Глава 5. "Граждане полицейские."

Илья Рекрутов

      В полицейском участке глухо от непрекращающегося шума. Разномастные люди в форме шныряют туда-сюда. Они носят стопки документов, говорят по телефону, ругаются друг с другом, электриризую приёмное отделение своей тревожностью. Сложно уважать тех, кто сам поднимает панику в присутствии двух подростков, обнаруживших тело.       Герда тихо всхлипнула. Мы сидели на облезлых стульях в одном из служебных помещений уже как три часа. Стрелки настенных часов уже давно бежали к восьми утра. За окнами всё ещё было темнее ночи, но город давно начал просыпаться. Я поправил на её плечах свою куртку. На светлом лице Герды все ещё остались следы от плохо вытертой крови. Она сонно моргнула, опуская голову мне на плечо. Её светлые мягкие волосы прикрыли заплаканные глаза. Я опустил руку, приобнимая её. — Кхм.. –Перед нами стояла следователь. Девушка не больше тридцати лет, с русыми волосами забранными в строгий пучок. Её речь была прервана моим шиканьем. Она деликатно понизила голос.— Ребята, мне нужно будет взять у вас показания.. Ещё раз и по-правильному.       Я невпечатлённо кивнул. Следователь хотела продолжить, но еë монолог вновь был прерван. — Принесите ей подушку, я дам показания. –Девушка, неожидавшая такого поворота событий, удивлённо вскинула брови.— Что? Мы вроде свидетели, а не подозреваемые. К слову, несовершеннолетние свидетели.       Я сощурил глаза, и следователь устало покачала головой. Ей пришлось исполнить мои требования, ведь только теперь я шагал в другой, очевидно этой девушки, кабинет. Герда осталась мирно дремать на стульях. Может стоило бы и оповестить всех присутствующих ещё там, что я знаю о схеме строении местных участков. И о том, что в здании есть адекватные кровати тоже. Пожалуй, мой намёк могли бы прямо понять. Но мы уже идём по мрачным холодным коридорам. Девушка отпирает кабинет и пропускает меня внутрь. Здесь ещё холоднее, резко включённый верхний свет режет в глаза. В прошлом служебном помещении горели только слабые настольные лапы.       Я жмурюсь и дизориентировано шагаю внутрь. — Так, давай начнём сначала. Я Ирина Николаевна, хорошо? – Следователь двигает один из стульев к столу, намекая чтобы я сел.— Ты у нас Илья, верно?       Всё же присаживаясь, руки принимают закрытую позу, скрещиваясь на груди и поднимая на Ирину безразличный взгляд. — Илья Рекрутов? Ага.. –Моё молчание она, очевидно, расценивает как согласие на продолжение речи.— А подруга у тебя Герда... Васильевская. Прям собрание известных фамилий. Я ещё не читала справки о вас, но была на выставке работ Васильевского... А сиротский дом Никиты Рекрутова, наверное, весь город знает.. Ты Никитич получается? — Нет, Викторович. — Оу.. –Она замолкает, поджимая губы.— Прости, мои соболезнования..       Под моим взглядом она тушуется. Целью такого её оживлённого рассказала, очевидно, было расположить меня к себе. Сама того не зная, она шла по лезвию ножа. — Ладно.. Давай приступим к делу. Ещё раз расскажи всё, что произошло. –Ирина вздохнула, беря в руки документы о свидетельских показаниях, данных нами ранее. — Что рассказать? Мы гуляли во дворах, адрес вы и так знаете. С крыши упало тело, на телефоне был заведён будильник на четыре двадцать утра. Всё. –Я снисходительно смотрел на девушку. — Почему вы вообще были на улице в такое позднее время? — Гуляли? Я, вроде как, сказал уже. — Почему так поздно? –Она вздыхает, поднимая на меня тёмные радушки глаз. — У меня в кадетке занятия, раньше не получается. –Я пожимаю плечами, изучая взглядом ажурную штору на окне, сбоку от стала следователя.— Можете проверить там по своей базе. Я числюсь в кадетском училище. — Я тебе верю, Илья. –Ирина снова качает головой, продолжая водить ручкой по листам. — Зачем тогда всё ещё держите здесь? Все показания у вас уже есть, нового ничего не скажу. –Я выгибаю бровь, все таки смотря на неё. Она поджимает губы, отводя взгляд. — Гулять так поздно небезопасно, вы дети... Ты вообще что-то слышал о комендантском часе? С десяти до шести утра... –По моему выражению лица она, кажется, все же понимает бесполезность данного диалога.— Ладно, проехали. Скажи, ты знаешь упавшего с крыши человека? — Там всё лицо в фарш, при всём желании не узнать. –Хмыкаю, скептически окидывая взглядом следователя. — Хорошо, ты прав, а вот так?       На стол передо мной ложится тощая стопка документов с небольшой фотокарточкой, прикрепленной на скрепку. Документы — обычные данные о человеке: фамилия, имя, отчество, телефон, родители и всё по списку. Фотокарточка, по видимому, с паспорта. С изображения смотрит девушка с мягкой улыбкой, кофейными глазами и лоснящимися по плечам волосами. Сложно сопоставить этот образ и то, что я видел на асфальте. По спине пробегает лёгкий холодок, но я уже должен был привыкнуть к температуре помещения. — Я всё ещё не знаю, кто это.

***

Марина Диева

      Я брезгливо морщусь, когда нахожу дохлую крысу на коврике за дверью. Мёртвое тело начинино отравой для грызунов и мерзко смердит. Это что-то вроде очередной попытки вытравить нас из дома. Диевы развелись здесь, как крысы, сплетя своё гнездо и заняв две квартиры в старой панельке. Их много, как крысят, всегда кто-нибудь да будет дома или у него. Ларина Диева — рассадник этой чумной заразы.       Жалкое мёртвое тельце я спинываю на коврик соседке и выхожу в подъезд. В нём исписаны стены и облупливается краска со стен. Лампочка мигает болезненно-жёлтым светом. Дверь сзади захлопывается, но не за мной. — Опять?       Витя закрывает дверь квартиры, смотря на меня. Из его каштановых волос выбивается прядь, косо падая на лицо. Я безразлично киваю, начиная спускаться вниз. — Пиздец. –Он отвечает не с большей вовлеченностью.       Наши сапоги синхронно стучат по старой лестнице. На моих звенят коженные ремешки и бляшки, на его жёсткие длинные шнурки бьются о кожу.       Я замираю, убирая синие локоны за уши. Витя, услышав как стихли мои ремни, тоже затормозил. — Я сегодня не приду. Ну домой вечером.. –Голос звучит слишком отстранённо, шаги чуть выше возобновляются. — Оке-ей, –Он тоже слишком отстранённый. Мы оба прикидываемся.— Куда на этот раз?       Я пожимаю плечами, спиной чувствуя взгляд тёмных глаза. Всегда странно тёмных, у почти всех Диевых глаза светлые. — В библиотеку после школы пойду,       Наши шаги вниз по лестнице снова становятся синхронными. Это лишь для того, чтобы воздух между мной и Витей не стал электризоваться. — Потом? –Он отзывается уже вяло. Сценарий диалога выходит одинаковый, и он его знает. — К Роме пойду, у него останусь. –Я снова пожимаю плечами, додумывая выражение лица брата. Он щурит глаза, сжимает челюсть, между жёстких бровей пролегает складка, пальцы нервно отбрасывают прядь волос с лица. — Иногда я задумываюсь, что бесконечные тусовки и пьянки не так уж и плохо. –Тянет парень, наверяка, теребя серёжку с бубенцом в ухе. Слабый звон до меня, к сожалению, не доходит. — Не начинай. –Я безрезультатно пытаюсь отсечь недвусмысленные намёки.— Ты должен радоваться, что ночевать я буду не на левой хате, а на довольно конкретной. — Было бы здорово, если бы я ещё как-то конкретно знал где это и знал кто этот Рома. –Раздражённо отзывается Витя. — Ты бы мог это знать, если бы я не ощущала стопроцентную вероятность, что ты ему яйца отстрелишь. –Третье пожимание плечами мне уже самой не особо нравится. Даже появляется неприятное ощущение в мышцах. — А ему есть за что их отстрелить? — Ты найдёшь. И судя по тому, что глагол отстрелить тебя не смутил, чем это будет сделано уже есть на примете?       Я оборачиваюсь, смотря как он ведёт плечом и разминает шею. Вот и любезно поговорили. Дверь подъезда со скрипом открывается, и морозный воздух ползёт по потрескавшемуся бетону. Фонарь у козырька крыльца недружелюбно мигает. В темноте ночи, ну то есть как будто бы уже утра, полуспит что-то схожее с бомжом. За спиной я слышу тяжёлый вздох и прикидываю, как по орбите крутанулись глаза Вити. Я игнорирую его, подходя к смёрзшемуся с перилами Вячу. — Подъём. –Лёгенькая оплеуха бездейственна.— Колыгин бля. –Лещь посерьёзнее прилетает ему по шапке.— Бля, ну Вяч, ты че сдох что ли? Вя-яч. Приём?       Когда и слегка побить по щекам не помогает, я собираю в руку с перилины комок снега. О чудо, ледяная статуя отморозка — в прямом и переносном значении — отшатывается подальше. Снежок я без интереса кидаю уже ему в ковыляющий силуэт. — Всё‐всё! Я жив! Мне приятно, что ты так за меня волновалась! –Вяч ехидничает, скача в своих убитых жизнью сапогах по сугробам.— Здаров, Вить-....ктор.       По кинутому через плечо взгляду, Вяч, проявляя остроумность, неожиданно включает уважительный тон. Если бы я не видела эту картину каждое утро, то посмеялась бы с факта того, что они одногодки.       Тем временем Вить-ктор, явно махнув на наши пересмешки рукой, уходит вперёд. Лохматый, как чучело, Вяч пристраивается ближе ко мне, забирая сумку.       Темнота улицы, белый снег, серые панельки, грязный асфальт, болезненно-жёлтые фонари. Дорога до школы протоптана сквозь снежные массивы и мы умело наступает по уже имеющимся следам. — Чё там с твоей историей, про тех чуваков.. –Он щёлкает пальцами в воздухе.— Ну которые в полутрахе, там интрига больше чем у старосты и чувака мешающего спиртягу с химбио, вот это вот всё.       Я выгибаю бровь, поправляя улетающий с шеи шарф. — Да вроде за ночь подробностей с продолжением не объявилось.       Вяч мотает головой и патлы его чёрных волос чем-то напоминаю щупальцы осьминога. Свисающая на макушке шапка только добавляет моей мысли живности. — Не, ты не дорасказывала. Там вроде... Они чё-то.. А, кореша одного из челов отпиздили второго, и его в больничку упекли?       Мне необходима пара секунд, чтобы во всём головном архиве резко всплыл документ про двух одиннадцатиклассников. Я морщу нос и размышляю пнуть ли в парня снегом. — Да нет же, долбак, я кому рассказывала? Тот парень, который с чёлочкой на бок, ну эмо короче, вроде на новогоднем дискаче с кем-то там сосался. –Носком сопага всё же пинаю в Вяча снег, ну так, чтобы не расслаблялся.— Не суть с парнем или девкой. И потом был этот слух по школе. А тот что в баскетбол играет, ну ясен хер, что узнал. Вроде, они побили друг другу морды в спортзале... Ей богу, какой долбоебизм. Первый его к мячику приревновал, второй слуху первому поверил. — А кто вообще сделал вывод, что они пидоры? –Он стойко игнорирует прилетевший в куртку снег. — Пидор ты, а они геи. Я решила, сплетня решила. Тебя ебёт? –Вяч собирался ответить, но это был риторический вопрос.— Ну и всё. Слушай дальше и не перебивай.       На нашем пути объявилась ещё одна преграда ввиде резко пошедшего снегопада. Тот стал инициатором продуктивной дискуссии на чём выгоднее зимой ехать в школу. Вяч предлагал купить снегоход и гонять без правил и тормозов. Я же считаю, что в нашем случаи нужно сразу танк, и доберёмся, и в тепле, и улицы поправим.       Мы змейкой шли меж многоэтажных сугробов, приплиших к старым развалинам-панелькам. Передавали обмерзшими пальцами друг другу дешёвую сигарету, бережно накрывая её ладонями. Две таких мы выкупили по дороге. Вяч щелчком выбросил окурок в мусорку у школы, знаминуя окончание моей сплетни. В старом здании во всю горели окна, очень редкая опция комфорта. Неужели кто-то решил, что пришло время повысить счета за электричество?       Все занесённые снегом мы зашли внутрь, стряхивая своё уличное утепление. Хотя, скорее, охлождение. Охранник нервно курил, судя по запаху, уже фильтр от сигареты. Рядом с его постом стояла низкая старушка в зелёной шали. Вахтёрша суетливо теребила краешки своей накидки. Мой взгляд столкнулся с голубыми глазами Вяча. Парень постучал сапогами о ступеньки, отбивая намерзнувший снег. Мы миновали, кажется, впервые присутствующих работников вахты. Спиной я чувствовала их тревожные взгляды, тянущиеся по нашим силуэтам. Вяч поёжился, поведя плечом. Он тоже почувствовал.       В задумчиво-нервном молчании мы двинулись как обычно к раздевалкам. В коридорах была какая-то суета. Учителя стояли группами и что-то оживлено шептали друг другу. Дошедшие ученики озирались по сторонам, пытались подслушивать разговоры, сбивались в кучки и тоже что-то обсуждали. Раздевалка была прямо перед нами, и в ней же мы успешно оставили вымерзшую и вымокшую верхнюю одежду. Когда за спиной раздался визжащий голос завуча Светланы Эдуардовны, наши силуэты уже собирались скрыться на лестнице. — Стоять! Вы с какого класса?!       Синхронно вздрогнув и выпрямившься, мы обернулись. Гадюка Эдуардовна на всех скоростях семенила к нам. Её странная причёска, сегодня выглядела ещё страннее. Из высокого пучка выбивались неровные петухи волос. Женщина расправила свой оливковый пиджак, сканируя наши лица. — Диева, Колыгин. –Мы поочерёдно кивнули каждый на свою фамилию.— Отлично. Ты, –Она ткнула пальцем на Вяча, тот тупо моргнул.— С глаз моих пропади и не становись причиной того, чтобы я открыла журнал твоих пропусков. –А ему два раза повторять не надо, парень активно закивал отдавая мне сумку. Теперь мозолистый палец зауча указал на меня.— Ты идёшь со мной.       Я, принимающая свои вещи у Вяча, нерешчительно застыла. Я с Гадюкой Эдуардовной иду куда? Куда она, кстати, так и не сказала, просто сгребая меня под руки и уводя за собой. Я крутанула головой, пытаясь найти оставшегося у лестницы Вяча. Он неменее растерянно смотрел нам вслед.       Мы странно петляя шли по коридору, направляясь к администрации школы. Примерно недалеко от вахты был небольшой коридорчик, ведущий в уже большой, с классами и администрацией с другой стороны. Этот путь я знала наизусть, там часто мне вручали грамоты за олимпиады. Правда сегодня меня вряд ли туда вели за этим. Прогнивший линолеум местами отползал от пола, а краска на зелёных стенах бугрилась и сыпалась чешуйкамм. У массивных дверей в администрацию столпился мой класс. То, что он мой, я поняла только по классной руководительнице. Все одноклассники мельтешили разноцветными кучками. Спокойно стояла только Мария Владимировна, стройная высокая девушка, чем-то напоминающая собой стеклянную статуэтку. Она повернулась ко мне, ещё сильнее выходя из общей массы гудящего десятого соцгума. Светлана Эдуардовна ускорила шаг, намериваясь сдать меня к этой стае как можно быстрее. — Мария Владимировна? Что тут происходит? –Я ещё раз огляделась, подходя к учительнице. Та поправила ажурные платок на своих плечах, тихо всхлипывая. Её оленьи глаза были красными от слёз. — Мариночка, вам сейчас всё расскажут.. Нам пока нельзя разглашать... - Учительница прослезилась, доставая из кармана своего платья платочек. Я положила ей на хрупкие плечи руки, мягко поглаживая.       Завуч открыла высокие, масивные двери. Гудящий класс стал расползаться сплошной шумной массой по прихожей администрации. Одноклассники, как-будто, перестали делится на свои группки и общались со всеми и одновременно. Я озиралась по сторонам, пытаясь уловить куски фраз. Что-то про отмену уроков на сегодня. Поворачиваюсь к стоящим кружком трём одноклассницам. О том, что Светлана Эдуардовна больше без кабинета. Кручу головой на двух парней с другой стороны. Трёп про тяжёлые рюкзаки, содержимое которых теперь бесполезно. Ловлю взглядом сидящих на единственной лавочке школьниц. Шёпот о деле трёх ангелов, которое всем пересказывает староста. Кто-то слышал мигалки скорой помощи и полиции ночью. Жалобы долгой работы в пустую, спорящие с радостью не делающими домашку. Трущиеся у сползающей обоины, прикидки причины, почему нас всех вызвали сюда. Я судорожно озираюсь по сторонам, пытаясь складывать всё услышанное в цепочку. Мозг протягивает мне в ответ лишь хлипкую бечевку, из которой во все стороны торчат отдельные нитки.        Гул класса нарастает. Мария Владимировна уже откровенно рыдала рядом. Почему-то, не ушедшая, Светлана Эдуардовна пыталась перебить этот рой голосов. Люминисцентные лампы слабо искрились, очевидно, найдя идеальное время, чтобы тоже высказаться. Глаза, не способные удержать за раз столько кадров, бешенно крутились в своих орбитах. Одноклассники видимо специально перестали делать вид, что невинно общаются и уже откровенно громко орали друг другу и на друг друга. Завуч продолжала надрывать голос, пытаясь вмешаться в сплошное месиво звуков. Кровь, циркулирующая по всему телу, решила бросить конечности и полностью притечь к голове. По вискам, в такт волнам хаотичных голосов, ударяла кровь. Я, кажется, перестала соображать на кого смотрю, а на кого нет; кого слушаю, а кого нет. Кто-то мне рассказывал, что можно чувствовать, как от большого количества людей электризуется воздух. Воздух в прихожей администрации уже начал искрится, поддерживая старые трубы-лампы на потолке. Для любого тока должен быть диэлектрик, то что не проводит электричество.       Мой взгляд врезался в фигуру высокого парня, стоящего в углу. Он был безучастен ко всей происходящей вокруг него ситуации. Дима Рудаков выжигал своими глазами меня. У него светлые, всегда странно стоящие дыбом, волосы. В его радужках плескалось что-то инородное всему окружающему. Стук крови стал заглушать все голоса. Я на автомате оглядываю всего Диму. Он опёрся о стену, скрещивая руки на груди и до белых костяшек сжимая кисти на предплечья. Весь его вид был небрежным. На чересчур бледной коже проступали желваки, от слишком сильно сжатый челюсти. Мы у противоположных стен, в разных углах, но я готова поклясться, что его глаза все в паутине красных сосудов. Наши взгляды пилят тела друг друга слишком долго. Такое называют диалогом глазами. Мы, очевидно, ведём монологи неизвестные друг другу.       Лампы решают, что с них всё, и свет на секунду гаснет. За эту секунду все успевают возмущённо или испуганно взвизгнуть. Когда слишком маленькое помещение перед администрацией снова озаряет свет, Дима выглядит как тот, кто слушает беседу рядом стоящих. Дверь кабинета с золотой табличкой завуча отваряется, чуть не зашибив парочку человек. — Заткнулись все! Что за галдёшь тут?!       Оттуда высовывается полицейский, пригнаный в нашу школу. Все резко замолкают, даже Светлана Эдуардовна. Он своими бешенными глазами обводит класс. Я опускаю взгляд к Марие Владимировне, которая, кажется, уже более менее успокоилась. Только сейчас приходит осознание, что мои пальцы отнялись и постепенно равняются с температурой на улице. Фаланги мелко дрожали на хрупких плечах классной руководительницы. — Базар, а не гуманитарный класс. Сейчас растопырили свои уши, и внимаете каждое слово.       Я делаю шажок от Марии Владимировны, жёстко разминая одревеневшие пальцы. — Значит так. Произошёл инцидент, из-за которого сейчас вы все поочерёдно сходите со мной на личную беседу. Личная беседа знаете че такое? Это когда все, что я скажу вам там и вы мне, остаётся только там. Запишите себе на корочке мозга. Если узнаю, что вы что-то разболтали по школе, мы с вами будем говорить уже совсем по другому.       Мужчина, полностью выходит из кабинета. Он, видимо, решив нас припугнуть сильнее, со всей силой хлопает дверью о стену. Где-то недалеко, судя по звуку, получил инсульт младшеклассник, опаздываюший на урок. Мент обводит помещение за нами взглядом, затем нашу прихожу администрации, и только потом нас. — Напоминаю, меня зовут Константин Борисович. Ага? Ага-       Он не успевает договорить, потому что одна, из стоящих кружком одноклассниц, резко перебивает. — Константин Борисович, –Обращается она по имени и отчеству, очевидно, располагая к себе.— Этот "инцидент" связан с делом о трёх ангелах? — У вас такая тяга к тому, чтобы среди вас оказались суицидники? –Вопросом на вопрос отвечает полицейский.— Вы должны быть дружными, помогать друг другу и всё вот это. А не при первой возможности спрашивать, не объявилось ли среди вас мертвецов. — Да кого там убили-то?       Все резко замолкают, и я слишком сильно выгибаю себе палец в другую сторону. Впереди меня расходятся одноклассники. — Что ещё раз? –По голосу мужчины, я понимаю, что повторение будет приравнено к смерти. — Ну, кто самовыпилился то? Из-за кого весь сыр-бор? –Я откидываю волосы за спину и упираю руки в бока. Совсем выпавший с моей наглости полицейский только и выгибает бровь.— Что? Мы пропускаем все уроки. Дайте хоть знать из-за кого или почему? Кто мне будет оплачивать подготовку к экзаменам взамен пропускам? — Ты так хочешь пойти обратно на уроки? –Постепенно закипающим голосом поинтересовался Константин Борисович. — Неимоверно сильно. — Значит обломишься, как тебя? — Марина Диева. –Я хмыкаю, наблюдая, как играют желваки на его лице. — Значит так, Марина Диева. Вы класс, коллектив, дружное общество, которое ближайшие пару дней, вместо уроков будет мило беседовать со мной или Полиной как-то её там. И вы, класс, коллектив, дружное общество, не должны хоронить своих одноклассников. О том, чтобы так беспечно говорить о гибели людей, надеюсь никто не заикнётся впредь. А ты, Марина Диева- — Стоп. Ребят, мы ж класс, дружный коллектив, что-то там общество. Тут же явно есть те, кто за прогул уроков почаще. Давайте, кого-нибудь дружно и коллективно ещё скинем с крыши? Желающие? Я не то чтобы за, но мы ж коллектив. – Я пожимаю плечами. Посыпавшиеся смешки из моей публики, меня вполне устраивают. — Живо в мой кабинет. Раз такая смелая, будешь первой. –Рявкает полицейский, без труда прирывая смех. — Легко.       Я поправляю сумку на плече, шагая вперёд. В электрической цепочке смертельную роль играет диэлектрик. Он прирывает всё: напряжение, силу тока и его сопративление. Прикоснувшийся к проводнику диэлектрик снимает с него заряд тока. Какое-то время после, проводник больше не способен принимать заряды. Всю эту хренотень про электричество часто затирает Кай. Мне, своим гуманитарным мозгом, как-то слишком инородно приводить похожие сравнения. Отвратительно, но на ум мне почему-то пришли только они.       В мою спину вонзается множество глаз, но один ощущается совсем по другому. Как будто гарпун на длинном канате, он цепляет мой позвоночник и навевает желание обернуться. Я на сто процентов уверена, что этот взгляд принадлежит Диме Рудакову.       Дверь, кажется, бывшего кабинета завуча, за мной закрывается. Мужчина обходит большой стол, заваленный разными бумагами из-за которых не видно старого офисного кресла. Я прохожу глубже внутрь, оглядываясь по сторонам. Константин Борисович садится в кресло, и то протяжно скрипит под ним. Мне, видимо, предоставлен стул с актового зала прямо напротив стола. Я никогда не была в комнате для допросов, но появилось ощущение, что она выглядит примерно так. — Весело тебе говорить о чужой трагедии? –Мужчина прочищает себе горло и хрипит басистым голосом. — Ни сколько, просто было крайнее желание пообщаться с вами первой. –Пожимаю плечами, присаживаясь на стул. Полицейский выгибает бровь, намекая на объяснения.— Не особо есть желание находится в этой банке сардин... Интересно, что там произошло?       Константин Борисович смеряет меня взглядом, как обычную выскочку. Сказать ему напрямую, что у меня есть крайняя необходимость получить хотя бы минимальный контроль над ситуацией и информацию о ней? Что-то более сложное и невоспринимаемое чужим умом вряд ли сделает мне погоды. — Ясно. –Он достаёт из кармана старый телефон и открывает на нём что-то.— Тогда скажи, ты общаешься со своими одноклассниками? — Не особо.       Я пожимаю плечами, и ко мне переворачивают экран телефона. По ту сторону стекла мило улыбается девушка. Русые волосы струятся по плечам, кофейные глаза слегка щурятся от вспышки. В голове всплывает её имя, Алина Пластинина. — А с ней, вы общались? — Не больше чем с остальными. –Я вглядываюсь в экран, пытаясь вспомнить что-то об Алине. У неё был мягкий голос, блузы с рюшами, ещё она хорошо общалась со всеми в классе и не только. Со всеми по немного, это как ни с кем. — Допустим, что-нибудь можешь о ней рассказать? — Не то чтобы. Алина, как Алина. Училась хорошо, много с кем общалась, позитивная... была? –Последним словом я скорее уточнила, состояние одноклассницы на сейчас. — Много с кем общалась, позитивная... –Сухо повторил мужчина.— Но сбросилась вчера.       В кабинете повисло напряжённое молчание. Константин Борисович крутил в пальцах ручку, смотря на стопку бумаг. Я прикинула, что это было личное дело девушки. — И ничего странного ты за ней не замечала? Ну, какие сейчас бывают подростковые драмы... Оценки, парни, родители, подруги-предатели?       Я хлопнула глазами, пожимая плечами. Не то чтобы я обращала на Алину какого-то особого внимания, но она мне казалось такой же, как всегда. — А вы утверждаете, что она сама... Ну скинулась?.. –Слегка склоняю голову и с моего плеча сползает кофта. — А ты что-то против этого имеешь? –Излишняя подозрительность к моим словам даже забавляет. — Просто идей, на причины суицида не имею. Мало ли..       Я закидываю ногу на ногу и полицейский долго изучает моё лицо. Он ищет в глазах какую-то эмоцию. Такую, чтобы понять причастность к происходящему. Она есть, но не в моих глазах.