Таинство. Турко

      На потолке и стенах расцветают всполохи салютов. Праздновать и веселиться будут ещё неделю.       Но его, равно как и её, красота торжества уже не трогает. Когда Турко входит в их спальню, Ириссэ успевает безжалостно вытащить из волос все цветы и теперь гребнем расчёсывает длинную черную волну, спускающуюся с плеча.       — Тебе налить вина?       Она качает головой, откладывая гребень, и кивает на два кубка, стоящих у рамы зеркала. В них черным, со всполохами салюта, уже замерло.       Глаза у Ириссэ, замечает Турко, точно такие же: черные. И искрится, переливается в них синее, жёлтое, серебряное, красное.       Пьет. Только чтобы занять руки, сполна насладиться моментом предвкушения, от которого сладко замирает сердце и поджимаются мышцы живота.       Ириссэ смотрит на его отражение. На губах замерла полуулыбка.       — Протяни руку, — её голос тихий, мягкий, приглушённый. Обволакивает.       Он дает правую. Смотрит, как Ириссэ вкладывает в ладонь тонкие пальцы и любуется игрой камней в кольцах. Потягивается довольной кошкой.       У неё полупрозрачная кожа. В сумраке спальни она выглядит ещё более призрачной, но теперь у Турко не сжимается сердце. Он чувствует, каким жаром обдает его только одно невинное прикосновение, и прикусывает язык от восторга.       Ириссэ переплетает свои и его пальцы. Сжимает крепко, чувствуя теперь себя в полном праве. И он, наклонившись, целует её запястье с переплетением тонких вен. Потом — выше, к локтю, наслаждаясь свежим запахом её кожи.       Ириссэ пахнет на сей раз не сладко и не цветочно, просто чисто. Но это до того пьянит, что Турко крепче сжимает спинку стула, на котором она сидит. Боится не устоять на ногах.       Дальше мешает её платье. Он не отпускает её пальцы, сжимает крепче, и целует щеку, скулу, мягкую мочку, изгиб шеи.       Откидывает копну темных волос за спину, спускается поцелуями к ключице. Ириссэ мягко пальцы высвобождает и обнимает за шею. Рукав платья падает, открывая локоть, и новый всполох салюта расцветает зелёным на коже.       Турко почти счастлив. Через губы, нос, глаза (боковым зрением он замечает, что Ириссэ внимательно наблюдает за его лаской) в голову и тело бьёт её запах, её вкус. Он охотно верит, что теперь вся она — его. Но сказывается долгая «охота»: медлит, ходит кругами, натягивая собственные нервы, ожидая, когда наступит точка невозврата.       Ириссэ тихо смеётся, зарываясь пальцами в его волосы, поглаживая по голове:       — Меня ноги не держат…       И закидывает голову назад сильнее, уходя от его поцелуев. Смотрит в глаза. Любуется, ищет что-то в его лице. Касается тонкими пальцами губ, очерчивает скулу.       Всё это было уже сотни раз за сотни встреч. Но сегодня эти прикосновения особенно глубокие. Уходят иголочками под кожу в сердце, в напряжённый пах, в ноги. Окутывают нежностью и желанием.       — Тьелко…       Шепот в губы. На бледной шее, оттененной новым всполохом салюта, бьется напряженно венка. Ириссэ тянется к нему, и Турко подхватывает её со стула на руки; сгребает, как большую игривую теплую кошку.       Она обнимает обеими руками за шею. Шепчет на ухо:       — Я люблю тебя, — и обжигает дыханием до мурашек, до боли от возбуждения.       Турко стискивает в ладонях ткань её платья и чувствует вдруг, что на ней уже не тяжелый свадебный наряд. И преграда между желанным телом и его губами до смешного тонкая.       Ириссэ одной рукой забирается под ворот рубашки, ведет от затылка по спине, и там, где их кожа соприкасается, кажется, что остается гореть маленький язычок пламени.       Турко зажмуривается, целуя властно приоткрытые губы, и в голову горячим и тяжелым ударяет дрожь, пробежавшая по телу Ириссэ. Она тихо стонет и прижимается еще теснее. Пальцами путает и тянет волосы. Приятно больно.       Опускает на постель — по белым простыням чернилами расходятся пряди. Нависает, опираясь коленями по обе стороны от ее ног.       Ириссэ смотрит. Внимательно, в самую душу забираются темные глаза. Улыбается, проводя ладонью по плечу, и молчит.       Мир собирается вокруг ее фигуры. Турко гладит ее по щеке, касается тёплых, чуть приоткрытых губ. Целует блестящие глаза и тянет тонкое платье вниз. Оно поддается послушно и легко, оставляя молочную кожу беззащитной.       По телу Ириссэ бегут мурашки, соски твердеют. У Турко сбивается дыхание от желания, от счастья: она с ним. Она только его. Наконец-то! Целует нежную кожу, ведет языком, сгорая от её жара. И каждый вдох сближает всё больше и больше. Голова кружится, и кажется, что они оба летят в пропасть.       Ириссэ тихо стонет и прерывисто дышит. Тонкими, но сильными пальцами сжимает то пряди его волос, то плечи. Царапается, как котенок. Когда Турко на мгновение отстраняется, чтобы скинуть мешающую рубашку и штаны, она тянется за ним, и глаза её горят в темноте светом далеких Валинорских звезд.       Платье сбивается у бёдер. Она садится, жадно разглядывая его, ткань сползает к коленям, и Турко облизывает губы, чувствуя, как не хватает в легких кислорода.       Ириссэ ладонями касается его плечей, ведет вниз по груди. Пальцы чуть дрожат. Он усмехается:       — Такой красивый?       Она молчит, задерживая дыхание, а потом целует шрам на плече, как величайшую святыню. Он замирает, пробитый мурашками и её осязаемым страхом. Теперь у ночных кошмаров Арэльдэ есть живое воплощение: не эфемерная стрела в груди, а этот шрам. И еще десяток схожих, едва заметных, уже затянувшихся.       Губами прижимается к губам, жадно и крепко обнимая за шею. Тянет на подушки, не в силах разорвать поцелуй. Он пьян. Он не может дышать без прикосновения к её телу. Она ерзает, сбивая платье с ног окончательно, и крепко обнимает. Шепчет, пока по шее скользит вереница его легких невесомых поцелуев:       — Мой любимый… Мой Охотник… Сердце моё…       Он оглаживает рукой горячее бедро, чувствуя, как пачкаются пальцы в её влаге. Она прижимается, закидывая голову назад, и его фэа обжигают её радость и страсть. Это еще ближе, чем было за миг до этого.       Турко поддается, позволяет унести себя этому обжигающему, пьянящему вихрю. Дышать становится легче, по коже бегут мурашки от прикосновения сквозняка. Возвращается чувствительность.       И сладкое, желанное проникновение — только как венец их любви.       Ириссэ снова царапается, и её лицо с закушенной губой, напряженно сведенными бровями исполнено прекрасной муки. Турко любуется и сам жмурится от удовольствия: она сжимает его крепко и обнимает ногами еще сильнее.       Теперь между ними нет ничего, ни одной самой маленькой границы. Они одно целое. И слияние фэа пронизывает пространство вокруг них ярким чистым неискаженным счастьем. Как сквозь пелену — долгий мелодичный стон, за ним еще один. Ириссэ бьется в его руках, и на грани сознания скользит мысль, что ему больше ничего не нужно: ни победы, ни пиры, ни слава, ни исполнение Клятвы. Только она.       Турко падает лицом в её горячие душные локоны, чувствуя во всем теле пустоту. Находит её руку, сжимает влажные пальцы. Нет сил говорить, нет сил даже думать. Но это и ни к чему. Он чувствует её, как себя. А она — его.       Салюты продолжают рассеивать по комнате призрачные разноцветные всполохи. Праздновать будут еще неделю. А они — счастливы до последнего дня их жизни.