернулся. Михаил быстро скрылся за деревом. Француз, постояв еще немного, открыл дверь своим ключом и вошёл в здание. Ульяшин подбежал к двери и, медленно приоткрыв её, замер, вероятно, прислушиваясь к звукам, доносящимся из дома. Через некоторое время протиснулся в образовавшийся проход и остановился у двери, явно желая остаться незамеченным.       Увидев, что на лестнице никого нет, а со второго этажа то появляется, то исчезает свет фонаря, он бесшумно взбежал на второй этаж и прижался к стене. Через некоторое время Ульяшин осторожно отошёл от стены и увидел Лассаля, который стоял в мансарде спиной к нему.       Француз отсоединил две короткие доски с обшивки стены и, просунув руку в образовавшуюся щель, вытащил серую папку. Свернув её в рулон, он убрал ее во внутренний карман пальто и вернул доски на прежнее место.       Затем Лассаль вышел из мансарды и неожиданно направился к двери напротив. Очевидно, он заметил, что дверь слегка приоткрыта. Поставив фонарь у двери, француз перехватил металлическую трость в руке, скорее всего, собираясь использовать её как оружие, и потянул осторожно за ручку двери.       Михаил набросился на Лассаля, пытаясь сбить его с ног. Между ними завязалась схватка. В ходе борьбы один из них задел ногой фонарь и опрокинул его. Стекло разбилось, фонарь опрокинулся. Языки пламени устремились за вытекающей горящей жидкостью к открытой двери.       В этот момент француз, увернувшись от кулака Ульяшина, с силой ударил его тяжёлой металлической тростью по голове. От удара мужчина упал у двери. Лассаль шагнул в открытую дверь квартиры, откуда через несколько минут донёсся шум борьбы и вырвались клубы дыма.       Михаил, приподняв голову, вытащил из кармана револьвер и выстрелил, целясь в открытую дверь. Через пару минут из квартиры выбежал Лассаль. Кашляя и придерживая раненую руку, он бросился вниз по лестнице.       — Он убил тебя? — только и смогла выговорить Анна.       — Огонь и дым убили меня, — прошептали почерневшие губы Михаила. — Предупредите их, — его черные, сведённые судорогой пальцы указали на двух мужчин, которые выпали из раскрытого окна второго этажа.       — Павел Сергеевич? — побелевшими губами спросила Анна.       — Да и он! Расскажите им о тайнике…— донесся словно издалека затихающий голос Михаила Ульяшина…       Анна, повернув голову к лампе и не двигаясь с места, наблюдала еще несколько секунд, как она, мигнув несколько раз, наполнила спальню неярким светом. Словно очнувшись, девушка вздрогнула и, подбежав к шкафу, начала лихорадочно одеваться.       Выбежав на улицу, она бросилась наперерез к проезжающему фиакру. Когда экипаж остановился, Анна смогла лишь несколько раз выговорить: «Пьер Гёрэн, Пьер Гёрэн».       Запах гари и дыма на узкой и короткой улочке в шестнадцатом округе Парижа привел Анну к двухэтажному дому, где недавно произошёл пожар. Подводы с помпами, бочками с водой и длинными лестницами, справившись с огнём, уже покидали улицу Гёрэн.       Расплатившись с кучером, Анна бросилась к большой и оживлённой толпе, состоящей из любителей любых происшествий и жителей соседних домов. Своими расспросами ей удалось разговорить пожилую словоохотливую парижанку, которая с жаром рассказала встревоженной девушке, что видела из окна своей квартиры, как двое мужчин выпрыгнули из окна, из которого валил дым. Одного из них нашли потом без сознания под окном, а второй повредил ногу. Агенты полиции сообщили собравшейся толпе, что доставят пострадавших на остров Сите в больницу «Отель Дьё».       

***

      Якову Платоновичу пришлось провести несколько часов в префектуре полиции, после того как он покинул больницу, где ему ловко вправил вывих ступни врач-бретонец, который очень удивился, когда Штольман протянул ему два наполеондора. Вероятно, молодой эскулап ещё не привык к таким щедрым вознаграждениям.       В полиции Штольман рассказал дотошному агенту полиции свою версию ночного пожара на улице Гёрэн, которую придумал наспех. Затем Яков Платонович разыскал графа де Вержена и, вкратце изложив ему суть произошедшего, попросил содействия в дальнейших объяснениях с полицией.       Попрощавшись с полковником, Штольман, осторожно ступая на поврежденную при падении ногу и опираясь на трость, поймал фиакр и отправился на остров Сите, где находилась больница «Отель Дьё», в которую утром доставили штабс-ротмистра Шилова,       Блуждая по длинным коридорам, заглядывая в палаты и распрашивая сестёр милосердия, Штольман наконец нашел пожилого и степенного доктора, которому, перед тем как покинуть больницу утром, он поручил позаботиться о Шилове. Несколько наполеондоров оказали на лекаря самое благоприятное действие. Записав данные штабс-ротмистра и Якова Платоновича, он решительно направился к Павлу Сергеевичу, заверив месье Штольмана, что сделает всё возможное.       — Как ваш пациент, доктор? — опираясь на трость, подошел к доктору Яков Платонович.       — Вот и вы, месье Штольман! — доктор укоризненно покачал головой. — Куда же вы пропали?       — Пришлось объясняться в префектуре полиции, — ответил Штольман. — А как пострадавший?       — Будем надеяться на Бога и на его молодой организм, — доктор сделал паузу, словно подбирая слова. — Нож не задел жизненно важные органы. Удар нанесли вскользь. Похоже, что в последний момент кто-то помешал нападавшему. Больше всего меня беспокоят сильные ожоги на спине. Заживают такие крайне долго, и, к сожалению, после них останутся некрасивые рубцы. Перелом берцовой кости голени срастётся. В каком-то смысле месье Шилову даже повезло. Его невеста учится в нашей школе фельдшеров при медицинском факультете Сорбонны.       Хмыкнув, лекарь покачал головой:       — Смею вас уверить, что она — очень упрямая и решительная особа и сумеет позаботиться о нём.       — Невеста? — брови Якова Платоновича удивленно приподнялись вверх. — Ах да, я и забыл! — он сделал вид, что только в эту секунду вспомнил о том, что у пострадавшего есть невеста.       — Она ворвалась в палату сразу же, как только месье Шилова перевезли туда после операции, — продолжал доктор, улыбаясь. — Твердо заявила мне, что возьмёт на себя уход за ним, и никто не имеет права ей препятствовать, ведь она — невеста месье Шилова. Представляете, она уже несколько часов не отходит от него.       — Это радует, — Штольман улыбнулся уголками губ. Он сделал шаг в сторону двери, собираясь покинуть больницу. — Мне необходимо уладить некоторые проблемы, но я обязательно зайду к месье Шилову, как только предоставится случай.       — Он спрашивал о вас, — доктор остановил его у двери. — Лучше вам сделать это сегодня. Поддержать его в трудный момент. Сейчас он спит после инъекции морфина, но скоро проснётся.       Штольман задумался на мгновение, его взгляд стал мягче.       — Вы правы. Я навещу его. Благодарю за совет.       Первое, что бросилось в глаза Якову Платоновичу, когда он заглянул за ширму, которая отделяла кровать Шилова от просторной палаты, — это тонкие пальцы Анны. Они осторожно откинули тёмные локоны с лица спящего Павла. Другой рукой Анна промокнула его влажный лоб салфеткой. Девушка была настолько поглощена своим занятием, что даже не заметила, как Штольман подошёл к ней сзади. Он осторожно опустил руку на плечо Анны.       — Я только что переговорил с доктором, — прошептал он. — С Павлом Сергеевичем всё будет хорошо. Он поправится, Анна Викторовна!