У Митрим. Ириссэ

      «Не показывай своих чувств».       Ириссэ знает, как это звучит: «Не показывай ему, что у тебя бьётся сердце. Что ты дышишь, тоже лучше скрыть. Не трать силы. Не моргай. И пусть сама жизнь в тебе замрёт».       В Амане можно было злиться, беситься, ругаться изобретенными дядюшкой Феанором идиомами на самого дядюшку и на несносных кузенов.       И во льдах Хелькараксэ — тоже. Но ругательства звучали тише, а вот хруст льда все громче. Особенно страшно для Ириссэ он затрещал под Эленве.       Мгновение. Только на вдох. А вместо выдоха уже черная полынья. И ругательства изморозью застыли на сердце. Эта ненависть и вина — на века. Навсегда, пока бьётся сердце. За вытянувшегося на снегу убитого горем Турьо, за Итариллэ, дрожащими ручками обнимающую ее, Ириссэ, шею. За тихий виноватый шепот Финьо:       — Не смотри.       Он тогда развернул ее к себе, и Ириссэ на мгновение испугалась — волосы брата стали седыми. Потом поняла — это иней.       — Семь мечей в ваши глотки, — срывается проклятье с губ. Ненависть из замороженной камеры сердца выплёскивается в кровь, разбивая стенки сосудов. Ириссэ проиграла борьбу с чувствами. И Турко, застывшему в шагах восьмидесяти от нее, это должно быть прекрасно видно и слышно.       Темно. И холодно. Митрим за грядой ив сонно шепчет сказку ветру. Ириссэ, сдаваясь собственному гневу, думает, как утопит кузена в этих самых водах и сослужит вала Ульмо добрую службу.       Трогает коня, сокращая дистанцию между ними. Турко стоит, как вкопанный. Чуть светятся в темноте светлые волосы. Под черным плащом топорщатся ножны.       Ириссэ, дабы показать кузену, что ему совершено не рады, вынимает из колчана стрелу. Зажимает в кулаке. Пустить ее из лука легко. Но хочется проткнуть горло самой. Ощутить, как по пальцам побежит горячая кровь. Кровь, не знавшая льдов, не знавшая леденящей ярости.       Турко усмехается, замечая это движение, и расслабленно опускает плечи. Ириссэ задыхается от возмущения: он нагло пришел на их берег и ничего не боится?!       — В самом деле, думаешь, что уйдешь отсюда живым?       Голос звучит громко в ночной темноте. Вспархивает с ветвей разбуженная птица. Ириссэ позволяет коню сделать ещё несколько шагов вперед.       — Я пришел поговорить.       Эти три простых слова из уст Тьелко звучат слишком обыденно. Ириссэ с досадой внутри себя чувствует, как он за первые мгновения их разговора уже навязал свои правила: не он едет к ней, а она к нему; не он обороняется, а она держит стрелу; не он обескуражен речами, а она.       Морготов кузен! Он слишком хорошо ее знает и чувствует, чтобы действовать наугад. Он просчитал каждое свое слово, он подготовился, прежде чем ехать сюда. А теперь делает вид, будто им движет порыв.       — От имени кого?! — насмешливо восклицает она и тут же раздражается на себя. Турко слишком много чести, чтобы она отдала ему хоть каплю своего гнева. Он недостоин. Червяк. Всего лишь третий.       «И самый противный», — признается искренне. Сердце снова собирает всю переполненную яростью кровь и замирает.       Турко это чувствует. Ириссэ не нужно наблюдать за его глазами и лицом, чтобы понять — кузен выучился читать ее, как открытую книгу.       — От своего имени. Говорить с тобой, как с сестрой.       Ириссэ задыхается.       — Сестер не предают, сжигая корабли!       Турко не отводит взгляда, но смотрит без обычной самоуверенности. На мгновение чудится — даже с грустью. Но молчит. Не возражает и не оправдывается.       — Нам не о чем с тобой говорить. Уезжай.       Последнее звучит устало. Слишком много боли примешивается к ярости внутри, чтобы выплеснуться. Боль вязкая, всё стягивает к сердцу.       — Я пришел поговорить, — упрямо повторяет он и трогает коня, сокращая дистанцию между ними. — Выслушай меня, Ириссэ.       В его голосе нет капризной настойчивости. Только непоколебимая твердость. Он говорит, как правый. И Ириссэ это начинает раздражать. Опять. Снова.       Было бы для них обоих лучше, если б Турко сыпал колкостями и смотрел свысока. Так легче держать гнев внутри. Легче презирать. И сыпать ответными колкостями.       — Я знаю, что ты винишь меня во всех бедах, что...       Она перебивает, фыркая:       — Не одного тебя. Тебя и твоих братьев. И вашего отца.       — ...во всех бедах, что случилось с вами в Хелькараксэ.       Он договаривает это как наставник, учитель, пытающийся научить элементарному неусидчивую принцессу.       — Но вы сами решили идти за нами.       Ириссэ предупреждающе вскидывает руку со стрелой и дистанция сокращается между ними ещё на несколько шагов.       — Не смей... — воздух в лёгких стремительно заканчивается — она слишком обескуражена и раздражена подлостью, с которой Турко уходит от своей вины. — Не смей... Твой отец звал нас за собой против Моргота. Мы доверились. Мы заключили договоренность. А вы!..       Турко вскидывает голову, и Ириссэ торжествует: наконец-то кузен перестал строить из себя недоступного и мудрейшего.       — А мы решили, что такие союзники, как Ноло и Арфинвэ нам ни к чему.       И имя отца летит к копытам лошади так просто и с таким презрением, что терпеть больше нельзя.       Ириссэ бьёт лошадь пятками. Дистанции больше нет. Они дышат друг другу практически в лицо, и носа касается запах костра, сырой земли и крови. На мгновение Ириссэ отвлекается от злости, вдыхая этот аромат.       В Амане Турко неизменно пах мягкой шерстью Хуана и полевым разнотравьем. А здесь — кровь. Больно.       Больно, что и она не благоухает лучшими маслами Йаванны и благовониями ваниар.       И ещё больно, что он, третий, смешной, высокомерный, приехал и думает, что сможет выдержать ее гнев.       — Что же ты тогда хочешь теперь? Нам не о чем говорить! — и собственные ногти больно впиваются в ладонь, сжимая стрелу.       — О нас...       И насколько первые слова Турко в этой встрече были простыми, настолько же эти — многозначительными.       Ириссэ едва заметно дёргается. Сердце начинает быстрее гонять кровь, смешанную с яростью и болью. Примешивает растерянность. И ещё что-то. Щемящее. Из-за чего можно легко всё забыть и простить.       Турко все видит. И Ириссэ тоже. Например, как дёргается кадык кузена, а пальцы в перчатке сжимают повод. Он взволнован. И его волнует совсем не ярость почтенной родственницы.       — Нет «нас», — отрезает Ириссэ, переборов свою минутную слабость, — так и передай это своему брату. Окончена дружба. Вы ее сожгли вместе с кораблями.       Турко усмехается.       — А я думал, льды тебя изменили...       Она смотрит сверху вниз на него.       — Тебя балроги тоже ничему не научили.       Молчание. В свете высоких звёзд лицо Турко бледнее и прекраснее обычного. Глаза спрятаны под длинными ресницами, кажутся грустными. Но разве будет Телькормо грустить по кому-то, кроме своих незабвенных конечностей и волос, кои ему пощадили и оставили пока в целостности?       Ириссэ усмехается и отворачивается.       — Вот и поговорили.       Но уезжать не хочется. Ириссэ думает, что это невымещенный гнев душит, и, повернувшись, бьёт кузена наотмаш по щеке. Тот не закрывается. Не перехватывает руку.       — Я недоговорил.       Словно эта пощёчина даёт ему понять, что теперь Ириссэ безобиднее домашней кошки, несмотря на стрелу в руке.       — Я всё сказала.       Турко ловит за локоть, крепко сжимает, но Ириссэ терпит, не шипит, хотя обязательно будет синяк от его пальцев.       — Не заставляй меня жалеть, что я приехал сюда...       И в этих словах — океан смысла.       Ириссэ не глупая, понимает сейчас, чего стоило Турко перебороть себя, домыслы гордыни и самолюбия, и приехать. Приехать, чтобы только выслушать от нее упрек.       — Я не звала тебя, — усмехается, возвращая гадкое чувство переложенной вины, как ранее сделал он. — Ты очаровался, теперь разочаровывайся.       В Амане Турко бы не стерпел. Пришпорил бы коня и ускакал. Но балроги, видимо, научили ценить любящих. И он стоит на месте. Смотрит, очень внимательно, в самую душу смотрит. Глазами говорит то, на что язык не поворачивается.       Сердце пропускает удар и вся кровь, смешанная с горечью и яростью, бьёт Ириссэ в голову от этого взгляда.       — Турко... Шепчет, роняя стрелу, сдаваясь чувствам, но уже не гневу, а нежности.       Она-то думала, что во льдах сердце замёрзло. Но это была лишь ледяная корочка, которая лопается.       Лопается от нетерпеливого, жадного поцелуя. От крепких собственнических объятий Тьелко. От горячего шёпота:       — Ириссэ... Желанная...       Его слова растекаются по телу истомой, кружат голову, отнимают воздух.       Оба оказываются на траве. Снова нетерпеливые, угловатые, жадные, полные горечи, жалости, тоски поцелуи. Она замёрзла во льдах. Он слишком долго был трезвым на посту.       Пальцы путаются в волосах, тяжёлое дыхание обжигает. Мир за гранью светлых глаз перестает существовать.       Ириссэ, чувствуя, как часто бьётся сердце, как все тело колотит дрожь, прижимается крепче к Турко. Он сейчас не брат. И не муж. Он воздух, земля, вода. Он жизнь её.       Ещё несколько долгих поцелуев. Их ничтожно мало для того, чтобы выразить и десятую долю того, что на сердце творится. Чтобы напитать другого силой и духом. Но чересчур много для кузена и кузины...       Ириссэ отстраняется первой. Смотрит, обхватив лицо Турко ладонями, в светлые глаза и молчит. Слова не нужны.       — В другой раз...       И целует в лоб, вдыхая ещё раз запах боли и крови.       «Никогда».       Он целует ее пальцы, легко касаясь кожи губами. Выпрямляется, поднимает с земли. Ириссэ молчит, хмурясь.       Слишком много между ними всего: Митрим, глупость, гордыня, родство.       И, не желая ещё больше травить сердце горечью, просит:       — Уходи. Скорее.