ЧАСТЬ I. Ускорение: 1. руины

— Нормальный? Нет, ты нормальный?! — голос матери сорвался на визг, стелясь по коридору. Ссора задыхалась уже полчаса. Сначала — короткие выпады, дальше — хриплые оскорбления, каждое с предъявой. Затем в ход пошла мокрая тряпка: мать хлестала отца, вбивая упрёки в такт ударам; летело всё, до чего дотягивались пальцы. Последней в стену впечаталась солонка. Отец в сотый раз пытался объясниться: слишком ровно, почти глухо — его голос просто тонул в этом надрывном вое. Казалось, мать колотится в бетонную стену, методично расшибаясь в кровь об его непробиваемое спокойствие. — Сволочь! — очередной выкрик захлебнулся звоном: тарелка разлетелась на куски, шрапнелью впаявшись в углы. На секунду повисла тишина. Только тяжёлое, загнанное дыхание матери и сухой шорох осколков, скользящих по кафелю. А потом — шаги. Сдался. Медленно, выжимая из себя остатки самообладания, отец ушёл в спальню. Дошло, наконец, что любые доводы здесь — просто лить керосин в огонь. Разумные слова в этом доме давно превратились в оружие против него самого — оставалось только отступать, пока его не вынесли отсюда вперёд ногами. Саша сидел в комнате, пялясь в потолок и пропуская шум сквозь себя. В груди не ёкнуло — лимит чувств исчерпался ещё десяток ссор назад. Он больше не притворялся. Такие вот реалии: у матери крыша уже пару лет едет, отец молча уходит после очередной грызни. А Саша что? Пьяный прёт домой с победой в КВН, на пике эйфории, и вместо покоя натыкается на мать с ножом. Она захлебывалась криком, угрожала вскрыться, а мелкая сестра выла, вцепившись ей в ноги. Вот он, сука, «уют и тепло». Отец тогда объявился спустя три дня как ни в чём не бывало, букет хризантем на столе. Саша не стал вываливать на него подробности психоза. Не его это война. Пятнадцать лет брака, а этот так и не понял, что мать на нём зациклена до безумия. Херовая семья у них оказалась. Мать не может без отца, а Саша с сестрой живут внутри чужого союза, который трещит по швам. С того вечера Саша просто слушал — всё видел, всё фиксировал; больше не лез, но и глаз больше не закрывал. Хватит уже — одного близкого он уже потерял, когда тот тихо угасал из-за него же. Теперь такая роскошь ему не по карману. Саша повернул голову и наткнулся на взгляд Кати: младшая смотрела в упор с каким-то застывшим ожиданием. Сжалась на полу, подтянув колени к подбородку, и с остервенением вытирала о штаны слёзы, но те всё равно ползли по щекам. В голубых глазах паника выгорела, оставив пустоту и детское ожидание помощи. После ноября Катя всегда так смотрела; она плакала, когда родители срывались на крик, а Саша каждый раз делал вид, что ничего не происходит, даже когда она сверлила его взглядом, требуя встать и прекратить это. Он не двигался. Даже блять не пытался. Тяжёлые шаги в коридоре стихли. В квартире воцарилась такая тишина, что она начала давить на перепонки. Лишь Катины всхлипы — короткие, судорожные — раз за разом сбивали ритм; каждый из них гвоздем отстукивал в виски. Саша сполз с кровати. Катя ждала хоть слова, но он так и не обернулся. Внутри всё сжалось в тугой комок раздражения, вытеснивший и злость, и обиду. Остался только дикий передоз этой ненормальности. Родителей он давно перестал воспринимать как родителей. Им было удобно считать его взрослым, ему — что не лезут. Или что он, дохера взрослый в комнате отсиживаться? В спальне напротив отец методично выкладывал вещи на кровать, лицо — отрешённая маска. Но сломанное не склеишь изолентой и не присыплешь этим показным спокойствием — Саша по себе знал, яблоко от яблони, — только где здесь его уверенность? Где характер? Пусто. Нихера. Пару шагов вперёд, замер в проёме, прислонившись лбом к косяку. Отец повернул голову: — А, Саша… — он на секунду завис со стопкой вещей в руках, а затем суетливо сбросил их на кровать. — Зайди, нужно поговорить. Саша без лишних слов скользнул внутрь и плотно притворил дверь. — Уходишь? — ровно спросил он. «Снова» — повисло несказанным. — Да, Саш, ухожу, — отец виновато кивнул. — Я пытался справиться. Пытался. Но это уже край. Я вижу, как страдает ваша мама, и вы во всём этом… кошмаре. И я вижу, что единственная причина всех этих ссор — это я. Отец осёкся. Пальцы нервно перебирали трикотаж, перекладывая футболки из стопки в стопку, лишь бы занять руки под прицельным взглядом сына, а Саша гипнотизировал его ладони, пульсируя одной мыслью: «Причина этих ссор — я». И когда отец успел стать виноватым? Когда отбил семнадцатилетнюю девчонку-беглянку у гопников? Когда влюбился? Когда решил, что «беременность» — это повод взвалить на себя чужую жизнь, даже две? Может, он стал виноват, когда четыре года назад взял автомат и ушёл за свой край? Или когда год назад, увидев, что сын превращается в «неправильного», всё равно встал за него даже перед собственной женой? В какой из этих моментов он виноват? Ах, ну да. Он виноват в том, что она ревнует его к каждому столбу: к каждой женщине, к работе, к любому звонку, даже к детям. Виноват в том, что в её больной голове он — изменщик по умолчанию. Верил ли Саша в эти «измены»? Нет. Но точно знал: отец — человек жёстких принципов и по-настоящему любит свою жену, даже когда у той вовсю свистит фляга. Её обвинения — бред, его слова — неоспоримы. Против криминального адвоката не попрёшь: с таким препираться — только связки рвать. — Просто живите полноценной жизнью без меня, — выдавил наконец отец. Саша на автомате кивнул. Он дико устал. Устал смотреть, как мать превращается в сумасшедшую, а сестра заходится в истериках. Проще было один раз признать: пусть будет стабильно хреново, но хотя бы стабильно, чем каждый день ждать взрыва и не знать, откуда рванёт. Отец суетливо впихивал вещи в сумку, а Саша продолжал молчать о том ноябре. О том, как мать махала ножом, готовая вскрыться, лишь бы не терять своего «любимого», которого сама же гнала в шею. Саша не идиот и понимал: сейчас она тоже не запляшет от счастья. Отец видел, как ей тошно рядом с ним, но не догонял, что начнётся без него. Без него она способна на что угодно. Думал ли об этом отец? Вряд ли. У него, вероятно, своя картинка будущего. Но Саша молчит. Потому что хочет, чтобы это закончилось. Потому что заебался жить в подвешенном состоянии. Потому что он всегда молчит. — Я буду платить, ты не думай. И алименты, и всё, что понадобится сверху. Я буду заботиться о вас, но… дистанционно. Понимаешь? Просто… — он осёкся. Оглянулся, впился Саше прямо в глаза. Взгляд — как у побитой собаки: — Я хотел попросить, чтобы ты приглядывал за Катей и мамой. Я понимаю, что ты тоже ребёнок, но ты… мне кажется, ты взрослее их обоих. Ты справишься. Хорошо, хоть отец это признавал. У них по мужской линии как-то повелось взрослеть слишком рано и от ответственности не бегать. — Ладно, — Саша сухо повёл плечом. — Я заберу тебя завтра утром в лагерь. Как и договаривались, всё в силе. Блять, лагерь. То, чего он так ждал целый год, теперь казалось мелким и неважным. — Не нужно. Я с Игорем доеду на маршрутке. Или попрошу Андрея подбросить. Отец посмотрел на него тяжело, с отчётливой досадой, словно беззвучно выкрикивая: «Ну я же не перестаю быть твоим отцом. Не отталкивай меня!» — Как знаешь. Если что, я на связи. Вот наивный. Ещё не знает, что Саша вычеркнет его из жизни, едва тот переступит порог. Отец остался собирать вещи — Саша ушёл в комнату. — Ну что там? — пискнула Катя, едва он прикрыл дверь. Саша посмотрел на неё в упор, с какой-то застывшей маской вместо лица. — Отец уходит, — обронил он. — Навсегда? — голос Кати дрогул. — Навсегда. Из глаз Кати снова брызнули слёзы. — И что будет дальше? Саша шумно, через силу выдохнул. — Всё как обычно. Ты не о том думаешь, Катя. У тебя всё ещё есть мама. И есть я. Прозвучало это до смешного пафосно, прямо как из методичек по психологии в главе «как утешать близких». Так учил Игорь: выдавай правильные слова в правильный момент, и от тебя отвяжутся. Катя слезла с кровати и, подойдя к нему, обняла. Впервые по-человечески, ведь обычно он успевал улизнуть на долю секунды раньше её порыва. Сегодня в битве за личное пространство счёт «0:1» в пользу мелкой. Через десять минут в коридоре снова зазвучали голоса. Отец монотонно что-то объяснял матери, как школьнице, пока её истерика не набрала обороты, и под это сопровождение дверь за ним закрылась — до смешного аккуратно, без хлопка. Саша и сам бы рад уйти, демонстративно жахнув дверью или поорав с матерью благим матом вместо отца, но если сейчас свалить в закат, ноябрьский сценарий неизбежно пойдёт по кругу. В прошлый раз он успел перехватить нож, а в этот раз форы может не быть. Выскользнул из комнаты и прокрался по коридору. Мать застыла за кухонным столом, залипнув в окно и подпирая челюсть кулаком. Её волнистые волосы спутались в такое гнездо, будто её шандарахнуло током. От звука шагов она дёрнулась, но оборачиваться не стала. — Ма… — выдохнул Саша, опускаясь на стул напротив. Самому было дико так её называть — обычно обходился без обращений. — Забей на него. Ушёл и ушёл, это было ожидаемо. От него одни проблемы, ты же сама давно это уяснила. Она перевела на него потухший взгляд, в котором уже вскипали слёзы. Нижняя губа пошла мелкой дрожью, а через секунду мать жалобно заскулила: — Но я люблю его-о! — из уголков глаз сорвалось, — а он подонок и… Саша оборвал её заезженную шарманку: — Да, подонок. И ещё много кто. Просто внуши себе, что всё дерьмо, которое ты о нём думаешь, — правда. Пока ты цепляешься за образ «любимого», ты не выкинешь его из головы, а пора бы. Он ушёл. Его больше нет в этом доме и в наших жизнях. Он сделал выбор, и он выбрал не нас. Мать зашлась в рыданиях. Да, поддержка не в топе его сильных качеств. — Просто вычеркни его. Ты страдала из-за него последние пару лет — оно того не стоит. Он заберёт шмотки, и всё: начинаем новую жизнь. Мать всхлипнула и уставилась на него с той же паразитирующей надеждой, что и Катя, будто Саша внезапно стал гарантом этого самого «нового». Сашу трудно назвать подарком, но матери пора усвоить: он взрослый, он сам, он сам решает и от него нужно отстать. После ноября любые роли съехали, и кто кому родитель — вопрос открытый. — У тебя есть мы. Мы рядом, — отчеканил Саша. Внутри всё перекосило от того, насколько приторно это прозвучало. Игорю пора завязывать со своей психологией. Саша мог выдать любую фразу из методички и даже не соврать — если в ней не было «жаль» и «люблю». — Я прям не могу с тебя. Сам-то веришь? — протянула она почти ехидно, упираясь щекой в ладонь. Взгляд матери потяжелел, в нём проступила снисходительная чёрствость. Сейчас она пугающе напоминала женщину, которую никогда не выпускала наружу, но пятнадцать лет «детства» так просто не вычеркнешь, и Саша уже знаком с этой ее стороной. — Но я же правду говорю. — Иди-ка ты гуляй, правдоруб, — она небрежно отмахнулась, будто отсылала холопа. — И чем займёшься? — Саша напрягся. Вылизать квартиру до блеска или выйти в окно? Вроде трезвая, контролирует себя, да и выглядит вполне сносно, будто не муж ушёл, а туфли на распродаже из-под носа увели. Вряд ли она сейчас схватится за нож, чтобы вскрыться или что там по списку в кризисных ситуациях? «Хотя чёрт её знает», — отметил Саша, коснувшись взглядом шрама у её локтя. В ноябре она полоснула себя мимо вен скорее случайно, чем всерьёз, но след остался. — Пойду тряпки этого соберу. Чтоб он тут не шлялся. Звучало здраво. — Ну, если затеешь генеральную с выбиванием ковров и мытьём окон — маякни, — бросил Саша, поднимаясь со стула. Беседа сожителей, не иначе. — Ты уходишь? — в её голосе предательски прорезалась тревога. — Ненадолго, — он замер в дверях кухни, а затем двинулся в прихожую. — Бросай курить, — прилетело в спину. Саша обернулся и выдал с ироничной усмешкой: — И оставить тебя без вечно «Саша, дай зажигалку»? Крыть ей было нечем. Саша наспех затянул шнурки и выскочил в подъезд. На улице июль наконец-то выжег сырость, а вместе с ней и остатки домашней духоты. Раскаленные фасады отдавали накопленное тепло прямо в лицо и среди тесных панелек дышалось на удивление чисто, хотя кислорода этот бетон, конечно, не вырабатывал. Саша даже поймал себя на улыбке: на улице жизнь хотя бы двигалась, а не тлела в глухих комнатах. Может поэтому он и старался лишний раз не возвращаться в домой. Пять минут неспешного шага, и вот он уже подпирает плечом косяк двенадцатиэтажки. Ловким движением выудил телефон, уверенно ткнул в вызов и прижал к уху. На том конце ответили, но хранили молчание — тяжёлое, с агрессивным сопением. На заднем плане прорезался девичий визг, и Саша, не выдержав, фыркнул. — Выходи, заебал, — бросил он с усмешкой, и звонок тут же оборвался. Пару минут спустя подъездная дверь пикнула, выпуская Игоря. Тот вышел в домашнем, резиновых тапках, привычно пряча прыщи под зачёсанной набок блондинистой чёлкой. В кулаке он уже сжимал пачку сигарет. — У меня есть телефон, Саня. Ты мог бы написать заранее или хотя бы когда выходишь из дома, — проворчал Игорь, протягивая ладонь для крепкого хлопка. — Здарова, — Саша усмехнулся, сжимая руку друга. — В конце концов, я могу быть занят. — Так я подожду, не к спеху. И чем ты там таким занят? Сколько ни звонил, ты даже из душа вылетал за пару минут. У меня ощущение, что ты сидишь под дверью и ждёшь, когда я вытяну тебя покурить. Игорь хмыкнул: Саша попал в точку. Дым немного притупил напряжение — остался лишь гул тишины после скандала. Взгляд Игоря ощущался как прямое вскрытие, а Саша и не строил из себя гранит. Игорь не из болтливых, да и вопросы задавал редко, но умел видеть так глубоко, что иногда знал о людях то, чего они сами о себе ещё не вывезли. Для Саши — с его-то эмоциональным интеллектом на уровне тапка такая суперспособность была единственным шансом не захлебнуться в собственном молчании. — Хорошо стоим, — наконец буркнул Игорь. Саша выпустил дым и перевёл взгляд на друга. Лицо оставалось каменным, но внутри ворочалось знакомое чувство: всё по старому сценарию. Игорь видит насквозь — Саша держит оборону. И всё равно приходит к нему именно за этим. — Отец ушёл, — холодно бросил Саша и снова затянулся. — Навсегда? — Навсегда, — выдохнул с дымом. — Как мать? Саша нервно покрутил фильтр в пальцах. — Полчаса назад швырялась посудой и орала как резаная. Когда уходил — вроде отпустило. Сказала, пойдёт вещи собирать. — Думаешь, обойдётся без повтора ноября? — Я думаю, даже она не знает, что будет. Там в голове шарики за ролики заехали, решения меняются каждую секунду. Сначала гнала его взашей, через минуту — выла, что любит. Вот где логика? — Вся логика осталась у твоего отца, а тебе досталась по наследству, — Игорь стряхнул пепел. — Твоя мать плевать хотела на эти выкладки, ей важнее эмоции. Они ей управляют. — Ну, ей же хуже. — Сказал человек-калькулятор… Короткая игра в гляделки. — Ага. И как мне теперь в лагерь уезжать? — Саша резко осекся, желваки дёрнулись. — Не знаю… прикладываться она стала часто. Раньше хоть было кому присмотреть, а теперь она одна барахтается. Кто знает, что ей в голову взбредёт? — А ты очень хочешь поиграть в спасателя? — Я хочу, чтобы сестра свидетелем не стала. Игорь замолчал. По инерции хотелось выдать совет, но Саша и так уже всё прокрутил и сам себе выдал их полный комплект. — Думаешь, отец вернётся? — непринуждённо поинтересовался Игорь и, в последний раз затянувшись, щелчком отправил бычок в сторону. — Нет. Пусть катится. Я вообще не понимаю, нахера он приполз обратно в ноябре. Ушёл и ушёл, чего сомневаться? Мы за три дня тогда уже мириться начали, мать почти привыкла. А сейчас что, всё по новой? Чтобы она опять ждала его у окна? Ушёл — и точка. Нечего мать и Катю дразнить. Должна быть определённость, блять. А то сегодня есть, завтра — нет. Не катит. — Конечно, мать накрывает. Мало того что муж свалил, так ещё и двоих детей оставил. Кто их будет тянуть? Кормить, содержать? — Одного ребёнка, — отрезал Саша. — Я и без неё вывезу. Ахуеть они меня воспитывали, конечно. Сам как-то справился. Я и приготовить могу, и быт тянуть. На работу, если прижмёт, устроюсь. Да чёрт возьми, надо будет — и за Катей присмотрю. Какая разница? Отец с двенадцати лет для матери опорой был, всё хозяйство на нём, а я не разберусь? Чего бубнить, не пойму. Игорь фыркнул: — Да уж, год знакомы, а эмпатии в тебе так и не прибавилось. Саша наградил его красноречивым взглядом. — Я сказал отцу, что завтра на маршрутке в лагерь поеду. Ты со мной? Пару секунд размышлений. — С Андреем поеду, — бросил он наконец. Саша замолчал, прокручивая варианты, и пятернёй прочесал жёсткие вихри назад, превращая их в окончательный хаос. — Думаю, Андрей не будет против третьего. В «Крузаке» места полно. — Он в ремонте, они сейчас на пятой «бэхе». Можешь попытать удачу, но… Саша выдохнул сквозь зубы. — Понял, понял, мест нет. Зная Андрея, багажник забьют его шмотки, а салон — пакеты с едой. Своим ходом, значит. — И кому на шею сядешь? Вопрос ребром. Саша так яростно отбивался от отца, что про регистрацию вообще не думал. В момент разговора им двигало одно: желание не видеть отца больше никогда. Ни завтра, ни через год — даже ради одной закорючки на бланке правил. Игорь эту систему давно обошел, а Саша… — Значит, я примчу раньше вас, вместе в очередь и встанем. Думаю, отец Андрея за меня распишется. — Ну да, он же в тебе души не чает, — хмыкнул Игорь. Саша прыснул. И легче стало, будто взяли и обнулили. — Так а ты чего нагруженный такой, а? Игорь обернулся, с тоской посмотрел на подъезд, а затем поднял взгляд ко второму этажу — где-то там темнело окно его кухни. — Со Стасом за жизнь перетирали. Он, наверное, к нашему возвращению уже съедет. Универ как раз результаты объявит — будет искать комнату в аренду. На лице Игоря застыла глубокая печаль. В чужих эмоциях Саша плавал, но с Игорем всё читалось без перевода. Он-то, в отличие от Саши, живой, просто прятал это под маской холодности, но Саша по умолчанию попал в «список исключений». Сначала он вообще не вдуплял, как к нему подступиться: не ловил намёков, требовал прямоты и постоянно натыкался на углы, пока не понял простое: можно не играть — Игорь всё равно скажет прямо. В итоге Игорь разобрался в Саше гораздо раньше него самого, научив его хоть как-то обращаться с собственной головой. Год назад всё как-то совпало — и с тех пор не расходилось. Потому что они связаны. — Так может… бахнем? — одобрительно предложил Саша. Игорь едва сдержался, чтобы не закатить глаза. — А тебе только дай. — Моё дело предложить, — Саша беззаботно повёл плечом. — Зная тебя, я сейчас уйду, а завтра в лагере встречу тебя уже с перегаром. Саша лишь загадочно улыбнулся. — А ты в лагерь уже тарился? — Нет ещё. Со Стасом позже сходим. Пусть светит паспортом в нормальном супермаркете, а не в нашем ларьке с копеечным выбором. — Купишь по максимуму, потом рассчитаемся? Я бы вечером заглянул, перекинул часть в свою сумку. А то неохота лишний раз дома светиться, заходить за рюкзаком, бегать туда-сюда. Игорь кивнул. — И что, пойдёшь по району бродить? — Ну, как обычно. Хлопок по ладони на прощание. Саша сунул сигарету в зубы и побрёл куда глаза глядят. Вокруг теснились бетонные коробки с зазубренными номерами — серая ловушка без права на выход. Из этой пыли и тягучей однообразности не сбежать, да и Саша даже не пытался. В паре кварталов громоздились торговые центры, но кипящая там жизнь казалась слишком навязчивой. Одиночество ставит систему раком. Год назад Саша вычеркнул общество из своей жизни, когда то свело в могилу его самого близкого человека, и с тех пор не собирался иметь с ним ничего общего. Заглянув в ларёк за сигаретами и семечками, он осел в излюбленном дворе. Странное место: здесь никогда не встречалось ни детей, ни компаний, ни случайных прохожих. Пока весь район бурлил, время в этом бетонном мешке замирало. — Наверное, тут живёт какой-нибудь опасный тип, вот никто и не суётся. Барыга, может, местный, — однажды предположил Игорь. Но Саша знал двор, в котором жил и опасный тип, и барыга в одном лице, и людей там всегда хватало. Он не гадал, что не так с этим местом, а просто пользовался тишиной. Если хотелось, чтобы тебя не трогали, этот двор подходил идеально. Сел на лавочку, вытянул ноги. Теперь он располагал уймой времени, пока кто-нибудь не докопается или пока не закончатся семечки. Зная своё везение, Саша ставил на первое. Включил очередной репортаж про тюрьмы в постсовке и потерял счёт минутам. Он вздрогнул, только когда на плечи легли чужие ладони. Не испугался — разозлился. Знал же. Нахмурился, рывком выдернул наушники и обернулся. Перед ним стояла девушка, чьё декольте попадало в поле зрения раньше лица. Но Саша и так узнал её мгновенно. — Чего? — сухо спросил он. — Привет, говорю, глухомань, — радостно выпалила Кристина, откидывая кудри назад и обходя скамейку. — Чё пропал? Я тебе вообще-то писала. Саша машинально смахнул шторку уведомлений: семь сообщений за час. Видимо, Кристине было проще прочесать весь район и выцепить его лично, чем дождаться ответа. Он ведь не нарочно её игнорировал. Ну… в этот раз точно. Девять лет в одном классе и общая беда год назад их вроде сблизили — если это вообще можно назвать дружбой. Долгое время общались только онлайн: её парень-ушлепок его терпеть не мог. После Нового года — неожиданно близкого — начали ладить и видеться вне школы, но после выпускного всё снова откатилось к сухим перепискам. Саша продолжать не горел: она ушла в колледж, он остался в десятом. Для него дороги разошлись, для неё, видимо, — нет. — Не заметил, — отмахнулся он. — Ты как меня выследила? Район хоть и компактный, но застроен так плотно, что даже навигатор тут начинал сходить с ума. Тем более сейчас Саша ушёл прилично далеко от своего дома и… Чёрт. Забрёл прямо в её квартал. — Умник, — фыркнула Кристина, пристраиваясь рядом на скамью. — Ты если идёшь куда-то без цели, то обязательно оказываешься здесь. — Что хотела? — Да блин, увидеться. Ты вон подстригся наконец — даже следа не осталось от синих волос. Саша хмыкнул и привычно взъерошил затылок. Почти год он резал эту серость ярким цветом, а теперь состриг кончики — последние напоминания о тех временах и о человеке, который его красил. Ехать в лагерь болотным чудищем не хотелось, да и месить летнюю жару с прилипшими к шее прядями — удовольствие сомнительное. — Ага. — Хотя тебе шло. Ты синий, Адам — красный… Помню, как у тебя тот пигмент забрала и тоже концы выкрасила. Вообще не вымывался. Я в шоке с твоей шевелюры, Саш. Вечно дыбом стоят, как ты их только расчёсываешь? — Угу. — О, кстати! Слышал, что Юра уехал? — вылетело это, и глаза её азартно блеснули. Первая мысль была короткой и предсказуемой: «Да и пошёл он нахуй». Ни имени, ни воспоминаний об этом подонке с хрупким эго Саша слышать не хотел. Юра всегда был их точкой раздора. Пока они с Адамом лезли на рожон, Кристина держалась рядом с тем, кто диктовал правила. Юра был пустышкой, а не вождём, но Кристина боялась его настолько, что полтора года торговала свободой за иллюзию защиты. Как бы она ни пыталась потом прибиться к их «подполью», для Саши она навсегда осталась по ту сторону баррикад. Тогда, ослеплённый борьбой, он так рвался доказывать право на жизнь до крови и ломоты в костях, что не заметил главного — как эта война сожрала Адама. Юра мнил себя победителем, ровно пока Саша не снёс его систему до основания. В извращённой иронии это общество, которому он бросал вызов, его приняло, а Юра стал никем. Кристина говорила об этом с облегчением, но Саша понимал: радоваться тут нечему. — И что с того? Мне типа прыгать от счастья? — сухо бросил он. — Не знаю, думала, тебе понравится новость. Официально он уехал поступать в шарагу в другой город. Тупо, скажи? Кто в здравом уме свалит из мегаполиса в задроченный областной центр ради какого-то ПТУ? — Может, он слишком тупой, чтобы его взяли здесь, — равнодушно предположил Саша. — Ага, конечно. Я тебе скажу почему: потому что он лох. Год назад метил в главари, хотел «держать район», а в итоге скатился так, что его боятся разве что малолетки. После такого не отмываются. Тем более… — она замялась. — Короче, он же у нас ярый гомофоб. А на деле — «огонь по своим». Адам был прав. — В том, что Юра гей? Адам в этой теории даже не сомневался. Даже не в ориентации Юры, а в его скрытой, болезненной одержимости Сашей, и тогда ненависть к Адаму раскладывалась здесь как чистая ревность. Раньше Юра видел в Саше своего — Адама же он с восьмого класса клеймил «пидором» просто за то, что тот всегда был рядом. Юра завидовал всему, а Саша видел это и не сомневался, что тем поцелуем на вечеринке он пытался сбить его авторитет, приклеить клеймо и спустить псов. Адам же настаивал, что Юра просто проверял «своего» на вшивость. Он даже набросал фанфик об этой скрытой влюблённости, и самое жуткое — текст выглядел чертовски правдоподобно. Только Саша не верил: слишком удобно получалось. — Ну да, — продолжала Кристина, не замечая, как Сашу начинает подташнивать. — Я долго не втыкала, что не так. Мы с Юрой то сходились, то расходились. Он не романтик, конечно, но страсть… какая-никакая была. А потом Адам мне написал… «Крису. Он писал Крису», — машинально поправил её про себя Саша. Этот обман он не собирался прощать никогда, даже мысленно. — …о том, как Юра к тебе относится. И на той вписке, когда ты футболку скинул — он же чуть не сидел облизывался, глаз не сводил. А после вашего с Адамом поцелуя вообще стал как обиженка. Тогда я и поняла: Юре не нравятся девушки. Ну, то есть спать он с ними может, но они ему противны. Наши отношения были тупо по расчёту: мне нужна была защита, а ему — статус, чтобы все видели, что он мутит с «крутой тёлкой». И всё. Она скривилась, словно почувствовала на языке горечь. — Секса не было — меня просто трахали во всех позах, в любое время, как халявную давалку. Сплошные эмоциональные качели. Это недавно такое слово вычитала, прикинь? Короче, он просто не знал, что можно трахать не девушек. Другой картины мира в голове ноль: боялся лишний раз коснуться пацана или выдать что-то похожее на флирт — всё же сразу «по-пидорски». Зато все пацаны вокруг — красавчики, Аполлоны, а бабы — уродливые, жирные шлюхи. Думаю, даже когда он со мной спал, представлял кого-то другого. Может, тебя. — Блять, — выдохнул Саша, взглядом посылая её за подснежниками. — Ну, короче, я думаю, он поехал строить новую жизнь. Может, найдёт себе парня наконец. Для Саши это всё равно звучало притянуто, но Кристина не такая уж дура, какой кажется, чтоб не собрать пазл, так что спорить не стал. Да и какая разница? Уехал — и хер с ним. Если ещё год назад районом заправляли «правильные пацаны», то теперь их банда распалась и без их «лидера» в этой пролетарской дыре станет точно тише. «Уехал бы ты год назад, Адам остался бы жив», — вскользь подумал Саша. Кристина стояла перед ним, заведя руки за спину и перекатываясь с пятки на носок. Она улыбалась так широко, что на щеках проступили ямочки, а голубые глаза невинно хлопали ресницами. Она смотрела выжидающе, будто и правда ждала, что он пустится в пляс. — Ну и? — невозмутимо спросил Саша. Энтузиазм Кристины тут же поугас. Она выпрямилась и нервным жестом заправила волосы за уши. — М-да, вижу, ты не в духе… — демонстративно цокнула она. — Ладно, я вообще-то по делу. Кристина навалилась на Сашу всем корпусом, притираясь к плечу и обдавая запахом ягодных духов. Кончики её локонов рассыпались по его запястью. Саша рефлекторно дёрнулся, но так и не сдвинулся с места. — Ты завтра едешь в лагерь? Саша нахмурился и выдал из себя глухое, полное подозрений: — Да-а-а… — О, ура, супер! — Кристина радостно сжала кулаки. — Я тоже еду. «Сука…» — единственное, что пронеслось в голове. И говорит же, зараза, в последний момент; удивительно, как не растрепала только? — Ты же не ездишь по лагерям. — Ну вот именно что не езжу. А пора бы, — Кристина улыбнулась, словно заранее прочитала его реакцию. — Я уже школу закончила, но каждое лето гнию в городе. А про этот лагерь рассказывали так, что я до последнего не верила: неужели это всё тот самый Саша Савченко, которого я знаю с шести лет? И ещё эта ваша история знакомства с Игорем… Про роман Игоря и Аси я вообще молчу. Лагерь изменил тебя. Ты уехал чёрствым интровертом, косящимся на любого в радиусе двух метров, а вернулся бойким, компанейским парнем, с которым не то что в курилке рядом стоять хотелось, а и дружить. Я тоже так хочу, понимаешь? Найти нормальных людей, почувствовать себя подростком и выцепить хоть каплю этого «беззаботного детства», пока окончательно не скатилась до уровня гопников, с которыми общаюсь. Тем более Адам рассказывал ещё про тот лагерь, когда к тебе приезжал, а Адаму я верю. Вот я и подумала… Саша смотрел на неё, не веря собственным ушам: день, который и так катился к чертям, только что официально пробил дно. Кристина заявляет о поездке в лагерь, и звучало это как приговор. Даже хуже приговора. Потому что это же Кристина. Наедине она ещё могла казаться ироничной, но стоило на горизонте появиться компании, как включался режим громкой недалёкой стервы, флиртующей с любым столбом. Кристина привыкла использовать людей как расходный материал, без колебаний меняя «друзей» на личный комфорт. Никаких принципов — одна голая адаптивность. Ей бы подошёл отель «только для взрослых» где-нибудь за границей, а не лагерный режим с его запретами и пионерами-хлюпиками. Три недели под одной крышей означали только одно: пока ровесницы будут краснеть от взглядов, Кристина, имея за плечами десятки «историй», хладнокровно выберет цель и возьмёт своё. И самое скверное — она прицепится к Саше намертво. Подруг она не заведёт, а роль её «группы поддержки» висела над ним ночным кошмаром. Саша ехал в лагерь, чтобы обнулиться — прожить эти три недели для себя и друзей, без городских сплетен и лишних якорей. Но Кристина рушила всё. Она была тем самым куском города, от которого он так отчаянно пытался сбежать, а её присутствие превращало долгожданную свободу в очередную обязаловку. Это было главным табу. — Молодец. А от меня ты чего хочешь? — Ну блин, мы же вместе будем. Я про лагеря вообще ничего не знаю. Может, получится поселиться с Асей… Саша усмехнулся. Если Кристина окажется в одной комнате с девушкой Игоря — это будет ядрёная смесь, без шансов пережить первый же день. Хотя, зная Асю, она Кристину даже на порог не пустит. — Попробуй. — Да не бойся, не буду я тебя задалбывать, — она ободрительно толкнула его в плечо. — Наоборот, хочу новых друзей завести. — Ладно. — Я просто спросить хотела… Ты с отцом на машине едешь? Ага, ещё один пассажир нарисовался. — Нет, я на маршрутке, один. — А Игорь?.. — Он с Андреем и его родителями. — А как же ты? Там же вроде предки нужны. — Ну, по правилам — да. Но на деле нужен любой, кто поставит за тебя подпись. Хоть алкаш с помойки. Мы вот с Игорем — паразиты. — А меня возьмёте? — с надеждой выдохнула она, умоляюще хлопая длинными ресницами. — Это ты родителей Андрея проси. А учитывая, что они тебя в глаза не видели, лучше бери своих и не парься. — Не, маман в шесть утра с кровати не соскребёшь, а батёк прибьёт меня раньше, чем будильник пискнет. Так что я лучше сама. Тем более я фартовая, может, родители Аси помогут. Они-то меня знают. «Ага, знают, — отметил Саша, вспоминая тот Новый год. — В стельку пьяную, орущую на всё футбольное поле и отчаянно пытающуюся повалить в снег парня на полторы головы выше себя. Отличные рекомендации, вся семья Аси осталась в глубоком шоке». — Ну-ну, — фыркнул Саша. Кристина ещё что-то порассказывала фоном, а затем, явно довольная собой, умчалась собирать вещи. Своей вечной экспрессивностью она неизменно вызывала у Саши мигрень, но он давно привык и к ней самой, и к мысли о том, что грядущие три недели выдадутся крайне «весёлыми» как для него, так и для всей компании. С Игорем пересеклись спустя пару часов. Тот заметно отмяк, сменив колючее напряжение на ленивую тоску, и с братом не разговаривал. — Здарова, Сань, — Стас одобрительно впечатал ладонь в его плечо. — Ну что, как жизнь молодая? — Потихоньку. — Чё хмурый такой? Будто не в лагерь завтра едете, а на зону отчаливаешь. Я бы сейчас всё отдал, чтобы свалить в «Лесной», а не вот это всё разгребать. Стас дежурно светил улыбкой, но за этим фасадом отчётливо читался надлом. Его жизнь пошла под откос куда круче, чем у Игоря, — сомнительная «привилегия» старшего. Просто его проблемы уже перешли в разряд взрослых, а Саша с Игорем на его фоне так, мальки в мутной воде. — В лагере и расслабимся. — Тоже правильно, — усмехнулся Стас, задирая подбородок. Игорь, зажатый посередине, по-хозяйски закинул руку Саше на плечо и чуть притянул к себе, почти касаясь губами уха: — Я что-то пропустил? Ты сам не свой. Саша дёрнул углом рта, сдерживая сухое раздражение. — Кристина в лагерь со мной едет, — холодно отрезал он. — С нами. Глаза Игоря округлились, губы превратились в бескровную нить. Саше и добавлять ничего не требовалось — у того и так лицо с субтитрами. В супермаркете убили около часа. Саше было плевать на этикетки — он готов заливать в себя всё, что горит. Игорь мучительно выкраивал копейки, а Стас ядовито браковал каждую позицию из-за качества. Если бы корзину собирал Саша, они бы уложились минуты в три. — Давайте активнее, а то сейчас мой паспорт развернётся и уйдет домой, — проворчал Стас, барабаня пальцами по тележке. — Для профи без стажа ты слишком много пиздишь, — огрызнулся Игорь. Стас мгновенно заткнулся, и тележка наполнилась по инерции. Навьючили рюкзаки, дошли до Саши и быстро перебросили закупки в тамбур. Игорь с братом, заметно полегчав, двинули к себе. Саша даже выдохнул при виде этих методично расставленных у стены бутылок. Пей он в одиночку — хватило бы дня на три, чтобы вообще не переступать порог родительской квартиры. Но переступил. В квартире стояла вязкая тишина. Саша беззвучно дошел до родительской спальни. Сквозь щель он увидел мать: она лежала поверх одеяла в домашнем, на плечах темнел его пиджак. Рядом, кровати и на полу, валялись два полупустых альбома, которые она последние пару лет усердно набивала снимками. Один из них замер у неё на груди, придавливая к постели. Она смотрела в потолок. Глаза сухие, неподвижные — будто сил не хватало даже моргать. Саша застыл. Минуту он просто слушал её рваное дыхание, раздумывая, не свалить ли по-тихому, пока не засосало в этот омут. Но стоило качнуться назад, как тишину вспорол безжизненный голос: — Эй. Ты пьяный. Она утверждает? — Абсолютно нет, — настороженно отозвался он. — А ты? — Абсолютно да, — не отрываясь от потолка, выдохнула она. — Зайди. Саша сдержанно выдохнул и шагнул в спальню, прикрыв дверь. Он не пытался угадать, чего ей надо. Просто стоял, пока она изучала трещины на побелке. — Знаешь, я семнадцать лет прожила с человеком, а фотографий у нас и нет. Точнее, у меня нет. У нас не было свадьбы, не было вечеринок. Друзей тоже не было, понимаешь? Никаких застолий. Мы не ездили на отдых. Чёрт, да я даже на море не была ни разу, а мне тридцать четыре. Представляешь? Саша коротко кивнул. — Нихера ты не представляешь… Что это за жизнь такая, Саня? Когда не видишь ничего, кроме этой безнадёги да бетонных коробок за окном? — Всегда есть выход. Почему ты считаешь, что это конец? Тебе только тридцать четыре, это молодость. Ещё столько всего впереди. Слова падали с глухим звуком пластика. Мать не слышала этих дежурных утешений — они разбивались о её апатию. — Я и забываю, что это я нигде не была. Ты-то со своими соревнованиями всю страну объездил. В Европе был, да? На море вечно катался, в лагерь вот ездишь, — она осеклась. В воздухе запахло жгучей ревностью матери, чей ребёнок увидел мир, пока она гнила в четырёх стенах. В ней заговорила та девочка, у которой когда-то отобрали всё. Она не выдержала: — Блять, уйди. Не беси меня. Просто уйди. Саша в тут же отступил в коридор. Сейчас её лучше не трогать. Пусть пластом лежит в своей хандре, пока не соберёт себя по кускам — это безопаснее, чем если она начнёт кидаться на людей или решит навредить себе. Игорь когда-то объяснял, что именно в таком состоянии люди и кончают с собой. Саша не понимал, как это работает физически, но Игорю верил на слово. Оказавшись в своей комнате, Саша прислонился спиной к двери и наконец выдохнул. Вроде пронесло. Пока без трупов. Катя забилась в угол кровати, раскрашивая что-то на планшете. Стоило ей увидеть брата, как её прорвало: — Почему ты ушёл?! — голос сорвался почти на визг. — А если бы мама… — Не «если бы», Катя, — Саша отрезал жёстко. — Она наш родитель, а не мы её. Ты должна это запомнить. Она взрослый человек, мы — дети. Мы не обязаны её контролировать или пасти. Ты — в первую очередь. — А ты? — не принимала она этот холодный довод. — Я тоже. Я ушёл, потому что ей нужно, чтобы её не трогали. — А я долго-долго сидела в коридоре! Я охраняла её! И потом ещё… Саша молча опустился на корточки перед ней, заглядывая в эти наивные, остекленевшие от испуга глаза. — Катя, слушай меня. Завтра я уеду. Не на вечер, а на три недели. Меня не будет за стенкой. Ты останешься здесь с мамой одна. Может быть, придёт отец — забрать вещи или еще по каким-то взрослым делам. Но важно другое: мама сейчас будет разной. Ей будет паршиво, она будет выть, лежать бревном на кровати или глушить вино. Это всё не страшно. Это можно перетерпеть. Поняла? Саша чеканил слова, вбивая их ей в подкорку: — Но! Слушай внимательно. Если мама вдруг начнёт вести себя совсем странно или если тебе станет по-настоящему страшно — ты сразу берёшь трубку и набираешь «один-один-два». Запомнила? Это важнее всего. Не надо на неё орать, не надо пытаться её утешить или реветь рядом. Просто звони. Если ты любишь её — ты сделаешь именно так. Катя выдала неуверенный, ломаный кивок. Саша поднялся и выудил с полки чистый лист. Маркер скрипнул, выписывая жирные цифры: «112». Он тут же содрал кусок двухстороннего скотча и влепил листок на стену прямо над кроватью сестры. — Вот. Чтобы маячило перед глазами. Всегда звони сюда, если что-то пойдёт не так. — Хорошо, — она мелко, затравленно закивала. — Но всё будет в порядке, — добавил он тише. — Мама справится, я уверен. Ей просто нужно время переболеть.