Ты привыкнешь к новому дому

      Открывая свои тяжёлые, словно залитые свинцом, глаза, Милана ощутила боль заново — не как один удар, а как тысячу игл, воткнутых в каждый сантиметр её тела. Она была везде: под кожей, в суставах, в самых глубоких складках мышц, о которых она раньше даже не подозревала.

***

Голова гудела глухо и низко, как колокол после похорон. Перед глазами всё двоилось — потолок распадался на два, потом сходился обратно, и от этого тошнота подкатывала к горлу новой, тёплой волной. В ушах стоял не просто шум — там, казалось, жило целое осиное гнездо: тонкое, злобное жужжание, которое не умолкало ни на секунду. Шевелиться было ужасно больно. Каждое микродвижение отдавалось хрустом где-то в позвоночнике и острой, режущей вспышкой в рёбрах. Она попробовала просто глубоко вздохнуть — и замерла. Грудную клетку будто стянули ржавыми обручами. Левое ребро отозвалось тупой, пульсирующей болью, которая росла с каждым новым вдохом, становясь всё острее, всё невыносимее. Перелом. Или трещина. Или просто сильный ушиб, но сейчас ей казалось, что внутри неё что-то сдвинулось и больше не встанет на место. Милана медленно, с тихим стоном, повела глазами по сторонам. Комната, в которой она теперь находилась, была старой. Маленькой до одури — тесной, как склеп. Одно окно: узкое, зарешеченное, расположенное так высоко под потолком, что в него можно было разглядеть только серый, безликий кусок неба. Света почти не было. Только тусклые, жёлтые сумерки, в которых каждый предмет казался призраком самого себя. Воздух стоял плотный, затхлый, сырой — пахло подвалом, старой древесиной, мышами и чем-то сладковато-приторным, отчего кружилась голова ещё сильнее. Сырость липла к коже, проникала под одежду, заставляла мышцы ныть глубже, тоскливее. Над дверьми висел православный крест — тяжёлый, железный, чёрный в полумраке. Он словно смотрел на неё или охранял её., или не выпускал.. Рядом с кроватью стояла прикроватная тумбочка — шаткая, старая, с облезшей краской. На ней — три одиноких белых лилии. Уже увядающие. Лепестки начали желтеть по краям, и от них тянулся тяжёлый, приторный запах, смешиваясь с сыростью и превращаясь в нечто почти могильное. Рядом — маленькая книжка, размером в ладонь. Сомнений не было: библия. Чёрная обложка, тиснёный крест, тонкие, пожелтевшие страницы. Словно её уже много раз читали или целовали. Кровать, на которой лежала Милана, была деревянной, старой, с резными ножками, которые когда-то были красивыми, а теперь покрылись тёмными пятнами времени. Постельное бельё — цветочное, с мелкими розовыми бутонами на бледно-жёлтом фоне — выглядело почти уютным, почти домашним. Но матрас… матрас был пружинным, старым, продавленным посередине, и каждая пружина впивалась в спину напоминанием о том, как она слетела по ступеням в подвал. Она увидела стакан с водой. Обычный, гранёный, мутноватый от времени. Вода внутри казалась подозрительной — не то чтобы грязной, но какой-то мёртвой, отстоянной, без единого пузырька. Но горло было сухим. Сухим, как наждак. Язык прилипал к нёбу, и каждое глотательное движение отдавалось болезненным спазмом в пищеводе. Милана пошевелилась — и зашипела сквозь зубы. Позвоночник ответил глухой, ноющей вспышкой от поясницы до самой шеи. Она осторожно, с мучением, попыталась приподняться на локтях — и тут же упала обратно: голова закружилась с новой силой, а перед глазами поплыли чёрные мухи. Она дёрнула ногой. Просто так, машинально, желая хоть немного изменить положение. И тогда услышала звук — сухой, металлический, страшный в своей простоте. Лязг цепи. Или наручника. Рубашка опустила взгляд. Сквозь пелену боли и полумрака она разглядела свою лодыжку — тонкую, бледную, с синеватыми разводами под кожей. И вокруг неё — металлическое кольцо. Железное, холодное, прикованное цепью к массивной ножке кровати. Цепь была длинной — метра два, не больше. Дойти до тумбочки. Достать стакан. До двери — нет. Она дёрнула снова — теперь уже осознанно. Металл звякнул глухо, злобно, и кожа под кольцом тут же ответила жгучей болью. Потертость. Или уже ссадина. Или что похуже. Милана откинула голову на подушку, и по щеке, медленно, против воли, скатилась слеза. Не от страха, бессилия, — от понимания, что она не просто поймана. Она — заперта. В чужой комнате. На цепи. Под крестом и библией. Сверху, из узкого окна, пробивался слабый свет. И больше — ни звука. Только шум в ушах, только стук собственного сердца, только тихий, почти невидимый шелест увядающих лилий. И где-то за дверью — шаги. Тяжёлые, но вовсе не из-за веса., скорее виноватые,неуверенные. Такие бывают у тех, кто идёт делать то, что презирает, но не смеет ослушаться. Ещё секунда — и дверь открывается с лязгом ключа, что висел на ремне вошедшего, Мирон..Он держал в руках поднос: маленькая просфора, несколько крошечных таблеток на блюдце, стакан с той же мутноватой водой. Рубашка не пошевелилась было больно, мучительно, до тошноты, до чёрных точек перед глазами больно. Отец Окси прошёл вглубь комнаты, его руки дрожали — так, что таблетки позвякивали о фарфор. Он поставил поднос на тумбу, рядом с увядающими лилиями, и тут же обернулся — словно ища одобрение. Словно молясь на того, кто остался в дверях. Мирон сразу же шмыгнул назад, быстро,торопливо, нервно. Заместо него, осторожными, плавными, до жути медленными шагами вошло то, от чего у Миланы перехватило дыхание., такое знакомое лицо. Такое родное теперь только в кошмарах, — Соболев. — Дорогая моя… — выдохнул он, и голос его был тихим, почти нежным, почти молитвенным. Он опустился на кровать рядом с ней — матрас прогнулся под его весом, и пружины жалобно скрипнули, отозвавшись болью в её сломанных рёбрах. Соболев мягко, с какой-то пугающей лаской, протянул руку к её голове. В пальцах — холодный, влажный пластырь. Он приложил его к её виску, где пульсировала самая острая боль, и провёл ладонью по её чёрным, спутанным, расчёсанным им же лично волосам. Жест был почти нежный. Почему-то от него хотелось кричать громче, чем от побоев. — Ты наконец-то пришла в себя, — прошептал он, заглядывая ей в глаза. В его зрачках горело то самое — вязкое, горячее, голодное. — А я уж думал, перестарался. Он улыбнулся. И в этой улыбке было всё: и облегчение, и восторг, и та чёрная, больная одержимость коллекционера, который наконец поставил самую красивую бабочку под стекло. Милана попыталась отвернуть лицо. Не вышло. Он мягко, но железно зафиксировал её подбородок пальцами — холодными, длинными, пахнущими ладаном и чем-то ещё сладковато-химическим. — Ты должна поесть,— сказал он, и это прозвучало не как забота, а как приговор. — Негоже. Ты должна быть сильной, ради меня.. Он взял с подноса просфору,маленький, плотный кусок пресного хлеба. Соболев отщипнул пальцами один кусок — грубо, с каким-то почти садистским удовольствием разрывая мякиш. — Открой рот, — приказал он, тихо,спокойно, явно не терпя возражений. Милана сжала челюсти. Даже это простое движение отозвалось болью в скулах, в висках, в разбитом затылке. Глаза Соболева потемнели. Улыбка не исчезла — она просто стала другой, жёстче — Милая, — голос его упал до шёпота, почти интимного, почти ласкового. — Не заставляй меня злиться.Ты же не хочешь, чтобы я сделал тебе больно? Он не стал ждать ответа. Его левая рука вцепилась в её волосы на затылке — резко, без предупреждения. Пальцы скрутили чёрные пряди в тугой узел, потянули назад, заставляя запрокинуть голову. Шея выгнулась дугой, и по позвоночнику от поясницы до самых рёбер пробежала новая, острая волна боли. Милана вскрикнула — коротко, сипло, сквозь сжатые зубы. — Вот так, — одобрительно прошептал Соболев. — Так лучше. Он зажал её нос двумя пальцами. Свободной, холодной, совершенно спокойной рукой. Воздух кончился. Лёгкие взвыли. Перед глазами поплыли чёрные полосы,Милана судорожно, рефлекторно разжала рот, чтобы вдохнуть, — и в ту же секунду между её зубов влетел первый кусок хлеба. Грубо,нагло сухой мякиш врезался в нёбо, застрял в горле, потому что проглотить его без воды было невозможно. — Жуй, — приказал Соболев, всё ещё держа её за волосы. — Жуй, сучка. Рубашка не могла жевать,челюсти сводило то ли от страха, то ли от боли, то ли от отвращения,но Соболев не ждал. Он отщипнул второй кусок — больше, небрежнее, — и снова запихал ей в рот. Пальцы его коснулись её губ — влажные, тёплые, настойчивые. Он не лез в рот, но и не спрашивал разрешения, просто брал, то что хотел.Это был акт собственности, акт власти, акт самого интимного насилия, какое только можно себе представить. — Ты будешь есть, — проговорил он, отпуская её волосы, но не отстраняясь. Наоборот — приблизил лицо вплотную, дышал в её губы, смотрел в её глаза с такой жадной, почти любовной тоской, что становилось физически тошно. — Ты будешь слушаться. А потом ты полюбишь меня. Это неизбежно... Он вдруг стал мягче. Пальцы, которые только что вырывали волосы с корнем, теперь гладили её щёку — осторожно, почти невесомо. Смахнул слезу, которую она сама не заметила. Прижался лбом к её лбу, закрыл глаза и замер — такой умиротворённый, такой счастливый, будто они не в пыточной камере, а в постели после долгой разлуки. — Ты дома, — прошептал он, — Наконец-то дома, я так долго ждал.. Ждал её? Но с каких пор, он "мечтал" так о ней, это было безумно.Он поцеловал её в лоб. Медленно, благоговейно, будто целовал икону. И тогда Милана поняла окончательно: его не остановить,не переубедить, не умолить.Потому что он не хотел ей зла. Он хотел ей добра. Именно это делало его самым страшным человеком из всех, кого она знала.

***

Всё же Николя наконец ушёл, оставив её одну. Прикованной к кровати, с растерзанной просфорой во рту, которая стояла сухим, пресным комом в горле. Милана с трудом проглотила — мякиш прошёл по пищеводу, как наждак, оставляя после себя тошнотворную тяжесть. Блять. Ну какой же это абсурд? Словно всё, что вокруг неё сейчас происходит, — всемирная шутка. Чья-то жестокая, больная шутка,но никак не взаправду. Рубашка не хотела верить, что Рина так легко согласилась на это, что Мирон — этот вечно дрожащий, виноватый Мирон — носит ей таблетки на подносе, как причастник, что даже Азамат пропал так внезапно и вовремя, словно его и не было вовсе. Что думает Матвей? Ищет ли он ее,знает ли в какой она заднице или..илм он тоже в сговоре? Чем больше она думала, тем больше сходила с ума. Мысли путались, как цепь на её лодыжке, натирая кожу до крови. Она провалилась в тяжёлый, липкий сон — без сновидений, без надежды, только гул в висках. И где-то на периферии — запах увядающих лилий и ладана, смешанный с сыростью комнаты.

***

Он снова пришёл вечером, или может ранним утром? Милана даже не знала, день сейчас или ночь,утро или вечер, это было мучительно, она провалилась во времени. Милана не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов, только ощутила — кожей, затылком, тем древним звериным чутьём, которое просыпается в клетке. Он был рядом, Рубашка наверняка знала,кто это был, резко распахивая глаза, звеня цепью. Соболев сидел на краю её кровати. В полумраке, при единственной свече, которую он поставил на тумбу рядом с лилиями и библией. Свет плясал на его лице, делая его то святым, то демоническим — в зависимости от того, как падала тень. Он был без рясы, в простой чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, и брюках. Спокойный абсолютно расслабленный. — Проснулась, — сказал он тихо, почти радостно. — А я всё ждал, смотрел на тебя. Ты во сне такая… беззащитная, такая чистая... Его рука лежала на её одеяле. Пальцы медленно, почти машинально, гладили ткань. Потом поднялись выше — к краю ее новой одежды, идеально чистой ночнушки, слово больничной в которую её переодели. Простая, серая, застиранная, чужая .Она была великовата, и вырез сползал с плеча, оголяя ключицу. — Не трогай меня, — прошептала Милана. Голос сел, хрипел. — Пожалуйста… Соболев улыбнулся. В этой улыбке было всё: и нежность, и боль, и та чёрная, извращённая жалость, от которой хотелось выть. — Тише, — сказал он, и его пальцы легли на её губы. — Тише, моя грешница, не искушай.. Он убрал руку. Но не отодвинулся. Наоборот — наклонился ближе, так, что она почувствовала его дыхание на своей шее. Тёплое, сладковатое, с запахом ладана и чего-то ещё — пошлого, телесного, отчего внутри всё сжалось. А потом он откинул одеяло. Милана дёрнулась — цепь лязгнула, лодыжка взвыла болью. Но Соболев даже не посмотрел. Его взгляд был прикован к её телу. К тонкой серой маечки, которая облегала каждый изгиб. К тому, как ткань натягивалась на груди, как вырез сползал всё ниже, оголяя ложбинку. — Господь создал тебя прекрасной, — прошептал он. В голосе его не было иронии. Только благоговение, только греховный, больной восторг. — Создал для меня, чтобы я любовался,чтобы я… благодарил..—Он медленно, с какой-то почти молитвенной плавностью, взял пальцами край её майки. И потянул вниз. Сначала — открылось плечо. Потом — ключица, тонкая, бледная, с синеватыми разводами от ушибов, потом — ткань сползла ниже и Милана почувствовала, как холодный воздух коснулся её груди. — Нет… — выдохнула она, пытаясь прикрыться руками, но руки не слушались. Запястье, вывернутое при падении, взорвалось острой, режущей болью, и она только всхлипнула.Соболев не остановился, просто смотрел. Его взгляд скользил по её телу — медленно, жадно, с той похотью, которую он сам, наверное, называл любовью. Майка задралась почти до талии. Грудь открылась полностью — бледная, с тёмными, затвердевшими от холода сосками. И на ней — следы, синие, жёлтые, фиолетовые пятна от пальцев, от ударов, от падения. Соболев рассматривал их, как священные стигматы. — Красиво, — выдохнул он. — Даже так...Особенно так...—Он не прикоснулся к ней. Не сразу,его рука легла на собственное бедро. Пальцы дрожали. Он расстегнул ширинку — медленно, почти стыдливо, но в этом стыде было столько разврата, что Милана зажмурилась. — Не смотри, — прошептал он, хотя она и так не смотрела. — Не смотри на меня. Я просто… молюсь. Просто благодарю.. Она услышала звук. Влажный, ритмичный, постыдный. Соболев дышал тяжело, с присвистом. Иногда — тихо, сдавленно стонал, и в этих стонах было что-то животное, первобытное, совершенно несовместимое с образом священника. — Тебя создали для этого, — бормотал он, не прекращая движений. — Для красоты...Для… восхищения. Ты не понимаешь. Ты — мой крест,Моя молитва, Моя… Он запнулся. Дыхание сбилось. Милана чувствовала, как кровать мелко вибрирует от его движений. Чувствовала запах — резкий, мужской, липкий, чувствовала, и как его взгляд впивается в её обнажённую грудь, в её унижение, в её беспомощность. — Отче… — прошептала она вдруг, сама не зная зачем, может, от отчаяния, может, от попытки достучаться до чего-то человеческого в нём.Но Соболев только улыбнулся. — Да, дорогая, — выдохнул он. — Вот так называй меня.. Его тело напряглось. Пальцы вцепились в ее левую грудь. Он откинул голову назад, к потолку и внезапно замер, на секунду — бесконечную, тошнотворную, пока его сперма не оказалась рядом с её рукой на простыне, а потом выдохнул — длинно, с тихим, почти молитвенным стоном: — Аминь… Он сидел неподвижно несколько мгновений. Потом его пальцы — всё ещё дрожащие — аккуратно, почти нежно, поправили её майку. Прикрыли грудь. Заправляли край под бок, словно укрывали ребёнка.Но и это было не все. — Нет, — выдохнула она. Голос прозвучал чужим — тонким, сломанным. — Пожалуйста, хватит… Он не ответил. Его пальцы скользнули к её бёдрам — туда, где край трусиков с маленьким бантиком натягивался на тазовых костях. Соболев взялся за резинку с обеих сторон и медленно, почти нежно, стянул бельё вниз. Ткань прошлась по коже, зацепилась за бедро, потом соскользнула окончательно. Милана почувствовала, как влажный холод коснулся самого сокровенного места, и её вырвало тихим, сдавленным всхлипом.Она дёрнулась — инстинктивно, отчаянно — попыталась сжать ноги. Но цепь на лодыжке звякнула, напоминая о своей длине, а мышцы отказали. Тело больше не слушалось. Оно было чужим, разбитым, беспомощным. Соболев положил ладони на её колени. Пальцы вдавились в кожу с той силой, которая не оставляла сомнений: сопротивляться бесполезно. — Не надо, — прошептала она. — прошу.. Он раздвинул её колени. Резко. Почти с яростью. Милана услышала, как хрустнул её собственный сустав — или показалось? — и из горла вырвался короткий, сиплый стон боли.Соболев замер. Посмотрел на неё сверху вниз — на её лицо, мокрое от слёз, на её раздвинутые, беззащитные бёдра, на её тело, которое больше не принадлежало ей. — «И познает её, — тихо произнёс он, и в голосе его не было торжества. Только благоговейный, больной трепет. — И зачнёт она…» — Он наклонился, медленно , осторожно чем она могла вынести, совсем не так,как тогда на Алтае в церкве с монашкой. Его дыхание коснулось её живота — тёплое, влажное.Милана задрожала. Всё тело свело судорогой отвращения и страха. — Пожалуйста… — прошептала она в потолок, не понимая, к кому обращается. К нему? К Богу? К пустоте? — Пожалуйста, не надо… — Соболев не слушал. Его губы коснулись её кожи — там, чуть ниже пупка, где живот вздрагивал от каждого всхлипа,поцелуй был мягким, почти нежным. — Тш-ш-ш, — прошептал он, не отрывая губ от её тела. — Не плачь, моя радость. Всё, что я делаю, — во имя нашей с тобой любви.. Он поцеловал её снова — выше, у самого края ребра. Потом ещё раз — ниже, туда, где начинался лобок, медленно,целенаправленно, как причастие.Милана закрыла глаза и провалилась в темноту. В ту единственную темноту, где не было ни его рук, ни его губ, ни этой комнаты, ни цепи на лодыжке, но закрытые веки не помогут ей заставить его исчезнуть. Резко по поднимаясь, он комкает в руках ее трусики, затыкая тканью ей рот, чтобы она не издавала не звука,пока он будет работать. Вновь опускаясь ниже маленькой дорожкой поцелуев, он наконец-то позволил себе поцеловать ее клитор,проводя языком по ее складочкам. Его шершавый язык явно давал ему преимущество, наблюдать,как ее тело дрожит,а сама вагина становится мокрее. Он лизал ее без лишних действий, совершенно заботливо, нежно, без участия рук или зубов. Соболев знал свою работал,знал толк в том,что делает и прекрасно знал, насколько сильно его это возбуждает. Паралельно чувствуя ее медленную вибрацию, ее скорую кульминацию, его рука скользнула ниже, снова беря свой член в свои руки, словно он желал, закончить с ней в одно время. Ускоряясь, обводя своим кончиком языка не клитор, он резко начинает дрожать сам, прежде чем, достаточно резко привстать, изливаясь ей прямо на живот, слыша ее взаимное тяжёлое дыхание. — Моя послушная девочка.. — Николя облизнул свои губы, слизывая ее вкус со своих губ. — Ты устала, — сказал он спокойно, будто ничего не произошло. — Спи. Завтра будет новый день... Я покажу тебе твой новый дом,а пока... Добро пожаловать... Он перекрестил её. Потом встал, застегнул брюки, поправил рубашку и снова неловко глядя на неё, осторожно поправил ее ночнушку, не мелочась и закрывая ее живот улитой спермой просто тонкой тканью, и — вышел, оставив её один на один со своими мыслями.Свеча догорала. Лилии роняли лепестки на чёрную обложку библии.Милана лежала, глядя в потолок, и не могла дышать. Не от боли. От того, что только что стало с ней. От того, что она больше никогда не сможет отличить молитву от надругательства. А цепь на её лодыжке тихо позвякивала в такт её дрожи.