Грёзы и надежда

Страдали ль Вы, мой Ангел,

В то мгновение,

Когда моя карета покинула

Ваш Отчий дом?

Саратов. 1 декабря.       Первый снег — чудесный миг. Осенний пейзаж расплывался, как даль на старом полотне. Текли багровые, оранжевые, жёлтые цвета — они затухали, оглушённые крахом пред величием зимы. Деревья обрамлял снег. Серебряную кайму освещал мягкий серый свет луны. Тень могучих берёз, сосен, ольхи отбрасывалась на землю. Словно устрашающие чудовища, они пугали своим видом, медленно покачивались и скрипели на ветру. Их ветви, как глаза, сияющие во тьме, наблюдали украдкой за пустой поляной. Старые сказки, звучавшие в каждом доме из уст нянь, оживали и, будто бы дикие звери, жаждущие впиться в шею своей добычи, нагоняли тревогу. Вместе с завыванием ветра неслись крики птиц. Рвано граяли вороны, перелетая с ветви на ветвь. Под свечением рассыпанных по небу звёзд снежинки, кружась в медленном танце, находили покой у свечи и таяли. Огонёк, игриво полыхая, освещал лишь часть небольшой спальной комнатки на втором этаже. Сквозь тишину поместья пробиралась только какофония природы, треск горящей свечи и шелест бумаги. Проскрипело окно. Ветер задул сильнее, и в комнате сделалось холоднее. По деревянному полу прошлись босые ноги, и мелькнул девичий силуэт. — Этакая бравада — не слишком ли для меня? — вздохнула юная особа, вглядываясь в темноту за открытым окном. Она зажмурилась от летящего в лицо снега. По бледным в свете луны щекам пробежала слеза. В руках девушка сжимала край письма. На его поверхности оставались мокрые капли от снегопада. Сквозь пелену слёз буквы, ровно выведенные на бумаге, расплывались, но девушка отчётливо могла разглядеть последнюю фразу: «Ваша всегда Софья Павловна». В душе её гремел ураган. Желание отпустить этот лист с откровением вместе с ветром усиливалось. Дрожь прошлась по телу мгновением, и Софья, задрав голову, взглянула в высь, где ярко сияла луна и складывались в созвездия ночные светила. Девушка отпрянула от окна. Восковая свеча потухла, позволив тьме поглотить комнату. Лишь лунный свет обрамил письменный стол и хрупкие черты молодой особы. По спальне пробежал сладкий дух сирени и мороза — запах, напоминающий о детстве, когда ещё ребёнком девочка в тайне сбегала в сад. Аромат заставил с упованием сжать письмо и промолвить: — Господи, — вспоминая родные черты одного своего друга, который срывал для неё ветви той самой сирени, вторила Софья себе под нос. — Какие же у него глаза... Воспоминания пьянили не хуже вин. Даже, скорее, сводили с ума. — Бездушно меня убивал этот карий взгляд. Прикрыв глаза, она оставила поцелуй на бумаге, и красный след от помады, как яркое пятно, напомнил алую розу, которая средь тишины одиноко стояла в вазе. — Но как же я была глупа! Она бережно положила письмо в ящик, который держала под замком, и где уже хранилась пара-тройка откровений молодой дворянки.

***

Помнится, тогда мне минуло всего шестнадцать. Стоял рассвет, как в зимние разгары декабря, пленяющий морозом и красой. Алели щёки. Сердце билось так, что меня посещали мысли, словно вырвется оно в тот час. Будто я попала в тот роман французский, разжигающий страстей пожар. В действительности, если вспомнить ту мою бессовестную ложь, когда врала отцу, смотря в очи, говорила о неком моём сне, всё-таки была частичка правды в том. Являлось мне однажды сновидение, застав терзающую душу на рассвете. Пришёл его мне силуэт, всё те же кудри, смех, остроты страстных юношеских речей. Было всё как наяву. Аж мысли сбились, словно, тьфу, я простыла лихорадкой. Мы те же дети, чьи жизни переплела судьба когда-то в Фамусовском доме. Он так же весел и задорен, а я смеюсь с его же шуток. Как будто ничего и не менялось с той поры, когда уехал друг. Словно всё былое — это сон. «Дуреет ребятня!» — кричали взрослые нам вслед, вновь задымя сигарой. А мы мчались, будто бы ища глоток свободы в душном танцевальном зале, подальше от балов, стареющих мадам с арапкой и взрослых предрассудков. Юношество брало верх. Бежали мы от всех забот, вычеркнув из мыслей пару истин, которые вбивали нам ещё с пелён. Вопили ж вслед седые леди, обросшие министры, офицеры, мол, «Боже! Что за безобразие?». Но в юных думах крепко проросла идея: молодость не ждёт. Не оборачиваясь, неслись мы, весело смеясь, мимо лестниц, слуг и разозлённого отца. Позже ждёт нас наказание, но разве важно это? Живём мы здесь, живём сейчас, пока молодости страсть течёт в крови, и не сковали жизни наши взрослые серьёзные оковы. Ни службы, ни женитьбы — хочется ведь жить ещё немного беззаботно. Но взрослые толкуют нам иначе. Ведь истина скрывается, как говорят, в чинах и знати. Безбашенные, но влюблённые взаимно, без ума, мы прогуляли бал, предпочтя скучнейшему застолью сад. Ветер, словно с нами заодно, задул сильнее, заглушая музыку из зала. Остались мы наедине: увядающие розы, я да Чацкий. Он сорвал беленькую лилию, и мне почудилось, что вышла из-под ног земля, стоило прохладным пальцам пропустить прядь. Ещё чуть-чуть, клянусь, и я сойду с ума. Навсегда б остаться в этом сне. Просто не проснуться и раствориться в этом счастье. Кругом шумели инструменты, гремели французские напевы, а я не слышала буквально ничего извне. В ушах лишь сердца стук стоял. И чувство, как прожигал меня искрящей свободой жажды взгляд. Но сновидение мигом испарилось. Я очнулась вся в поту, будто бы проснулась от кошмара. Лучи солнца пробирались в спальню. Слышались за дверью голоса. Проснулась вся уже прислуга и я, как видимо, одна. Не поднимаясь я с постели, глядя за шторки на пустые утренние улицы, думала: и что это было? Сердце всё ещё стучало в учащённом ритме, а руки были холодны, словно я зашла с мороза. Неприятные пошли мурашки. Бредни! Боже. И к чему, ответьте, мне явился этот сон? Чацкий, вон, уж второй год в отъезде был. Не писал мне вовсе он, забыв, наверное, все наши детские мечты и чувства. Минувшее всё это время. Пора б забыться и обратить дурные мысли в воспоминанья. Но так и не ушёл из памяти моей тот сон. Сегодня, когда пишу записку эту, проснувшись ночью от тревожных мыслей, вновь явился он ко мне, но уже как кошмар, терзающий сознание и заставляющий раз за разом вспоминать о том ужасном вечере десять месяцев назад, когда последний раз поссорились мы с Сашей. Боюсь, не свидимся мы боле никогда, и не скажу я, наконец, «прости», освободив душу от вечного и безысходного терзанья.

***

Саратов. 7 января. Снежная буря крутила вихри. В ночной тишине завывали зимние вьюги — жуткая мелодия ветра слышалась за окном. Небо, усыпанное звёздами, озарил ледяной свет полной луны. Её лик возвысился над небосводом. В холодном сиянии, расхаживая вдоль комнаты, Софья водила деревянным гребнем по длинным волосам. Девушка шёпотом напевала себе под нос детскую колыбельную, которую ей когда-то пела мама. Сердце наполнялось тревогой. Пальцы нервно сжимали поверхность гребня. В круглом зеркальце, стоящем на столе, отражался яркий огонёк свечки, чей воск размеренно капал, и вырисовывались незамысловатые рисунки. Подойдя к зеркалу, которое манило необычайной тайной, Софья взглянула на него, припоминая давнее гадание. Одинокий свет обрамил серебром нежные её черты, что почудилось, словно девушка и вовсе фарфоровая. Воображение разыгралось. Ей показалось, будто ночной блеск приобрёл плоть. На неё взирали не голубые глаза, а карие, почти что янтарные. Они манили её неземной красотой. Это пугало. Такая притягательная сила овладевала телом и заставляла внимать очами, всматриваться в черты. Слышался навязчивый шёпот, который так и твердил: «мой Ангел». В дверь тихо постучались. Софья испуганно отпрянула, чуть ли не уронив свечку. Отдышавшись, она крикнула: «входите!». На пороге, опустив глаза, неуверенно появилась низенькая девушка. — А, это ты? Проходи. Не бойся, дорогая, — вяло откликнулась Фамусова, параллельно убирая зеркальце со стола. — У Вас что-то случилось, барышня? Вы видом уж совсем бледны, не веселы. — Ох, Дарья! — протянула Софья и не стала скрывать своих тревог от единственной подруги. — Всё дело в нём опять... — В нём? — удивилась крепостная. — Вы, барышня, о Вашем давнем друге? — Да-с, Дарьюшка. О Чацком я, о Чацком. — Известно стало что-то может? — В этом-то и дело, душа моя, что нет. Я не могу уж так. Сгорает сердце, милая. — Барышня... — Дарья неловко переминалась с ноги на ногу и шуршала небольшой бумажкой, что не могло не привлечь внимание Софьи. — Тут такое дело... — И что же? — Фамусова отошла от окна и, сложив руки на уровне груди, с интересом взглянула на рыжеволосую полячку. — Не томи же, Дарья. — Вот-с, барышня, — она протянула ей сложенную записку. — Просили передать, но от кого — не знаю. Софья развернула бумагу. Даже в окутанной тьмой комнате можно было разглядеть легкий румянец, появившийся на ранее бледных щеках, от слов, которые она прочитала: «7 января, лес на окраине тётушкиного поместья. Я буду ждать Вас на закате. А. А. Чацкий.» — Боже... — промолвила она. Руки её немного затряслись. Девушка прижала записку к груди. Показалось, словно бумага впитала в себя его запах — аромат елей и холода. — Дарья, моя золотая, я тебя обожаю! — Софья бросилась в объятия крепостной. Она была благодарна ей. — Так, дорогая, у меня есть кое-что для тебя! — Что Вы, барышня, не стоит. — Ни слова, Дарьюшка, — девушка отпустила полячку. — Ни слова! Фамусова подошла к резному шкафу и со скрипом отворила его. Не колеблясь, она достала платье. Алые края лёгкой ткани коснулись пола. От вечернего одеяния повеяло сладким ароматом цветов: розы и сирени. С довольной улыбкой Софья протянула Дарье подарок и сказала: — Уверена, ты будешь в нём не отразима! Краше любой родовитой дворянки.