Chapter 1

      Тускло освещённая комната наполнилась стойким запахом огневиски, когда Сириус, спотыкаясь, подошёл к Гарри. Мерцающий свет свечей отбрасывал тени на стены, создавая несколько жутковатую атмосферу. Гарри, сидя на потёртом диване, наблюдал за приближением своего крёстного со смешанными чувствами удивления и беспокойства.       — У тебя глаза матери, — пробормотал Блэк невнятно. В его словах чувствовались ностальгия и сожаление. Он потянулся — его движения были немного нескоординированными — и обхватил лицо Гарри дрожащими руками. В серых глазах, остекленевших под действием алкоголя, читалась необычная смесь бесконечной грусти и неоспоримой нежности.       Гарри ответил тихим смешком. Тепло в глазах Сириуса контрастировало с дурманом во взгляде. Мягко оттолкнув руки крёстного, парень поднялся с дивана.       — Ты не первый, кто это говорит. Я много раз слышал, что я точная копия своего отца, за исключением, разумеется, глаз.       Улыбка заиграла на губах Сириуса, когда он попытался выпрямиться, опасно покачиваясь. Гарри мгновенно среагировал и неловко приобнял крёстного за плечи, оказывая ему поддержку, в которой тот так нуждался.       — Джеймс Поттер, ты ли это? — произнёс Сириус игривым тоном. Их путь к лестнице сопровождался смехом и невнятным озвучиванием воспоминаний.       Они начали подниматься по скрипучим ступенькам. Слова Сириуса звучали пьяной симфонией, когда он начал утвержать:       — Нет, нет. Это не глаза Лили. У тебя они шоколадные, такие же, как у неё.       Когда они, наконец, добрались до детской комнаты Сириуса, Гарри помог нетрезвому волшебнику лечь в постель. Взмахом палочки Поттер превратил помятую одежду Сириуса в удобную пижаму. Как только Гарри потянулся, чтобы подоткнуть под него одеяло, рука Сириуса метнулась вперёд и схватила его за запястье.       — Твои родители так сильно любили тебя, Гарри. Особенно твоя мать, — было видно, что Сириус говорил искренне. Его пристальный взгляд, пронзающий Гарри сквозь алкогольный туман, заставлял его чувствовать себя уязвимым.       На губах подростка заиграла горьковато-сладкая улыбка. Его родители были темой разговора, которая приносила ему и тепло, и боль одновременно. Римус и Сириус рассказывали бесчисленное множество историй о Джеймсе, но мать Гарри оставалась для него неуловимой фигурой. Любовь его родителей была воспоминанием, омрачённым войной, унёсшей их жизни.       Внезапно самообладание Сириуса пошатнулось, и он безудержно разрыдался. Гарри, очнувшись от своих размышлений, похлопал его по спине в утешительном жесте.       — Ты можешь снимать свою маску, когда разговариваешь со мной, ты же знаешь? Тебе не обязательно быть сильным всё время.       Вытирая слезы, Сириус испытующе посмотрел на Гарри.       — Что ты... что... что ты только что сказал мне?       — Это не мои слова, это слова Мионы, — признался Гарри, и его щеки залил румянец. — Я ужасен в таких вещах. В утешении и всяком таком. Вот Гермиона является экспертом в этой области.       — Мудрые слова от Котёнка, — тоскливо улыбнулся Сириус. — Позаботься о ней как следует. Она потрясающая девочка.       — Я думаю, всё будет как раз наоборот, — усмехнулся Гарри, заставив Сириуса приподнять бровь. — Миона часто ведёт себя со мной и Роном как мать. Без неё мы уже, скорее всего, были бы мертвы. Ты думаешь... Ты думаешь, она бы понравилась моим родителям?       Впервые за сегодня Гарри увидел искреннюю улыбку Сириуса и понимающий блеск в его глазах.       — Я думаю, они бы её полюбили.

***

      На следующее утро Гарри проснулся неваспавшимся, так как ночью долго ворочался в своей временной комнате на площади Гриммо. Мягкий утренний свет проникал сквозь изъеденные молью шторы, отбрасывая притупленный отблеск на выцветшие обои. Зевнув, Гарри потёр глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна, которые неотступно преследовали его, словно тень.       Поднявшись на ноги, он прошаркал к пыльному зеркалу, украшавшему туалетный столик. Поттер начал внимательно изучать своё отражение, отмечая привычные черты, на которые указывало множество людей: растрёпанные чёрные волосы, шрам в форме молнии на лбу и очки, сидящие на переносице. И всё же внимание неизбежно переключилось на его глаза тёмно-шоколадного оттенка, которые, казалось, хранили в себе множество нерассказанных историй.       Весь мир всегда настаивал на проведении параллелей между ним и его отцом, Джеймсом Поттером. Но глаза... Они достались ему от матери. Гарри никак не мог понять этого, когда Римус и Сириус настойчиво утверждали, что у него глаза его матери, несмотря на то, что у Лили они были поразительного зелёного оттенка.       Стряхнув с себя мрачные мысли, Гарри спустился по скрипучей лестнице на площади Гриммо и направился на кухню. Римус, сидевший за потёртым кухонным столом, был поглощен чтением «Ежедневного пророка», держа в руках чашку с дымящимся чаем.       — Доброе утро, Гарри, — поприветствовал его Римус, складывая газету и откладывая её в сторону. — Ты выглядишь так, будто не спал.       Гарри зевнул в знак согласия и направился к кухонным шкафчикам, чтобы быстро перекусить, выбрав в качестве завтрака тарелку хлопьев и пакет молока.       — Дядя Бродяга вчера вечером напился, и мне пришлось принять на себя роль ответственного взрослого, — признался он с весёлой улыбкой. Блеск в его глазах напоминал Люпину озорство, которое когда-то плясало во взгляде его покойного лучшего друга.       Римус усмехнулся, и в его глазах появилась нежность, когда он посмотрел на молодого человека, стоявшего перед ним.       — Похоже, некоторые вещи никогда не меняются. Твой отец гордился бы тобой, Гарри, за то, как ты заботишься о Бродяге.       Улыбка Гарри стала шире, на его лице отразилась смесь гордости и ностальгии.       — Полагаю, некоторые вещи просто у нас в крови, не так ли?       Римус откинулся на спинку стула. В его глазах заплясали весёлые искорки.       — Итак, это был пьяный монолог, посвящённый воспоминаниям о мародёрах, или Сириус удивил весь мир своей глубокомысленной пьяной болтовней, включающей копание в себе? Второе не очень-то похоже на Бродягу, не так ли?       Гарри, не донеся ложку до рта, остановился и посмотрел на Римуса.       — Определенно, второе, — признался он, и на его лице отразилась смесь серьёзности и любопытства. — Мы говорили о моей матери.       Римус заметно напрягся. Его плечи на мгновение стали шире, прежде чем он выдавил нервную улыбку.       — О матери, да? Что... Что он тебе сказал?       Гарри зачерпнул ложку хлопьев и пожал плечами.       — Полагаю, то же, что и обычно. Что у меня её глаза, — он произнёс это как ни в чем не бывало, как будто это утверждение он слышал бесчисленное количество раз до этого. Так оно и было на самом деле.       Римус немного расслабился и облегчённо вздохнул.       — Ах, да. Её глаза. Сириус... Не обращай на него внимания. Он просто скучает по ней. Она была единственным человеком, к которому он прислушивался, понимаешь? — Люпин провёл рукой по своим седеющим волосам. На его лице появилось задумчивое выражение. — Твоя мать была совершенно исключительной, Гарри.       Поттер кивнул.       — Это я уже понял. Гриффиндорка, вышедшая замуж за моего отца сразу после окончания Хогвартса, после чего всё изменилось из-за войны. Но это странно. У мамы... У Лили были зелёные глаза. Я не понимаю, почему все продолжают говорить о шоколадном цвете.       Римус кивнул. Тень пробежала по его лицу.       — Не бери в голову. Твои родители были храбрыми. Они оба. И они бы очень гордились тем, каким мужчиной ты становишься.       Доедая хлопья, Гарри взглянул на Римуса.       — Я знаю. Это просто... Жаль, что я не знаю о ней больше. Вчера вечером Сириус, казалось, хотел рассказать мне больше, но потом расчувствовался.       Римус вздохнул, и в его глазах промелькнула буря эмоций.       — Я поговорю с ним. Может быть, мы сможем поделиться с тобой какими-нибудь воспоминаниями.       Гарри благодарно кивнул. В нём снова проснулось любопытство к тому, что из себя представляла его мать.       — Я бы был рад, дядя Лунатик. Спасибо. О боже! Мне нужно собираться. Миона будет здесь с минуты на минуту.

***

      — У тебя татуировка? — глаза Гарри расширились от неподдельного потрясения. Его взгляд был прикован к Гермионе, которая после нескольких секунд игривого колебания задрала футболку, обнажив маленькую татуировку на бедре. — Как нехорошо с Вашей стороны, мисс Грейнджер. Вы что, перешли на тёмную сторону?       — Она появилась из ниоткуда этим летом, — призналась Гермиона со слегка смущённой улыбкой, легонько подталкивая своего лучшего друга. — Прекрати смеяться, Гарри. Если мои родители узнают, они меня убьют.       Комната наполнилась смехом Гарри. Звук эхом отразился от выцветших обоев. Он не смог удержаться и поддразнил её:       — Почему снитч? Не потому ли, что я ловец? Вы ни в чём не хотите мне признаться, мисс Грейнджер? — он игриво захлопал ресницами и изобразил глупую улыбку. — Кто-нибудь, напишите в «Ведьмин досуг».       — Замолчи, Гарри, или я и тебя посажу в банку, — пригрозила она, и в её тоне прозвучали нотки юмора, заставив Поттера поднять руки в знак капитуляции. Гермиона действительно была страшной, когда злилась.       — Ну, у тебя же есть слабость к игрокам в квиддич, в основном к гриффиндорцам. Олли, Вики, я.       — Я была влюблена в Оливера только на первом курсе, — возмутилась Гермиона. — А что касается Виктора... Тебе так трудно проговорить его имя полностью?       — Ложь, и ты сама это знаешь, — парировал Поттер, обвиняюще наставив на неё палец. — Ты сама мне говорила, что он нравился тебе до конца нашего второго курса. А что касается Вики, мне нравится дразнить тебя, и именно поэтому я называю Крама так.       — Единственное, за что я благодарна, так это за то, что у меня снитч именно на бедре. Так его легче спрятать, — беспечно прокомментировала Гермиона.       — СОХАТИК! КОТЁНОК! — проревел Сириус. Его появление было отмечено покачивающимся в руках Блэка подносом с лимонадами. — Прибыл ваш любимый человек — я!       — Гарри — мой любимый человек, — шутливо возразила Гермиона, и от её игривого подшучивания улыбка Сириуса резко исчезла.       Сириус театрально поставил поднос на стол и подошёл к Гермионе, изобразив на лице притворную обиду.       — Разве ты не любишь меня, Котёнок? — он театрально прижал руку к груди и посмотрел на неё широко раскрытыми глазами. — Я думал, между нами что-то особенное.       — Гарри — мой любимый человек, — Гермиона ухмыльнулась и подмигнула Гарри. — Но ты в пятёрке любимых.       — В пятёрке? В ПЯТЁРКЕ!? — Сириус возмущённо вскрикнул, притворяясь, будто его глубоко ранили. — Я не могу поверить в это предательство! После всего, что я приготовил, всех советов, которые я дал, и того безупречного обаяния, которое я привнёс в этот дом. ЛУНАТИК! Иди сюда и послушай это.       Римус высунул голову из двери столовой, а потом вошёл, усаживаясь рядом с Гарри.       — Что случилось? Ты кричишь громче, чем твоя дорогая мамочка, Бродяга.       — Я возмущён этим комментарием, Лунатик. Возьми свои слова обратно, — Сириус топнул ногой по полу, как ребёнок, заставив остальных троих рассмеяться. — Меня больше всех оскорбляют в этом доме. Хочу, чтобы вы все знали, что я изысканный и утончённый человек.       Римус приподнял бровь, в его глазах промелькнул весёлый огонёк.       — Изысканный и утончённый? Ты, Бродяга? Кажется, я проглядел эту черту твоего характера.       Гарри рассмеялся.       — Думаю, я тоже, а ведь я живу здесь уже несколько недель, — сказал он. А затем, повернувшись к своему дяде, он добавил: — Гермиона сказала Бродяге, что я её любимый человек и что Сириус входит лишь в пятёрку её любимчиков.       — Интересно, где я это раньше слышал, — прокомментировал Римус, глядя на Сириуса таким взглядом, значение которого, казалось, понимали только эти двое.       — Ну, чтобы ты знал, Гарри, я был самым любимым человеком твоей матери. После твоего отца, конечно, — Сириус опустился на другой стул, скрестил руки на груди и надулся. — Я ранен. Глубоко ранен.       — Чушь собачья, — воскликнул Римус, указывая на своего лучшего друга. — Я был её самым любимым человеком, даже более любимым, чем Джеймс, — оборотень показал сероглазому мужчине язык. — Ты никого не обманешь, Сириус.       — Ты был любимым только потому, что люди считали тебя святым, но ты был даже хуже, чем мы с Сохатым, — возразил Блэк, поднимаясь с дивана. — Ладно, хватит об этом. Я собираюсь вернуть себе звание самого любимого человека. Как насчёт партии в сливочнопиво-понг?       Гермиона закатила глаза.       — Сириус, ещё даже не полдень.       — Детали-детали, — отмахнулся Сириус. — Сливочнопиво-понг — это занятие на весь день. Сейчас лето. Есть что-то поинтереснее, чем займёмся, Котёнок, или ты боишься проиграть?       — О, ты так увлечён. Дай мне этот грёбаный шарик.

***

      Атмосфера на площади Гриммо была наполнена празднованием дня рождения Гарри. Семья Уизли, некоторые члены Ордена и друзья, такие как Невилл и Луна, наполнили комнату смехом и звоном бокалов. Стены украшали украшения, а воздух был насыщен ароматом домашних угощений. Люди делились историями, говорили тосты и чествовали юного волшебника, который со многим столкнулся и прошёл такой долгий путь.       Среди оживлённой толпы Римус и Сириус стояли в тихом уголке, наблюдая за празднованием со стороны. Их глаза следили за радостным хаосом, царившим вокруг Гарри, Рона и Гермионы. Троица, неразлучная как всегда, стала центром праздника. Заразительный смех Гарри смешивался с громкими голосами семейства Уизли и случайными всплесками магии близнецов.       Гермиона возмущённо вскрикнула, когда Рон и Гарри объединились, чтобы облить её шампанским. Девушка, промокшая насквозь и явно недовольная, повернулась, чтобы отругать их, в то время как Рон и Гарри с одинаковыми грустными щенячьими мордашками пытались убедить её не проклинать их в качестве мести.       — Некоторые вещи никогда не меняются, не так ли? — Римус задумчиво наблюдал за происходящим. В его глазах блестели непролитые слёзы, пока он смотрел на картину, которая была ему слишком хорошо знакома. — Гарри рассказал мне о вашем маленьком разговоре. Мы же договорились, что будем более осторожны с такими комментариями, — мягко пожурил он своего друга.       — Я скучаю по ним, ясно? — проворчал лохматый волшебник, не сводя глаз с троицы. — Ты не можешь винить меня за это. Только не сегодня. Она не осознает, что делает, и да, я знаю, мы договорились ничего не рассказывать, но ты только посмотри, как она ведёт себя с ним. Это всё равно что увидеть их снова. Дай мне чёртову передышку.       Римус вздохнул. В его глазах отразилась смесь понимания и грусти.       — Мы дали непреложный обет, Сириус. Мы оба. Мы обещали не вмешиваться. Он заслуживает этого, даже если нам больно на это смотреть. Они бы этого хотели.       Сириус провёл рукой по своим растрёпанным волосам. В его движениях сквозило разочарование.       — Я знаю, Лунатик, я знаю. Но это нелегко. Ты тоже это чувствуешь, не так ли? Боль от того, что они так и не видели, как он рос. Видеть его счастливым — это одновременно и благословение, и горько-сладкое напоминание о том, что мы потеряли. О том, что потерял он.       Римус кивнул, и Сириус бросил на него мрачный благодарный взгляд.       — Конечно, я это чувствую. Но мы дали клятву не просто так — ради того, чтобы защищать его и позволить ему жить так, как он того заслуживает. Сегодня день рождения Гарри. Давай сосредоточимся на его поздравлении и том счастье, которое мы можем ему подарить сегодня.

***

      — Что ты читаешь?       Гермиона обвела взглядом библиотеку, но никого не увидела. Собравшись, она вернулась к своей книге, думая, что это, возможно, было плодом её воображения.       — О, да ладно тебе, Dolcezza, не игнорируй меня так, — снова заговорил голос, игривый тон которого заставил Гермиону вздрогнуть.       Сердце Гермионы бешено заколотилось, когда она услышала голос, но не увидела, от кого он исходит. Её глаза осматривали библиотеку в поисках таинственного собеседника. Достав палочку, она осторожно спросила:       — Кто здесь?       — Меня ранит то, что ты не помнишь меня, Dolcezza, — настойчиво повторил голос, и на этот раз Гермиона резко обернулась. Её глаза расширились от шока. На стене висел портрет Джеймса Поттера, отца её лучшего друга. Он был одет в свитер для квиддича и джинсы, подчеркивающие спортивное телосложение и загорелую кожу. На его лице были толстые черные очки прямоугольной формы, челюсть была более выраженной, чем у Гарри, а карие глаза озорно искрились. — Если ты продолжишь так на меня смотреть, я покраснею, — прокомментировал Джеймс с напыщенной улыбкой.       Гермиона, всё ещё крепко сжимая волшебную палочку, пробормотала:       — С каких пор... что Вы здесь делаете? Я не знала, что здесь есть Ваш портрет, тем более именно в этом месте.       — Это недавно произошло, — Джеймс небрежно отмахнулся от вопроса. — Что касается того, почему я появился именно в этом месте, то это было любимое место моей жены, и нет никакого другого места, где бы я предпочёл оказаться.       — Чтобы Поттер любил книги и добровольно окружил себя ими? — Гермиона рассмеялась, не обращая внимания на обожающий взгляд, брошенный на неё портретом. — Если я сейчас выгляну в окно, небо всё ещё будет голубым?       — Ты такая забавная, Dolcezza, — рассмеялся Джеймс, явно забавляясь. — Я рад узнать, что твоё чувство юмора не изменилось.       — Я думаю, Вы что-то путаете, — мягко возразила Гермиона. — Вы перепутали меня с кем-то другим, ведь мы с Вами не можем знать друг друга. Ну, да, я, разумеется, знаю, кто Вы, но Вы — не знаете меня. Не в смысле личного знакомства...       Джеймс прервал её тираду смехом.       — Ты выглядишь мило, когда болтаешь без умолку.       — Вы намеренно пытаетесь флиртовать, или это просто часть Вашего характера?— парировала она с ноткой раздражения в голосе.       — Dolcezza, это часть моей личности, — подмигнул портрет. — Теперь, возвращаясь к моему первоначальному вопросу, что ты читаешь?       Гермиона почувствовала, как её щёки заливает румянец, и на мгновение заколебалась. С застенчивой улыбкой она повертела книгу в руках, показывая обложку, украшенную классическим названием «Ромео и Джульетта».       — Ах, вечная история трагической любви, — заметил Джеймс, и его карие глаза весело блеснули. — Немного банально, тебе не кажется? Я ожидал, что ты будешь читать что-то более интересное.       Гермиона слегка разозлилась на это поддразнивание, но не смогла сдержать улыбки.       — Что ж, знайте, что мне нравится погружаться в классику.       Джеймс небрежно прислонился к раме портрета, приняв нарочито задумчивый вид.       — Знаешь, я всегда был поклонником трагических любовных историй. Они по-своему трогают сердце, заставляя ощутить весь спектр эмоций.       Пытаясь увести разговор в сторону, Гермиона парировала:       — Сомневаюсь, что в своё время Вы увлекались маггловской литературой, мистер Поттер.       — О, ты бы удивилась, — ответил Джеймс с озорным блеском в глазах. — Может, у меня и не было доступа к маггловским книгам, но за годы учёбы в Хогвартсе у меня было немало романтических приключений. Знаешь, моя жена была настоящим испытанием. И, пожалуйста, зови меня Джеймсом.       Гермиона не смогла удержаться от смешка в ответ на игривое подшучивание.       — Я уверена, она держала тебя в напряжении.       — Безусловно, — сказал Джеймс с ностальгической улыбкой. — Но хватит обо мне. Ты стала замечательной молодой ведьмой, не так ли? Теперь я понимаю, почему Гарри так тебя любит.       Комплимент застал Гермиону врасплох, и она скромно пробормотала «Спасибо». В голове у неё смешались любопытство и неверие, что она оказалась втянута в неожиданный разговор с заколдованным портретом отца Гарри.       — Знаешь, я наблюдал за тобой в этот день рождения Гарри. Этот мальчик Уизли и мой сын, казалось, особенно стремились привлечь твоё внимание, — заметил он, и в его словах проскользнула лёгкая нотка ревности. Однако эта эмоция осталась совершенно незамеченной рассеянной девушкой.       Гермиона усмехнулась.       — Скорее они пытались меня разозлить. Некоторые вещи никогда не меняются.       Портрет Джеймса Поттера притворно вздохнул.       — Ах, эта юная любовь. Если бы я только мог дать этим парням совет...       Гермиона приподняла бровь, в ней проснулось любопытство.       — Совет? От легендарного Джеймса Поттера, я полагаю?       Джеймс хитро улыбнулся.       — Конечно. Знаешь, в своё время я был неплохим экспертом.       — Экспертом в чём именно? — поинтересовалась Гермиона, и её губы скривились в усмешке.       — О, ну знаешь, — подмигнув, ответил Джеймс, — в озорстве, квиддиче и, разумеется, сердечных делах. Да будет тебе известно, что вот эта приятная внешность и очаровательная улыбка покорили мою жену.       — Ты, должно быть, был просто очарователен, — заметила Гермиона, и в её глазах засветился неподдельный интерес.       Джеймс скромно пожал плечами.       — Что ж, было дело. Тем не менее, она была силой, с которой приходилось считаться. На неё нелегко было повлиять моими выходками, но мне нравится думать, что в конце концов моя настойчивость окупилась сполна.       Гермиона наклонилась вперёд, заинтригованная.       — Как же тебе тогда удалось расположить её к себе?       Портрет Джеймса Поттера приобрёл задумчивое выражение.       — Это потребовало времени, терпения и готовности измениться. Её привлекали искренность и неподдельная доброта. Под маской озорства и развязности я должен был показать ей себя настоящего, — из его уст вырвался смешок, — и, возможно, неудачный розыгрыш с любовным зельем тоже сыграл свою роль, но давай оставим это между нами.       Гермиона рассмеялась, заворожённая рассказом о прошлом Джеймса.       — Розыгрыш с любовным зельем? Звучит не очень романтично.       Джеймс усмехнулся.       — Да, но это привело к разговору, к моменту уязвимости и, в конечном счёте, к прекрасной истории любви.       — Ты когда-нибудь сожалел о том, что пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти Гарри?       Выражение лица Джеймса на мгновение стало серьёзным, его карие глаза наполнились глубокой целеустремленностью. Он решительно покачал головой.       — Ни секунды. Я бы пошёл на это тысячу и один раз, если бы это означало, что Гарри будет жить. В тот день мы с женой сделали выбор, который, как мы знали, изменит всё. Пожертвовать собой ради нашего сына, ради его будущего — это был единственный выбор.       Искренность в голосе Джеймса разнеслась по всей библиотеке, и Гермиона не могла не проникнуться глубоким уважением к человеку, который пожертвовал всем ради тех, кого любил.       Однако вся серьёзность момента быстро была разрушена фирменной озорной улыбкой Джеймса.       — Хотя, если бы мне и пришлось выбирать, о чём сожалеть, так это о том, что я оставил свою волшебную палочку на диване. Бродяга и Лунатик напоминают мне об этом каждый раз, когда мы разговариваем. А ведь хотелось думать, что хотя бы в загробной жизни мне позволят это забыть.       Гермиона усмехнулась, в её глазах появился игривый блеск.       — Палочка на диване?       — О, да, — продолжил Джеймс с драматичным вздохом. — Я оставил её там, когда проверял защиту, и по тому, как эти двое себя ведут, можно подумать, что я совершил преступление.       Гермиона открыла рот, готовая ответить на шутку Джеймса, но прежде, чем она успела произнести хоть слово, знакомый голос позвал её из глубины дома.       — Гермиона! Гермиона, где ты? Мне нужна твоя помощь! У меня свидание, а я не знаю, что надеть!       Узнав голос Гарри, она повернулась к заколдованному портрету и обменялась удивлённым взглядом со старшим Поттером, прежде чем ответить:       — Я иду, Гарри! Дай мне минутку! — она бросила игривый взгляд на Джеймса и виновато улыбнулась. — Долг зовет. Если я не помогу ему, он станет совсем угрюмым. Честно говоря, в это время года он ещё хуже, чем Римус.       — Не позволяй старому портрету помешать тебе помочь моему сыну.       Гермиона одобрительно кивнула.       — Мы продолжим наш разговор позже, обещаю.       Она исчезла за углом, оставив Джеймса одного в его зачарованном окружении. Подмигнув и по-мальчишески улыбнувшись, отчего ямочки на его щеках стали ещё заметнее, он прошептал сам себе:       — Не торопись, Сuore mio. У нас есть всё время мира.

***

      — Когда ты собираешься ей сказать?       Пронзительный взгляд Сириуса, включающий смесь обвинения и грусти, отразившейся и на его суровом лице, впился в Джеймса, требуя ответа на вопрос, который тяжело повис в воздухе. Слова прозвучали с неподдельной силой, в которой чувствовался груз многолетней секретности.       — Когда я собираюсь ей сказать что именно? — ответил он, хотя усталость в его глазах выдавала, что он отлично понял вопрос.       — Ты прекрасно знаешь, о чём я, Джеймс, — парировал Сириус, сокращая расстояние до нарисованного портрета.       — Могу я напомнить тебе, что ты дал непреложный обет? Вы все дали его. Я не собираюсь подвергать её опасности. Я не повторю одну и ту же ошибку дважды, — заявил Поттер с суровой серьёзностью. Его голос разносился по комнате, как навязчивая мелодия, а тьма в его глазах сгущалась.       Сириус, ничуть не смутившись, поспешил возразить:       — Это дерьмовое оправдание, и ты это знаешь. Обет был разрушен в тот момент, когда вы оба умерли. Какой же из тебя гриффиндорец, если боишься посмотреть правде в лицо. Она не хрупкая девочка. Она второй раз переживает войну, хотя и не подозревает об этом.       Напряжённость их разговора повисла в воздухе, казалось, что сама комната затаила дыхание, когда эмоциональное напряжение закружилось вокруг них подобно невидимому шторму. Тени плясали по нарисованным стенам, отражая смятение в сердцах волшебников.       — Не смей называть меня трусом, Сириус. Я этого не допущу, — прорычал Джеймс. Нарисованный огонь в его глазах отражал пламя, которое когда-то горело в нём при жизни. — Неужели ты думаешь, что я не хотел бы быть там, чтобы защитить их? Как ты думаешь, что я, как отец, как муж, чувствую, видя, что то, за что мы с ней умерли, восстало и пытается убить нашего сына во второй раз? Как, по-твоему, я, чёрт возьми, чувствую себя, будучи запертым в этом чёртовом портрете, не имея возможности ничего сделать?       Серые глаза Сириуса, полные разочарования и легкого отчаяния, неотрывно смотрели на Джеймса.       — Тогда скажи ей, — взмолился он, и его голос сорвался из-за жаркой перепалки. — Как ты думаешь, что мы с Лунатиком чувствуем каждый раз, когда Гарри спрашивает нас о ней? Она самая умная ведьма своего поколения. Она единственная, кто сможет вытащить тебя из этого портрета.       — Это чёрная магия, — возразил Джеймс. Его голос был низким, подобно рычанию, в глазах теперь, когда он услышал горькую правду, появилась затаённая печаль. — Я не позволю этому запятнать её. Одного раза было достаточно.       — О, ради святого Годрика, Поттер, не будь грёбаным лицемером со мной, — сердито выплюнул Сириус, его слова резали воздух, как нож. — Ты заключён в картине, а она — двадцатиоднолетняя женщина, заключённая в тело пятнадцатилетней девушки. Она сделает для тебя всё, что угодно.       Комната, казалось, захлопнулась перед ними. Тени создавали подходящий навязчивый фон для жаркой перепалки. Груз многолетней дружбы, самопожертвования и невысказанных истин тяжело повис в воздухе, оставляя горький привкус сожаления и тоски.       — Отлично, Сириус, чертовски здорово, — передразнил его Джеймс под свои же бурные аплодисменты. Его голос сочился сарказмом. — Что ты хочешь, чтобы я ей сказал? О, прости, Гермиона, в прошлый раз, когда мы разговаривали, я забыл упомянуть о такой незначительной детали, как то, что ты моя жена, и, кстати, мой сын, твой лучший друг, также является и твоим сыном, и именно поэтому у него шоколадные глаза, а не зелёные, как у Лили.       Прежде чем Джеймс смог продолжить, их прервал знакомый голос, от которого воздух в комнате похолодел.       — Что ты только что сказал?