Мой маленький ангел

      Прижав ладонь к влажному слепку чужой руки — словно пытаясь сомкнуться сквозь толщу забытья с тем, кто оставил этот знак, — Милана вдруг осознала: отпечаток не принадлежит ни Матвею, ни Азамату. Первой мыслью, конечно, была дурацкая выходка Принципа. Но поверить, что незнакомец, чей взгляд привык к тьме, наблюдал за ней сквозь холодное стекло, пока она спала, — в это рассудок отказывался верить.       Сырая метка крупной ладони была шире её собственной в несколько раз. Милана сразу поняла: не женская. Слишком огромная, чужая, словно достаточно большого мужчины. Убрав пальцы с засохшей грязи, липнувшей к стеклу, как тина, она нервно заморгала — будто провалилась в зыбкий сон. Не в полицию же идти? Не рассказывать же вечно пьяному участковому: «Ой, а за мой кто-то подглядывал…» Глупо. Да и кто защитит в этой дыре? Никто не станет дежурить под её окнами, ловя неизвестно кого.       Раздумья разрезал голос Азамата. Он стоял позади — в тёплой фуфайке, домашних шортах и галошах, перепачканных краской, будто запёкшейся кровью,хотя на самом это понятное дело была краска,бордовая, которой Матвей красил забор совсем недавно. В руках — эмалированная кружка цвета болотной зелени, откуда валил пар над дешёвым чаем. — Ты чего нервная с утра? Случилось что-то?       Отпив глоток, он протянул кружку ей — хотел согреть. Но она казалась остывшей не от ветра, а от ледяной жижи, что сочилась вместо крови внутри. От страха, который замораживал каждую секунду. — За мной следили, — выдохнула она. — Ночью. — Что?       Вместо ответа она влажным движением снова провела пальцами по грязному следу на стекле. — Уверена, что не шутка? — голос Азамата дрогнул. — Ты же здесь раньше жила… — Блять, Азамат, — оборвала она, и в её голосе плеснулась чернота отчаяния. — Ни один нормальный человек таким не занимается. Это абсурд, я много лет здесь не была,кто так будет шутить? Уж явно не Матвей, который такой нервный,что даже мне жалко на него смотреть.       Он замолчал, отвёл взгляд. Вопрос вышел глупым, хотя и добрым. Но тревога оставалась. Помимо тайной тени, что бродит под окнами не впервые, Милана всё ещё не знала, что с Риной. Где она? С кем? Жива? Или просто сбежала, растворилась, как утренняя дымка над прудом? Вопросов — больше, чем капель в затяжном дожде. Догадок — как следов на мокром песке. Но теории остаются теориями, пока не найдут точных ответов.       Милана помолчала, собирая в кулак остатки спокойствия, потом повернулась к Азамату — с лицом гладким, как мёртвый омут — и спросила без промедления, будто бросила камень в тишину: — Ты поможешь мне?       Азамат удивлённо повёл бровями, словно не понимая, что он может сделать и чем помочь. — Чем мне тебе помочь? Посторожить твоё окно, пока ты спишь?       Рубашка раздражённо повела бровями — будто Азамат прикидывался и не понимал, что происходит, смеялся — но потом осознание всё же пришло: он действительно ничего не знает и даже не догадывается о её планах. Она осторожно оглядела участок, словно не доверяя тишине вокруг. Сделав вдох, Милана кратко и быстро изложила всё, что знала: о монашке Даше, которая путалась со священником Николаем, мужем Рины; о Мироне, что работал подле Соболева и, конечно, об их договорённости встретиться сегодня ночью, после отбоя в монастыре. Ей нужна была помощь.       Азамат молчал. Долго. Потом кивнул, коротко и жёстко, и сказал только: — Ты хочешь чтобы я.. шел с тобой,а почему не—       Рубашка оборвала его на полуслове, прежде чем позволить сказать ему ещё одну глупость. — Матвей слишком.. слишком, в общем...ему не обязательно знать о.. о этой встрече , понимаешь?       Азамату не нужно было повторять дважды, чтобы он понял,что к чему, ведь Матвей правда не смог бы сжержать себя при виде,хоть одного лица из этого святилища. Он был слишком импульсивен и спыльчев,да и тем более сейчас Принцип был не особо в состоянии думать,хоть о чем либо. И будь они честны, Матвей был совсем не в форме,в отличие от подкаченого, любящего спорт Кайтова, который хотя бы смог бы ее защитить случись чего. ***       Они вышли вдвоём, когда вечерний туман ещё липнул к земле, как мокрая простыня к телу. Тропа к колокольне вилась меж старых домов — тех, что помнили ещё прадедов. Брёвна почернели от времени, кое-где просели, и сквозь щели сочилась сырость, как дыхание из могил. Крыши поросли мхом — бурым, ржавым, мокрым. Он свешивался с карнизов косматыми прядями, явно давая понять насколько давно эти дома стоят здесь совершенно без должного ухода. Но это было неудивительно, в деревне почти не было молодых людей,в основном пенсионеры доживающие свои года, каких им благо не много осталось. Рубашка даже немного совсем обречено вздохнула,словно сопереживала тем,кто все ещё жил здесь, некоторые отдали все свои годы этому месту, которое когда-то было совсем людным и зелёным,где все друг друга знали, могли обратиться за помощью, где молодежь сбегала из окон чтобы сходить не сельнячок.       Где-то скрипнула ставня, хотя ветра не было. Милана покосилась на слепые окна — стёкла мутные, в разводах, глядят в никуда. Казалось, из каждой тёмной рамы за ними наблюдают. Но вокруг — ни души. Только их шаги хлюпают по размокшей земле, только где-то вдали, за огородами, лает собака — глухо, надрывно, будто чует то, чего они не видят.       Азамат шёл молча, сунув руки в карманы широких джинс, его тонкие конверсы чавкали по лужам, оставляя за ними два следа — и больше ничьего. Множество ремней на поясе стучало друг о друго, сбивая Милану с каждой новой мыслью в голове. Смотря на "модного" Азамата, она даже слегка усмехнулась про себя, он как всегда пытался выглядеть дерзко и красиво,даже тогда, когда этого не требовалось.Но все же, размышления о Азамате и его внешнего вида не перебивало ощущение чужого взгляда, оно не отпускало, оно скользило по спине, пряталось в мохнатых кронах старых яблонь, застревало в покосившихся заборах.       Колокольня показалась из-за поворота — тёмная, вытянутая, как костлявый перст, указующий в небо. Шпиль терялся в низкой облачности. Вокруг неё, будто стражи, жались друг к другу два ворона,которые при виде их недовольно каркнули,прежде чем истерично улететь. — Вороны на крыше к беде в доме..       Азамат осторожно поежался, говоря почти шепотом обходя огромную колокольню, заходя в задний сад, который соединял монастырь с основным зданием. — Вот Азамат, вечно ты со своими приметами, вот вообще не к селу ни к городу и так страшно ты ещё..       Милана замедлила шаг. Где-то внутри, под рёбрами, шевельнулся холод — не от ветра, от предчувствия. — Здесь, — сказала она тихо, осторожно останавливаясь у мусорного бака, с небольшими подвальными дверьми. — Нужно дождаться Мирона, он должен нам помочь       Азамат посмотрел на колокольню, потом на неё. Его лицо было спокойным, но пальцы в карманах сжались в кулаки. — А ты уверена, что они придут? — спросил он так же тихо. — Нет, — ответила Милана. — Но выбора у меня всё равно нет.       Ветер донёс запах сырой штукатурки, гниющей листвы и чего-то ещё — чужого, тяжёлого, живого. Или показалось? Она не стала оборачиваться. Спина онемела в ожидании толчка, но его не последовало. Тишина сгустилась, стала вязкой.       Кажется, Азамат нервничал даже больше самой Рубашки. Она сама едва ли была уверена, стоит ли эта авантюра их времени и безопасности. След на окне — огромный, влажный, чужой — явно был с чем-то связан. Но Мирон? На что ему приходить к ней под окна и смотреть, словно выжидая? Это не вязалось с образом подручного священника, который вроде хотел ей помочь.       Вдруг за дверьми подвала что-то упало. Звук был глухой, тяжёлый — словно мокрая тряпка рухнула на камень. Милана и Азамат переглянулись. В глазах у него она прочла то же, что чувствовала сама: медлить нельзя.       Спустя полминуты деревянная дверца начала хрипеть, скрежетать, будто кто-то с той стороны давил, но не решался войти. Скрип нарастал, переходя в низкое, больное дребезжание. Милана замерла. Сердце колотилось где-то в горле.       Они так увлеклись звуками из подвала, что совершенно не заметили, как за их спинами бесшумно возникла фигура. — Милана?       Мирон стоял в трёх шагах. Его лицо скрывал капюшон, но даже в полумраке было видно, как он переводит взгляд с неё на Азамата. — А ты… ты не одна? — голос у него был ровный, но слишком спокойный. Словно он давно уже стоял здесь. Словно наблюдал.       Ветер стих. Ставни больше не скрипели. Даже дверца подвала вдруг замолчала — будто всё вокруг затаило дыхание.       Азамат сделал полшага вперёд, заслоняя Милану плечом. — А ты думал, она одна придёт? — спросил он, и в его тоне не было прежней тревожности,но было явно чувство и желание защиты,тем не менее Милана быстро выглянула из-за накачанной руки Азамата, явно намекая, что это лишнее. — Думал, мы должны быть осторожнее, Соболев,не должен знать, что мы здесь       Оксимирон опасливо обернулся по сторонам, прежде чем сделать полушаг. Тихо стукнул по пластиковому помойному баку — глухо, коротко, будто кость ударилась о ребро. Это был знак. Из тени угла, шатаясь, выступила та, кого Рубашка почти не узнала. Рина.       Она вынырнула из мрака, укутанная в огромный, явно чужой плащ, который висел на ней, как саван на мертвеце. Когда-то полная жизни, теперь она исхудала до того, что казалась сотканной из одних стежков. Лицо — покойника, бледное, словно воск со свечи : вместо глаз — чёрные впадины, глубокие, как колодцы, где утонул весь свет. Скулы проступали сквозь тонкую кожу острее ножа. Губы потрескались до крови, запёкшейся чёрной коркой, и Милана с ужасом заметила, что уголок рта разорван — старый, давно заживший, но неправильно, словно кто-то не давал ране сомкнуться.       Волосы — длинные, спутанные, мёртвые — свисали грязными сосульками. Руки, которые Рина когда-то так любила показывать с ухоженным маникюром, теперь оканчивались жёлтыми, нестрижеными ногтями — длинными, искривлёнными, похожими на когти. На запястье, там, где край рукава сполз, Милана успела заметить следы — сине-жёлтые, опоясывающие тонкую кость. Чьи-то пальцы, много раз, с огромной силой.       Тело скрывали тонны одежды — наверное, чтобы не видеть того, что под ней. Но даже сквозь мешковатую ткань было ясно: от прежней Рины осталась только тень. Ожившая, дышащая, ломкая тень.       Не говоря ни слова, Милана бросилась к подруге. Слёзы хлынули сами, горячие, солёные, неуместные в этом холодном переулке. Она обхватила её — и почувствовала под плащом не тело, а сухие, выступающие кости, которые, казалось, могли сломаться от одного объятия. От такой долгожданной встречи, Рубашка даже не заметила,как подняла ее с такой лёгкостью, что даже этого не заметила, но Рина даже не обняла в ответ. Только стояла, глядя куда-то сквозь Милану, в пустоту, и её губы шевелились без звука — будто разучились говорить. — Рина?       Рубашка отпрянула от неё, оборачиваясь на уже стоящего одного Мирона, который повесил голову, рассматривая землю под ногами. Азамата нигде не было — даже вблизи, словно его и не существовало вовсе. Милана хотела задать вопрос, но не успела. — Милая, прости меня… — раздался холодный, шепелявый голос Рины.       Рубашка обернулась. Рина стояла в двух шагах, и её рот был приоткрыт — оттуда, из влажной темноты, медленно выполз расплющенный кончик языка. Чёрный, обложенный мёртвым налётом, будто она целовала сажу. Он шевелился с трудом, и Милана вдруг поняла, что половины языка не хватает — будто откушена или отрезана. — Прости, — повторила Рина, и в её глазах, глубоких, как выбитые глазницы, не было ничего, ни слёз, ни боли, ни души. А потом пришла боль.       Резкая, глухая, совершенно неожиданная — она обрушилась на затылок Рубашки, как удар молота. Милана не услышала звука удара. Только треск где-то внутри черепа, влажный и тошнотворный. По затылку разлилось жаркое, пульсирующее пятно, а перед глазами взорвались белые вспышки, словно она была звездой на красной дорожке, а белые вспышки это папарацци.       Она не потеряла сознание — к собственному удивлению. Но мир съёжился до узкого, дрожащего туннеля: чёрные круги плавали в поле зрения, каждый вдох отдавался глухой болью в затылке, а к горлу подкатила жёлтая, кислая волна тошноты. Во рту стало солёно — язык ощутил металлический привкус крови или она прокусила щёку, или удар был сильнее, чем казалось.       Кто-то толкнул её в спину. Руки — грубые, чужие, холодные — схватили за плечи и толкнули не Милана не успела даже вскрикнуть. Её нога соскользнула в пустоту, и она рухнула спиной прямо на ступени уже открытого люка подвала.       Первый удар пришёлся на лопатки — острый, ломающий, будто кто-то провёл ребром кирпича вдоль позвоночника. Она услышала хруст. Не свой, не внутренний — или всё же свой? Воздух вышибло лёгкими, но крика не вырвалось — только сиплый, мокрый выдох. Второй — поясница. Тело переломилось через край бетонной ступени, и по ногам, от бёдер до пяток, пробежала судорога. Милана покатилась дальше, ударяясь плечом, локтём, рёбрами. Каждый новый удар отдавался в висках новым взрывом в голове.Где-то на середине лестницы она на секунду зацепилась пальцами за скобу — но руку тут же вывернули, и она услышала, как что-то щёлкнуло в запястье. Боль пришла не сразу. Сначала онемение. Потом жжение. Потом — как нож, медленно входящий в сустав.       Она упала на дно. Сырое, холодное, воняющее плесенью и чем-то сладковато-гнилостным. Ступени остались где-то наверху. Милана лежала на боку, свернувшись калачиком, и не могла разжать зубы — челюсть свело судорогой. В ушах гудело. В глазах плыло. Через несколько секунд она услышала над собой тяжёлые шаги. Кто-то спускался следом, но уже с другой стороны, не с улицы. — Не бойся, — прошептал голос — таинственный, но почти знакомый, отчего по спине пробежал липкий холодок. В нём не было утешения, только нежность, только вывернутая наизнанку забота, словно мясника, которые осторожно гладит курицу перед тем,как открутить ей голову.       Милана попыталась открыть рот, но вместо слов из горла вырвался только всхлип — тонкий, детский, беспомощный — звук, которого она сама от себя не ожидала. Сверху, из квадрата серого неба, на неё даже не решался смотреть Мирон. Не то что Рина — её крупную дрожь можно было заметить издалека,плечи ходили ходуном, пальцы сводило каждый раз,но это была не жалость и не страх за почти сестру, — то была дрожь того, кто слишком хорошо знал, что сейчас произойдёт       Над темноволосой наклонилась тень. И тогда Милана наконец поняла. Ловушка была с самого начала.       Над ней стоял никто иной, как проповедник истины, святой раб сына Божьего, Николай Соболев.       Он наклонился к ней медленно, с той особенной, молитвенной плавностью, с какой он подходил тогда к алтарю. В глазах его не было злобы,не было даже холода. Там горело нечто другое — вязкое, горячее, голодное — одержимость. — Милана, — произнёс он, и её имя прозвучало как молитва. Как имя святой, которую наконец принесли в жертву. — Как же я ждал тебя.       В его голосе не было иронии. Только абсолютная, больная убеждённость в том, что это правильно. Что она — уже принадлежит ему — Не волнуйся, дорогая, — прошептал он, осторожно, почти нежно прижимая тряпку к её лицу. Ткань пахла сладко, химически, тошнотворно — растворитель, или эфир, — Я совсем скоро оборву твои крылья.       Она задергалась, но руки уже не слушались. Тело налилось тяжестью, свинцовой, невыносимой. Глаза закрывались сами, и последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в чёрную, бездонную яму, — это лицо Соболева. Его улыбку. Спокойную, умиротворённую, почти любящую улыбку человека, который наконец получил то, о чём молился все эти ночи. — Теперь ты дома, — донеслось уже сквозь вату в ушах. И тьма сомкнулась над ней, птичка в гнезде.