Глава 1. Психиатр

Я испугался, потом привык. Никто, кроме них, не играет со мной. Да, у меня не хватает улик. Только голоса за моей спиной.

Дайте танк (!) — Бесы

***

— То есть… Как? — слышу я из-за двери голос Анфисы. — Так сразу? Новенькие же обычно приходят в начале года! — Да, — вздыхает психиатр. Судя по голосу, качая головой. — Однако Юре сейчас необходимо как можно быстрее влиться в коллектив. Эта необходимость есть уже чуть больше месяца, и с каждым днём всё растёт. Больше это откладывать нельзя. — Не знаю, — Андрей, видимо, хмурится. — Так и так, ему придётся очень тяжело. Он ведь с той аварии ни разу… — тут он замолкает. — Ни разу не общался со сверстниками, — заканчивает за него психиатр. — Да, я в курсе. И это ещё одна причина… Я вздыхаю, не дослушивая, и смотрю на Олю. Та грустно улыбается, сильнее припадая ухом к двери. Опять неправда. Вечно эти взрослые врут. Я общался со сверстниками после аварии. У меня даже есть друг. Подруга, точнее. Как сейчас помню — просыпаюсь я в реанимации, а вокруг меня врачи. И Оля. Без белого халата, который дают на входе в отделение, что сразу меня зацепило. Я тогда почти сразу понял, что она моя сестра — иначе… Кто? Подруга? Так почему её родители так просто отпустили её со мной? Спустя примерно месяц мы с Олей вышли из больницы, откуда практически сразу попали к Анфисе и Андрею. Они были не против Оли… Но и не за. Не замечали, как и все вокруг. Сначала меня это дико бесило, и я с криками и со слезами пытался доказать им, что вот она — Оля, собственной персоной. Но как только заходила речь о моей подруге, как из глаз Анфисы начинали лить слёзы, а Андрей вздыхал настолько тяжело, будто его придавило гигантской бетонной плитой. Вскоре я понял, что об Оле лучше ни с кем не говорить. В её существование отказывались верить не только мои опекуны, но и психиатр, найденный ими, и другие взрослые. Тогда я решил больше никогда не упоминать о ней в разговорах — теперь она была как призрак, слонявшийся со мной повсюду. Зато наедине мы беседовали обо всём на свете — от футбола до космоса. Слушать Оля умела здорово — никогда не перебивала, и смотрела в глаза. Обычно я ненавижу, когда смотрят в глаза — сам я живу, уставившись в пол, к тому же отрастив достаточно длинную чёлку; мне заглянуть в глаза нужно постараться. И это я позволяю только Оле — её взгляд единственный не вызывает у меня отторжения. Да и лицо в принципе. Кроме Оли, Анфисы и Андрея я лиц не различаю и не запоминаю. Даже наших родителей не помню. Вернее, помню не совсем. У мамы были тёмно-русые волосы, совсем чуть-чуть отдававшие ранней сединой. Папу я помню хуже, но предполагаю, что у него, как у Оли, волосы светлые и кудрявые. Больше не помню практически ничего. Наконец опекуны заканчивают разговор с психиатром — и мы с Олей спешим отпрыгнуть от двери. Успеваем сесть, где сидели, в самую последнюю секунду — когда они вышли, я только успел притвориться, что очень заинтересован книгой «История Солнечной системы: от рождения Солнца до наших дней» — подарком Андрея на Новый год, который я пропустил в коме. Молча мы вчетвером доходим до машины. Когда выезжаем с паркинга, Андрей начинает, по его мнению спокойно, а на самом деле — еле сдерживая лёгкую панику: — С понедельника ты будешь ходить в школу. Мария Ивановна (допустим, так звали психиатра — нормальное её имя я так и не запомнил, ровно как и лицо. Только туфли — ярко-алые, которые, казалось, видно с Луны) сказала, это необходимо. Я киваю. — Там будут ребята, — добавляет Анфиса с такой интонацией, будто я пятилетний ребёнок, которому объясняют, что котята не едят морковку. — Твои ровесники. Снова киваю. — Они будут к тебе присматриваться, — продолжил Андрей. — Будут испытывать на прочность. Может, будут даже смеяться. Киваю. — Обещай, что если что-то такое произойдёт, ты обязательно расскажешь нам. И опять киваю. Но это не значит, что я дал обещание — раз они врут насчёт Оли, то и я буду врать. Даже если меня будут угрожать закрыть в шкафу до конца четверти. Может, так даже лучше. — И ещё, — голос Анфисы чуть дрогнул. — Та девочка, про которую ты говорил… — Оля, — перебил её я. По коже пробежал холодок. Опекуны редко первыми начинали разговоры об Оле, а потом обязательно стремились их закончить. С психиатром мы какое-то время говорили про неё — но после второго приёма он позвал опекунов на разговор, выдал им какие-то таблетки, которые я благополучно выкидывал в окно — случайно заметил на упаковке слово «антипсихотичный» и обиделся — а в следующий раз он не задавал о ней никаких вопросов. А я сам не рассказывал. — Да, Оля… — я почувствовал, как Анфиса сжала зубы. — Дети в классе… Могут не понять твоих рассказов о ней. Так что пообещай — никому ни слова об Оле. Я кивнул. — Пообещай, — Андрея мой ответ почему-то не устроил. — Вслух пообещай. Вздохнув, я цежу: — Обещаю. Что никому не расскажу об Оле. Устроит? Устроило. И мы поехали в пиццерию — отпраздновать начало моего первого после аварии опыта в школе. Там незаметно утаскиваю со стола пару кусков и передаю их Оле. Официант косится на нас, я это чувствую — но ничего не говорит. Этикет не позволяет. Дома мы были поздно. Анфиса и Андрей пошли спать почти сразу же. И не заметили, как я тихонько стащил телефон Анфисы и, включив режим «Инкогнито», набрал там сначала просто «школа», потом «школа фото». «Выглядит мило» — отметила Оля. Наконец я забил в поисковик: «школа люди». Нажать клавишу «шифт» я так и не решился. Вдруг накатило осознание — вот школа, а вот я. А вокруг — люди. Которые будут коситься, обсуждать за спиной. Будут думать, что я ненормальный. Я стёр запрос и, незаметно вернув телефон, ушёл к себе в комнату. Свернулся на кровати в калачик, даже не расстелившись. Оля села рядом и погладила меня — ещё одно действие, которое позволяется только ей. Ненавижу, когда меня трогают. Пусть даже и с добрыми намерениями. До начала четверти оставалось три дня. Я должен, я просто обязан за эти три дня придумать, как выжить в школе.