У Митрим. Турко

      Этот берег кишмя кишит дозорами дядек и кузенов.       Турко усмехается, когда оказывается на середине брода: его присутствие даже не обнаружили. Вспоминает свои опрометчивые слова, чуть было не испортившие все дело: «Такие союзники, как Ноло, нам ни к чему», и согласно кивает.       Пусть у Второго и Третьего дома больше сил. И пусть сейчас Нельо болтается, прикованный, на вершине скалы. И пусть отца больше нет. Первый дом никто и ничто не сломит и не заставит отступить.       «Без вас победим».       Неприязнь к дяде Ноло пересиливает стратегическое мышление. Турко усмехается, вспоминая злополучный пир у деда. Отец прав! Прав... Им не нужна помощь родственников.       Конь, фыркая, пробирается через камыши, и Турко оборачивается назад, на огромное чёрное зеркало водной глади. Мгновение тешит себя мыслью, что на противоположном не видном берегу стоит Ириссэ и напряжённо всматривается в ночь, гадая, добрался ли он до своих.       Но только мгновение. Потому что мысль об Ириссэ рушит все опоры в голове.       Турко стискивает зубы и кулаки от звенящего в ушах: «Сестер не предают, сжигая корабли!»       Щеки обжигает. Но это ниже достоинства — оправдываться тем, что ты спал, когда отец отдал короткий приказ.       Он стряхивает с себя воду, выбравшись на берег — хочет оставить в воде Митрим всё, что было в Амане: «Как это удобно — отделаться от прошлого. И от всех упреков, от всей вины».       Они вышли тогда впятером навстречу, не испуганные, но настороженные. Руки держали на мечах. Позади тихо дышали верные.       Турко не смотрел на Ноло и Финдэ. Жадно искал глазами лицо Ириссэ, а она стояла за плечом Турьо, и плащ на ее плече странно топорщился. Только через мгновение Тьелко понял, что она держит ребенка на руках.       «Неужели?»       Темнота и лёд в глазах кузена подтвердили правильность мысли — с Эленве что-то случилось.       Они, пятеро, не считали себя неправыми. Отец принял стратегическое решение. Его исполнили. И желание идти по льдам Хелькараксэ — ничто, как собственная воля кузенов и дяди Ноло. Турко подумал об этом тогда и усмехнулся.       Кано сделал шаг вперёд, хмурясь. Нолофинвэ тоже. В застывшей тишине прозвучал вопрос:       — Где Феанаро? Где Нельяфинвэ?       Ириссэ посмотрела на спину отца, потом успокаивающе погладила Итариллэ по спине и опустила ее на землю. Только сейчас Турко увидел глаза племянницы. Огромные. Испуганные. Светлые, материнские. Совсем не в породу Ноло.       А потом напоролся на взгляд сестры. Безразличный, скучающий. На кирпичную стену и то смотрят с большим интересом. Она оглядела его и посмотрела на стоящего рядом Морьо.       Сердце сжалось на мгновение болезненным страхом, что она могла не дойти. Умереть. Навсегда. Из-за того, что отец приказал сжечь корабли.       «Но ведь дошла. И это был ее выбор...»       — Предпочел купание, братик?       Сидящий на ветке Тельво весело улыбается и бросается горстью ивовых листьев, зажатых в ладони, в Турко. Тот лениво отмахивается.       Тогда Ириссэ смотрела как бы сквозь, а сегодня дала волю гневу.       «О да, прекрасная сестрица-бунтарка, я ещё не забыл твой норов и был прав», — с довольной усмешкой думает Турко. Он старательно прячет ото всех свои мысли об Ириссэ.       Неосторожный вздох — и будет не обобраться расспросов и проблем.       Торопится в шатер, гладит мимоходом Хуана и падает на ковер. На глаза, закрываясь от света маленького светильника, кладет перчатку.       Она ещё хранит тепло пальцев Ириссэ. Как и пряжка на плаще. Как и волосы. Остро, почти как огонь, он вдруг чувствует ее прикосновения по всему телу. Это одновременно и приятно, и невыносимо раздражает. Потому что — мало.       Невероятно мало её. Невыносимо. Каплей воды в пустыне жажду не утолить. Одними поцелуями не выразишь всего, что горит на сердце.       В традиции их народа и в природе эльдар любить жён и мужей долго. Наслаждаясь каждым вдохом и выдохом. Словом и взглядом.       Турко и не понимает, как можно любить Ириссэ по-другому. Спешить? Нет, никогда.       Напротив, целовать бесконечно темные пряди, шептать приоткрытым губам, как она вся прекрасна, и дышать, дышать ею, упиваться разгорающимся в сердцах огнем, как самым дорогим вином.       Чувствовать слияние духа и тонуть в нежности ее сильных рук. Слышать каждую мысль на осанвэ, каждое желание, и любить ее так, как она хочет.       Турко недовольно отпихивает Хуана и садится. Перчатка падает на ковер. К чему мечтать, если ближайшие лет сто они никуда от этого проклятого озера, из-под каждого камыша которого смотрит дозорный или враг, не денутся?!       Но закончить сладостную картинку хочется. Турко поворачивается набок, прижимает перчатку к губам, вдыхая последние сохранившиеся нотки ее запаха.       Ириссэ пахнет костром и тоской. Он думает, что в такой же черной ночи, разрезанной светом звёзд, она смотрит в потолок и молчит.       О чем она размышляет? Как убивает его, мстя за замёрзшие на щеках Итариллэ слезы? Или за то, что оторвали от дома, вырвали от привычного порядка вещей? Или за то, что так долго оба они молчали?       Турко не знает в силу жизненного опыта, что значит обладать женой. Но даже одно представление о том, какая бушующая сила в Ириссэ будет подчинена его лаской, одним словом, взглядом, прикосновением губ, обжигает.       Он глубоко вздыхает и снова выпрямляется. Открывает глаза и с разочарованием оглядывает шатер.       Хуан, хорошо чувствуя настроение и мысли хозяина, лежит у входа и улыбается ехидно, высунув язык.       Турко встает, наливает вина в кубок. Пресно. Невозможно пресно и кисло.       Глотает, морщась, и касается щеки. Она не болит (Ириссэ ударила — как комарик укусил), но сердце хорошо помнит, какая волна гнева выплеснулась в воздух вместе с пощечиной. Гнев горький, ярость горькая, а в грудь впились так, будто сотня ледяных иголок.       В Амане злость Ириссэ была острой и одновременно сладкой. Она не злилась, она язвила и отлично жалила словами, и каждый выпад входил Турко под кожу со сладкой болью уязвленного самолюбия.       Сейчас он думает, что если б не было ехидного языка Ириссэ, он никогда бы не стал заниматься риторикой.       Он и сегодня ждал сладко-острой словесной дуэли, но льды изменили сестру. И вместо десятка острых аргументов понадобилась простая честность. Довериться, показать сердце оказалось просто — как только понял, что свое жало Ириссэ оставила где-то между полыньей с Эленве и отблеском горящих кораблей.       И Ириссэ не ужалила — только прокралась под кожу с горько-терпкими поцелуями.       Сейчас они замещают Турко все вина вселенной.