Черчилль. Часть 1.

***

      Чего лучше не делать после получения тяжёлых травм?       Просыпаться.       Но Черчилль, дурак, советы никогда не слушал. Поэтому после открытии глаз он получил свою обещанную дозу боли.       Хотелось упасть без сознания заново, прыгнуть в холодные объятия смерти и забыться во сне.       Но вместо этого ему пришлось разглядывать трещину в потолке.       Тягучая такая, длинная, начинается в самом углу комнаты, а заканчивается зигзагами в другом углу комнаты.       Черчилль сморгнул и сморщился от неприятной боли в висках.       Эта трещина здесь главная. Она здесь дольше его. Старше.       Сначала в мыслях было пусто. Черчилль продолжал разглядывать старую трещину. Ровно до того момента, как его разум медленно и аккуратно, словно мать-наседка , не подтолкнул его к воспоминаниям ночи.       Черчилль снова сморгнул. А затем опять поморщился. Только теперь не от боли в висках, а от воспоминаний, что прервали его равнодушие, заполнили пустоту.       Только пустоту они заполняли словно бочку чайной ложкой.       Понемногу, потихоньку. И Черчиллю хотелось выругнуться, топнуть ногой от раздражения и злости.       Но тягучие бинты на его теле не давали этого сделать. Поэтому мозг продолжал преподносить фрагменты его ночных похождений.       И закончилось все тем, что его знатно так втоптали носом в грязь. Точнее в свою собственную кровь и гордость.       Впрочем Черчилль жив. Он вновь в этой надоедливой реальности.       Он выжил после встречи со злодейкой, которая брезгует оставлять своих жертв живыми. И другие бы удивились, сказали как же Черчиллю повезло.       Нихрена подобного. — тяфкнул бы он в ответ.       Нет, Черчилль не псих с суицидальными наклонностями. Жить он естественно хочет. И всегда будет хотеть. Этого из него ни каким пинцетом не вытащить.       Но ему страшно посмотреть в глаза родителям.       Ха! Ему, Черчиллю Клаусу, будущему величайшему инженеру, пресуще страх перед роднёй.       И нет, родители у него хорошие, добрые. Не у многих есть такие. Отец, пусть и строговат местами, но за своего сына готов порвать. А его мама так мило улыбается, что у нее появляются ямочки на щеках.       А Черчилль вот так плюёт им в лицо! Стыд-то такой. Наплел им на уши, что просто экспериментирует, готовиться к поступлению в геройскую академию, а сам по ночам по черным рынкам шастает! Так ещё и чуть не помер от рук какой-то психички!       Черчилль сглотнул ком в горле. Ну вот, теперь ещё и стыд добавился к его коллекции ощущений. Как же удачно! «Геройская академия», — мысленно фыркнул он. Да, конечно. Потому что лучший способ подготовиться к спасению людей — это ночные прогулки по самым криминальным уголкам города в компании с ножами, кровью и внезапными знакомствами в стиле "о, привет, а я тебя сейчас прикончу".       Родители... О, да. Они ведь наверняка уже знают. Или вот-вот узнают. Потому что больничные стены, как известно, обладают удивительной способностью передавать информацию прямо в родительские уши, особенно когда их чадо лежит, перемотанное, как мумия.       О, они, конечно, поймут. Поймут так, что ему потом лет десять будет стыдно смотреть им в глаза «Сынок, ты чего это так... интересно выглядишь?» — представил он голос отца. «А, это я... э-э-э... теорию проверял! Да! Падал. С разной высоты. Для науки!»       Черчилль с "наслаждением" представил, как его мама узнает, что её «маленький гений» вместо подготовки к экзаменам развлекался, подставляя лицо под кулаки маньячки. Ах, как трогательно!       Мама, конечно, заплачет. Потому что хорошие матери всегда плачут, когда их дети делают что-то настолько тупое, что даже объяснить невозможно без слов "но я же думал, что справлюсь".       А самое обидное? Что он и правда думал, что справится.       Но это ещё цветочки. Отец. О, этот мастер молчаливых упрёков! Он не станет кричать — зачем? Он просто посмотрит. Так посмотрит. И Черчилль почувствует себя последним ничтожеством, которое не только провалило все ожидания, но ещё и умудрилось попасть в историю, достойную дешёвого криминального романа.       А ведь мог бы сидеть дома, пить мамин чай с печеньем и строчить формулы, как нормальный будущий инженер. Но нет, ему обязательно надо было лезть в темные переулки, словно герой какого-то дешёвого боевика.       И вот результат: он прикован к кровати, а его тело напоминает тряпичную куклу после драки с пылесосом.       Родители. Ах, эти милые, наивные люди, которые до сих пор верят, что их сын— гений инженерии — проводит ночи за учебниками, а не за попытками выжить в подворотнях.       Черчиллю хотелось сгнить на месте. Прямо здесь, в этой больничной койке, превратиться в прах и развеяться по ветру — лишь бы не встречаться с их взглядами.       «Величайший инженер»— мысленно прошипел он, — «А не можешь даже встроенный в перчатку электрошокер починить, чтобы он не давал обратку в пол-мощности.»       Дверь скрипнула.       Вошел доктор. Или, по крайней мере, человек, очень старательно изображавший доктора — этакий эталон безразличия в белом халате, с лицом, выражавшим ровно столько эмоций, сколько требуется, чтобы не пугать пациентов, но и не давать им ложных надежд. — О, мой любимый пациент очнулся, — произнес он с таким фальшивым весельем, будто читал по бумажке. Наверняка "любимый пациент" он только потому, что провалялся в коме фиг знает сколько времени. Вот доктору и не нужно было с ним работать. Так, зашёл, глянул на показатели, кивнул и ушёл. — Поздравляю, вы официально победили в номинации «Самый живучий пациент месяца». Получить столько различных травм и выжить!       Черчилль хотел огрызнуться, но вместо этого лишь крякнул от боли. — Не надо так активно выражать эмоции, — продолжил врач, записывая что-то в карту. — Ваше тело сейчас напоминает разбитый фарфоровый сервиз — склеен, но лучше не трясти.       А затем, он выглянул в коридор, что-то крикнул, и началось самое настоящее веселье — в палату вкатилась бригада медработников с таким видом, будто собирались не лечить пациента, а разбирать на запчасти. Черчилль мысленно похвалил себя за то, что не мог пошевелиться. Потому что если бы мог — он бы уже сбежал. Или попытался. И, скорее всего, упал бы лицом в пол, потому что его ноги сейчас работали не лучше мокрых макарон.       И если раньше Черчилль думал, что ножевые ранения — это самое болезненное, что с ним случалось, то теперь он понял: антисептики придумали исключительно для того, чтобы пациенты осознали, что смерть — это не худший вариант. — Не волнуйся, малыш, — сказал врач тоном, которым обычно успокаивают детей перед прививкой. — Сейчас мы тебя немного... подлатаем. Подлатают. Какое милое слово для процесса, который больше напоминал сборку мебели из IKEA без инструкции. Медсестра, женщина с руками, привыкшими к тому, что пациенты иногда кричат и вырываются, взяла первый флакон. — Обезболивающее, — объявила она так, будто это было священное писание.       Черчилль хотел спросить: «А можно двойную дозу? Или прямо в вену ведро?» — но вместо этого лишь слабо застонал, когда игла вошла в его и без того измученную плоть.       Боль отступила. Ненадолго. Но хотя бы теперь он мог думать, не ощущая, будто его мозг пытается вылезти через уши. — А теперь — перевязка, — весело (слишком весело) сообщил доктор. Черчилль хотел возразить. — «Может, не надо? Может, я уже достаточно перевязан? Я же не подарок, мне не нужно столько лент!» — но его мнение, как обычно, никто не спросил.       Бинты сняли.       Ах, вот оно как. Тело... Оно было не в лучшем состоянии. Шрамы, синяки, следы от швов — всё в лучших традициях. — Неплохо — одобрительно сказал врач, осматривая работу коллег. А затем тихо добавил, думая, что Черчилль не услышит. — Особенно этот шов здесь, под рёбрами. Прямо как у Франкенштейна, только аккуратнее.       Но Клаус услышал.       Черчилль мысленно пообещал себе, что когда-нибудь, когда сможет пошевелить руками, он напишет в книге жалоб: «Доктору срочно нужен курс "Как не травмировать пациентов словами"»       Перевязка прошла... терпимо. Если терпимо — это когда тебя заворачивают в бинты так плотно, что ты начинаешь подозревать, будто врачи просто тренируются перед мумификацией. — Всё, малыш, теперь отдыхай — сказала медсестра, похлопав его по плечу так, будто он только что сдал экзамен, а не выжил после встречи с мясорубкой в человеческом обличье.       Черчилль хотел ответить. Хотел сказать что-то остроумное, язвительное, но...       Но его веки стали тяжелыми.       Обезболивающее делало своё дело.       Последнее, что он успел подумать перед тем, как снова провалиться в забытье: «Чёрт... а ведь родители ещё даже не приходили.»       И это было куда страшнее, чем любая перевязка.       Потом начались уколы.       Кто-то сверху, видимо, решил, что раз Черчилль такой живучий, то можно проверить, сколько обезболивающего он способен принять, прежде чем его печень взбунтуется и выйдет из тела в знак протеста. — Это чтобы не болело! — объяснил врач, вводя препарат с таким выражением лица, будто дарил ему подарок. Черчилль хотел спросить: «А почему тогда БОЛИТ?!» но его язык внезапно стал ватным, а мысли — медленными и тягучими, как патока. Обезболивающее подействовало. Но не так, как он ожидал. Оно не убрало боль. Оно просто сделало так, что ему стало плевать. — Родителей пока не пускаем, — сказал врач, — вам бы сначала в себя прийти. А то мало ли… Вы же ещё не готовы к… э… эмоциональным разговорам.       Отлично. Видимо, медики решили, что стресс от родительских взглядов может добить пациента быстрее, чем сепсис. Черчилль был согласен. Лучше уж ещё неделю смотреть на трещину в потолке, чем встретиться с мамиными слезами и папиным «Ну что, герой?»       Перевязки. Каждый день медсестра с лицом, будто высеченным из гранита, являлась к его койке и с невозмутимостью сапёра разматывала бинты. Черчилль в этот момент старался думать о чём-то приятном.       Попытки заговорить. Первые дни он мог только хрипеть, что, впрочем, не мешало ему мысленно комментировать всё происходящее. Особенно радовали фразы врачей вроде: «Ну ты и постарался, пацан!» — спасибо, кэп, а то он не заметил, что его порезали, как праздничный торт.       Физиотерапия. Когда раны начали затягиваться, к нему пришёл весёлый реабилитолог и сказал: — Ну что, дружище, пора шевелиться!       Черчилль посмотрел на него так, будто тот предложил ему прыгнуть с моста. Но, увы, альтернативы не было — если он не хотел провести остаток жизни в виде овоща, пришлось потихоньку двигаться.       Вообщем все шло не плохо.