Химлад. Обжигающее. Турко.

      Стихийное бедствие, представляющее из себя подданных Тингола, обрушивается на Химлад на неделю проливных пирушек и долгих совещаний. Никто не любит так долго обмусоливать сотни раз читанные пункты из договоров, как дотошные синдар. Турко их не осуждает — большая политика требует времени и внимания; но откровенно скучает, доверяя больше младшему и советникам, чем своим познаниям в тонкостях торговли.       Совет сменяются веселой охотой. Охота — советом.       Ириссэ ловит его в плен нежных, пахнущих пшеничным маслом, рук и тоскливо шепчет на ухо, обжигая и отвлекая от чтения новых предложенных соглашений:       — Мне холодно, мой государь…       Он морщится, вздыхает, ерзает и еще раз охает: болит голова от вина и нагромождения тяжелых оборотов придворного этикета, болит задница, которую он не слишком удачно отбил сегодня на охоте, болят глаза. А тут жаркая нежная Ириссэ.       — Возьми мой плащ, — трёт бровь пальцем, — он теплый.       Ириссэ молчит и отстраняется. Турко снова погружается в чтение договора, потом бьет себя по лбу.       — Прости… Я занят, — оборачивается к ней, когда Ириссэ уже выходит за дверь.       — Ничего, — улыбается она лучезарно, — пусть я и дочь Верховного короля, но в дипломатии смыслю меньше твоего. И не сержусь на тебя.       И шлёт воздушный поцелуй.       Что это наглая ложь, Турко убеждается в последний день прибывания синдар, когда замок заливает светом, смехом и музыкой прощального торжественного пира.       Ириссэ выходит к гостям позже него, и на лицах приезжих разливается благоговейное удивление и восхищение. Турко задерживает вино во рту — свет светильников и свечей в люстрах меркнет перед сиянием её глаз и одежд. В эту минуту и слепому стало бы ясно, за что Ар-Фейниэль называют Белой Леди.       Завороженно любуется её открытыми плечами и грудью, с которых под ноги сложными драпировками спадает валинорский шелк, и предвкушает момент, когда Ириссэ сядет рядом с ним. Тогда у лесных гостей не останется никаких сомнений в величии Первого дома. Так он, Туркафинвэ, будет на высоте положения (хотя куда уж выше).       Но Ириссэ нарушает и его ожидания, и протокол. Она садится рядом с советником Тингола, прибывшим во главе посольства, отгораживается от прожигающего взгляда Турко каскадом темных кудрей через плечо, и, смеясь, признается:       — Не напрасно о тонкости речей и короля Тингола, и его подданных ходит так много слухов.       Вино попадает не в то горло, и Турко кашляет в кулак, наблюдая за тем, как советник тает под взглядом Ириссэ: улыбается (как дурак), говорит ей синдарские любезности (как дурак!). Осмеливается пригласить на танец!       Наблюдая за её отточенными движениями, изящными шагами и расслабленной линией плечей, Тьелко вспоминает, как на пирах в Тирионе так же, как и сейчас, бесился. Потому что не с ним она держалась за руку, не ему улыбалась. Её незадачливых кавалеров ожидал одинаковый конец: он или затевал шутливую драку, но бил в свалке совсем не шутя, или отыгрывался на турнирах.       Курво усмехается, узнавая убийственный взгляд брата:       — Это посол…       — И пошел бы он… — Турко посылает советника в красивое темное направление к Морготу, примешивая познания в анатомии Вала.       А Ириссэ кланяется синде и кладет руку ему на плечо. Турко вжимается в кресло, и в пальцах его сгибается серебряная вилка: этот её жест исполнен невиданного расположения и нежности. И кому она дарит его?!       Вера Охотника в собственную неотразимую красоту, превосходящую всех нэри Арды, колеблется.       «Лисица!» — поджимает он губы, продолжая взглядом прожигать спину Арэльдэ, которая уводит посла в тень за колоннами. Весь пир сразу становится раздражающей тратой времени, и внимание от вкусного вина, от песен, от простого мирного уюта среди войны у порога, уходит к никчемному советнику.       Атаринкэ осторожно убирает из-под руки брата нож и ложку. Турко не замечает этого. Напряженно всматривается в фигуру Ириссэ, хорошо видную с возвышения. Она стоит к нему боком, пальцами медленно гладит высокую открытую шею, дразня: от скулы вниз к ямочке между ключиц и снова наверх, к улыбающимся губам.              Синда расстилается в любезностях её красоте, уму, и уверяет, что в Дориате все будут несказанно счастливы, если Белая леди почтит их своим визитом. Что он будет польщен погулять с ней по великому лесу. Ириссэ принимает это как должное и касается локтя посла. Отворачивает лицо — тут Турко окончательно теряет аппетит, терпение и совесть — и наклоняется к уху собеседника.       «Секрет… У них общая тайна», — эта мысль убивает всякую любезность, и Охотник угрожающе выпрямляется, готовый в эту же минуту вытолкать наглеца взашей.       Атаринкэ не дает. Удерживает, крепко сжимая локоть брата.       — Еще одно движение, и они подумают, что ты хочешь не торговый договор заключить, а развязать войну.       Турко хищно усмехается, откидываясь назад.       — Ты недалек от истины, братец.       — Они уедут с рассветом, а Ириссэ будет еще две тысячи лет припоминать тебе этот вечер, — Курво смеется и подвигает кубок, наполненный вином.       Турко пьет, не разбирая вкуса. Должность хозяина дома не дает уйти посреди торжества. Приходится сидеть и смотреть на опостылевшие синдарские лица.       «Лисица… Какая же лисица! И за что?!» — бунтует он в мыслях, видя, как Ириссэ танцует. За весь вечер она не подходит к столу и даже не смотрит в его сторону, но без сомнений очень хорошо чувствует его взгляд.       Турко горячит только одно желание: спустить с лестницы кого-нибудь из лесных лордов, а у Ириссэ выбить из головы всякое расположение к подданным Тингола.       Налив мёда в синдарские уши, она уходит, унося с собой частичку света. Дышать от этого не легче. Тьелко цедит сквозь зубы пожелание доброй дороги гостям и сбегает, прикрывшись заботой о безопасности.       Но, конечно, вместо стены — если этих послов сожрут за первым поворотом, он не расстроится — несется в покои Ириссэ, перепрыгивая через две ступеньки. Распахивает дверь так, что часть свечей задувает сквозняк, и замирает за спинкой её стула.       Она задумчиво любуется собой в большом зеркале, а на Турко бросает взгляд, исполненный смеха, удовольствия и легкой насмешки.       «И что ты будешь делать дальше?» — трепещет на кончиках пушистых ресниц вопрос.       Под пальцами Тьелко мгновение жалобно скрипит декоративный наконечник. Его он сжимает до белых ногтей, а затем отпускает и стремительным движением наклоняется к Ириссэ. Заставляет её закинуть голову назад сильнее, зарывшись пальцами в волосы и потянув на себя. Целует без нежности, и бешеный стук сердца эхом отдается от висков.       Ириссэ обнимает, тянется и притягивает к себе, пока воздух в легких не заканчивается. Льнёт, приподнявшись, горячей грудью под тонким шёлком.       Турко стискивает его у неё на спине, где шнуровка, и рвёт. Это стоит больших усилий, потому что шнурки крепкие и швы тоже.       Ириссэ придушенно вскрикивает, но Турко готов поклясться, что её звук рвущейся материи возбудил ещё больше.       — Дурак, он же из Валинора! — смеётся она, пока он, подхватывая её на руки из кресла, рывком ставит на ноги и разворачивает спиной к себе.       — Ничего, — рычит сквозь зубы Турко, — это цена, милейшая Ириссэ.       — За что?       Невинное удивление в её голосе выбивает дыхание из лёгких. По грани сознания Турко скользит мысль, что это нарочно: распалила, заставила ревновать и беситься, чтобы он сошёл с ума.       — Лисица… За посла… — стонет он, жадно и грубо целуя её шею и плечи, по-хозяйски сжимая нежные груди.       Ириссэ смеется беззвучно, трясясь всем телом. Эта вибрация отдается у Турко в мозгу таким взрывом гормонов, что он дивится, как штаны сами ещё не лопнули от его возбуждения. Крепче прижимает её к себе, оглаживая бедра. Примеривается, как бы удачнее нагнуть на кресло. А Ириссэ издевательски сообщает, дразняще потираясь о его пах:       — Он был мил, в отличии от тебя. Весьма мил и любе…       Турко разворачивает её и целует так жадно и неистово, что стукается зубами, а в пальцах остается несколько волосинок из распущенных локонов.       Ириссэ стонет и легонько отталкивает, как делает всегда, когда темп для неё слишком быстрый. Но Турко ещё в штанах (к его большому сожалению), и это трепыхание только усиливает злость.       Перехватывает тонкие руки и заводит их за голову, уронив её на постель. Выпрямляется, чтобы раздеться, и сглатывает.       Ириссэ лежит на пурпурном одеяле обнаженная, тяжело дышащая, с горящими глазами. Эти глаза на пол-лица выражают так много: злость, возбуждение, насмешку, удовольствие, предвкушение, что Турко захлестывает эмоциональной бурей супруги.       — И всё-таки синдарскому послу никогда не видеть того, что вижу сейчас я, — сообщает он с удовольствием, вытягивая ремень из штанов.       Ириссэ смеётся, закинув голову назад.       — И всё же он был мил… Турко! Ты что?!..       Тот ухмыляется, быстро связывая её руки и закрепляя ремень вокруг столбика кровати.       — Нет, он не видел и никогда не увидит подобного, — сообщает с удовольствием, отстраняясь.       Первая злость прошла. Возвращается возможность думать о более сложном, чем только про нетерпеливое сильное движение бедрами, после которого Ириссэ обычно очаровательно стонет так, что слышно на всю округу.       Она ерзает, как уж, стараясь высвободить руки, а Турко, наслаждаясь её беспомощностью, начинает понимать: всё это, с самого её появления в зале, до сей минуты — игра. Чтобы он потерял голову. Порвал платье. А на утро слуги выносили бы из покоев сломанную мебель, как уже бывало.       Усмехается, нависая над ней, касается кончиками пальцев горячей щеки.       — Вот ты и попалась… — Ириссэ ерзает под ним, — в свою же ловушку.       И начинает медленно вдумчиво целовать её.       — Турко… — шипит она, — у тебя сил не хватит…       — Ошибаешься, — усмехается он, — я ещё очень хорошо помню рожу этого посла и твои улыбочки ему… — и ласкает языком набухший сосок.       Ириссэ с придыханием стонет, ерзает сильнее, а по телу у неё бегут мурашки. У Турко тоже, конечно, но мысль, что он уже в процессе сладкой мести, примиряет его с избранным способом и крепнущим стояком.       — Турко… — шепчет Ириссэ жалобно, — ты виноват, но я попрошу прощения…       Это предложение в их семейной жизни ещё не звучало, так что Турко прекращает медленную ласку клитора и выпрямляется.       — И что же? — фыркает.       — А ты, — она дергается вперед, взбешенная, — прекратишь это… эту…       — Ты что-то не торопилась расставаться с послом, — возражает он, — а я почему должен торопиться?       Ириссэ говорящим взглядом скользит по его обнаженному подтянутому телу к паху. Тьелко хмыкает:       — Я не спустил посла с лестницы, и это уж переживу лишние четверть часа.       — Четверть часа?! — ахает она и обессиленно падает на подушки. Турко возвращается к прерванному занятию, замечая, что за время это маленькой беседы одеяло под бедрами Ириссэ успело отсыреть еще больше.       Она стонет. По телу дрожь. Он с усилием отстраняется и, поймав горящий гневный взгляд, решает сменить гнев на милость, но…       — Что ж, пожалуй, ты можешь попросить прощения, а я подумаю.       К удивлению, Ириссэ даже не торгуется. Шепчет (голос сел от стонов):       — Извини… Что ты такой идиот, — прорывается хрипотца, и глаза распахиваются, метая молнии, — который забыл жену ради торговых соглашений, в которых ни балрога не смыслит! Ты, Туркафинвэ, самый глупый эльф, которого я…       Турко морщится и, не желая слушать оскорбления в свой адрес, крепко Ириссэ целует, одновременно делая первое движение. От неожиданности она прикусывает его язык, стонет и ругается, поминая орочью матушку.       Потом он перекладывает ее на себя с мокрого изорванного одеяла и целует в лоб.       — Больше никаких послов… — устало шепчет Ириссэ.       — И никаких договоров… — соглашается Турко, прислушиваясь к болезненным ощущениям в пояснице.