Сияж прошлого

Я виню себя во всём,

Будто бы тебя я обеляю.

И злость в душе вмиг пропадает,

Сменяясь горечью на сердце,

когда я вспоминаю,

как звал меня ты Ангелом своим.

***

      Кажется, если меня не дурит моя память, последние воспоминания с былых ещё времён приходятся на вечер января. Каждый раз, когда в глазах всплывают те моменты, обжигает мои щёки что-то, сравнимое то ли с терзаньем, то ли с гневом. Ох, ненавистные уроки фортепиано! Молясь, всё бы отдала тогда, лишь бы не слышать звука этого противного инструмента. Занятия шли каждый вечер. По-моему, по четвергам. Но впечатался в память один момент давно ушедшего дня. Вечерняя мгла поглотила небо. Холодный зал озарил пронзительный и острый взгляд. «Софья Павловна, ну-с, деточка, повторите!» — воскликнула мадам де Сен-Мар. Забегали пальцы по клавишам. Мелодия вознеслась к потолкам, и эхом ноты зазвучали изящно. Французские напевы, играющие часто на балах, перенесли меня на страницы книги, которую читала я на днях. Захлебнувшись собственной игрой, забыла обо всём на свете. Почудилось, будто я героиня романа. Была только музыка, а вокруг тишина. Подняв взгляд, я замерла, и всё в миг перестало существовать: и ноты, и нотации, всё до единого. Заныло что-то в груди. Меня отягощали чувства, похожие на болезнь, обременяли отца, недовольного моим свободолюбивым взрослением. Пряди, выбившись, упали на лицо, и я, окидывая взглядом то юношу, то Сен-Мар, давящую безмолвно, сжалась вся внутри. Там, за углом поместья, смеясь в компании приезжей ребятни, игравшей в прятки, за мной украдкой наблюдал мой друг, смущая тем меня сильней. О Боже, за что мне это наказание? Держа стан, я краснела до ушей. Но музыка фортепиано лилась почти что водопадом, пока не кончилась, дойдя до своего финала. Запомнила я то мгновение, когда считала восхищение на юношеском лице, забыв про всех приезжих в этот вечер. Но это не конец. Ох, знала бы я раньше... Затем настал тот долгожданный бал, на котором в первый раз присутствовать нам разрешили. Почти пятнадцать было мне тогда, поэтому отец, решив посватать дочь дворянскому сыночку, чья давняя родня века служила при царях, отдал приказ служанкам, мол, «прихорошить девицу для гостей, пускай пойдёт, покажет себя в нужном свете!». И вскользь добавил что-то вроде: «Что б с Чацким, Софья, не крутилась, ясно? Чай, дурно на тебя влияет он». Собрались все гости в зале, где стояло старое фортепиано. Кружились молодые пары, звенела громко ребятня, да распивали люди вина. Я жалась где-то в уголке, присев усталая на лавку. Знакомства выбили меня из сил. Клянусь я Богу, офицерский сын невыносим! Болтал всё без умолку тот: про службу, про чины, желание жениться. Я слушала с улыбкой, как учил отец, но взгляд мой среди всей толпы пытался отыскать его — того, кто был моим спасением. Я оглянулась, замерла — он шёл ко мне навстречу. Вскочив, нашла глазами я отца. Тот занят был игрою в карты, что на руку сыграло мне. Друг отвёл меня в сторонку. В те секунды, пока мы молча шли, стучало сердце в ритме того танца, который исполняли молодые люди, кружась по парам на паркете. Мне показалось, будто, сумев, как со страниц романа, прочесть волнение его лица, надвигалось нечто роковое, дурные вести, жаждущие перевернуть всю жизнь зачем-то вспять. «Софья», — начал он, а мне совсем уж стало дурно. Томил друг долго. Вдруг тон избрал он непривычный: без шуток, с детства мне известных, и острот. Наоборот. А внутри меня всё напряглось, и я, вниз подбородок опустив, позволила волнению взять верх. И вот, собравшись с мыслями и духом, парень выдал то, что я отнюдь не ожидала. Как громом поражённая, на шаг я отступила от им протянутой руки. Мир перестал существовать. Ни музыки из зала, ни пьяных выкриков, ни детского веселья. Ноги подкосились, но, удержавшись, мотнула головой, шепнув: «Нет». Ответом мне была лишь тишина. Не в силах вымолвить ни слова он был. Остались мы стоять бы так в забвении до рассвета, если бы не громкий зов отца: «Софья! Господи, где же Вас носит?». Оглянувшись в страхе, не знала, что же предпринять: броситься к ногам, забыв про воспитание, иль убежать. Застрял ком в горле. Потеряв секундно молвить дар, я лишь, прижав к щекам ладони, что б хоть как-то разогнать прохладу мертвенно-бледной кожи, в неясном себе горе сотряслась. Головой мотнув, выкрикнула, чуть ли не срываясь на рыданья: «Иду, отец!». И сделав ещё шаг назад, почувствовав, как начала закипать, бросила я напоследок: «А Вы... Прощайте, Чацкий». Помню, будто это было на днях. Хотя прошло уже три года. Но почти каждый день мне снится сон, где раз за разом звучит одна и та же фраза, сказанная им в тот день, когда мой мир привычный рухнул: «Я уезжаю, Ангел мой». И только сейчас, когда мне уже восемнадцать, и все события те — давно ушедшее, былое, я понимаю всю глупость ту. Но в неполные пятнадцать, влюблённая до безумства, я не хотела признавать — любовь перекрыла мне воздух. Я рыдала ночами, читала романы, пытаясь забыться во французских страстях. Шли месяцы, затем уж годы. Да нагрянула опять беда, вскрыв все запёкшиеся раны. Неожиданно приехал он. А я, ослеплённая уже другим, будто не в себе, пытаясь убежать от тени прошлого, преследовавшей меня годами, как кошмар, обратила нашу дружбу в бред. Я поклялась себе когда-то: не поведусь я ныне на него. У меня же есть Молчалин! Немногословен, тих и кроток, точно не такой, как он. Но тщетно. Боже мой! Меня вновь охватил тот гнев, недосказанность всех юных лет, да захлестнули детские обиды, ушедшие на дно души, когда я поняла, что моё сердце, как тогда, опять пронзила стрела. Мы больше не те малые дети, желавшие глотка свободы лишь. У каждого своя судьба — нет, даже долг, навязанный буквально всеми, но не нами. Я давно смирилась с этим, в отличие от друга детства, что покинул стены дома вновь, не выдержав тиснения. И в этом виновата я. Прослыл он сумасшедшим — из моих уст порождены были глупые сплетни. Я не желала такого исхода, просто бурчала себе под нос, а люди, имеющие такую лживую природу, перевернули всё наоборот. Но друг ни в чём не виноват был. А я, пожиная плоды лжи, в которой меня растили всю жизнь, пожалела, проиграла в любви и осталась ни с чем. Пожирали меня навязчивые мысли, напряжение витало в доме, и ничто уже было не изменить. Прошлое действительно ушло. Мы повзрослели, и проблемы, которые уж не исчезнут, как забвение сна, будут преследовать нас до конца, ведь они теперь принадлежат лишь нам. Сейчас, обдумав весь минувший бал и вечер, всю следующую ночь, погрязшую в моих рыданиях, когда пишу письмо я это, осознаю всё до конца. Какая же это была глупость. Думать, что я была ему нужна, тому, кто работал на отца, возвышая чины и ползая у ног, лишь бы угодить собою всем и вся. Какая низость! Задаюсь вопросом до сих пор: как я могла вестись на это? Простая истина, которая, казалось бы, была со мной всегда, вновь стала ярче и ясней. Она кричала о том, кто всё-таки был дорог сердцу моему. Нет, не Молчалин вовсе. Друг детства, разжёгший пожар в душе, за что в итоге поплатились мы. И я понимаю теперь всё то, что крутилось давно в мыслях: Боже. Он предел моих мечтаний, воплощение фантазий и юношеских чувств. Только его имя выцарапано на сердце. И кто после этого больной?

***

Саратов. 7 января. Тишь окатила лес, прямо как перед расстрелом. Замолчали птицы. Притихли напевы ветра. Природа будто замерла, ожидая прихода бури. Лишь хруст снега нарушил безмолвие. Морозный воздух показался тяжёлым, как то неловкое молчание, которое повисло между молодыми людьми, словно те были незнакомцами. Тишина убивала. Софья слегка дрожала под её весом — это выдавало страх девушки. Боязнь, будто её кошмар может сбыться — он не захочет с ней говорить и молча уйдёт — охватывала всё тело. Тишина в последнее время стала главным её страхом. В эти мгновения как будто всё замирало, и неизвестность, которая раньше не тревожила девушку, становилась более пугающей, как из старых рассказов пожилых нянь. Словно кто-то снял курок, и пуля с тихим свистом вонзилась в память, в голове отозвались отголоски прошлого. Картина, стоящая перед глазами девушки, показалась знакомой. Им было лет четырнадцать тогда, когда единственный раз ребятам удалось побывать вместе у тётушки под Саратовом. Всё та же поляна, чей вид сейчас вызывал мурашки, завораживающий танец снега, шелест ветра и лучший друг, пока ещё наивный и родной. Он водил кистью по холсту. На глазах вырисовывались мягкие черты алого бутона. — Вы любите розы, Саша? — девочка, отряхивая руки от снега, оказалась позади друга. — Совсем нет-с, но, — мальчик отложил кисть и, мельком глянув на подругу, оглядел получившийся рисунок, — Известно мне, что Вы, Софья, любите розы. А я люблю Вас... Дети уж выросли давно. Но те воспоминания, которые, как будто зимняя метель в морозную ночь, проносятся, напоминая о прошлом, и вновь исчезают, будут жить и кричать о себе, пока не станут услышанными. Впрочем, прошло много лет с того момента, и теперь поляна, объятая взором уже повзрослевших детей, обречена была стать молчаливым свидетелем того, как непредсказуема человеческая судьба. Бывшие друзья, глупо таящие на сердце взаимную любовь, смотрели друг на друга и молчали как чужие. Софья опустила взгляд вниз. В уголках её глаз заблестели слёзы. Она выдохнула, понимая собственное бессилие. «Как же жалко это выглядит», — пронеслось в её голове. Девушка, взяв волю в кулак, твёрдо посмотрела перед собой. Друг стоял также неподвижно, притупив взор. Лицо его краснело то ли от мороза, то ли от непонятных ему чувств, которые разрывали душу. Он сжал руки в кулаки. Фамусова прошла ближе. — Хотелось бы обмолвиться с Вами кое о чём. Юноша поднял взгляд. Тон его, как и карие глаза, в которых пропала давняя искра, был холоден, и резал он по сердцу не хуже зимней стужи. — Разве, Софья Павловна, нам есть о чём поговорить? — Тем не менее, Александр Андреевич, Вы здесь. Набравшись смелости, юная особа выступила вперёд. — Ничего более. Не подумайте. Я, Софья Павловна, был слеп и лишь из вежливости решил явиться. Девушка замерла. Слова, как ледышка, ударили её, хотелось согнуться и разрыдаться из-за их тяжести, которую Софья явно ощущала. Она предполагала такой исходит, но не была готова. Её кровь закипела. Ей стало жарко, несмотря на мороз. — А я, видно, не отставая же от Вас, Александр Андреевич, была слепа не меньше. Причём, — прыснула она, — гадать даже не надо, дважды оступилась, коль позволила себе любить Вас вновь. — Любить? — саркастично произнёс юноша. — О, не глупите, Софья, право! — И что же Вас так рассмешило? — Как что? — парень растрепал свои тёмные кудри и выступил вперёд, выдавая насмешливо. — Вы любите ведь тех, кто молчалив и кроток, умеет вовремя польстить, как, например, Алексей Степанович. Муж-мальчик и слуга — идеал, не так ли, Софья? Вы разве ныне ещё не помирились? Поражён! Признаюсь честно. Но время ещё есть. — Какой же вздор! — Это всё, что Вы хотели? Прощайте. — Нет! Её грудь пронзило ощущение, что она теряет человека необычайно родного. Он вот-вот покинет это место, оставляя в юной душе пустоту. Бессилие. Оно преследовало Софью по пятам, но в эту секунду настигло её окончательно, разбив ноющее сердце вдребезги. Снег обжёг кожу колен даже через ткань червонного платья. Девушка, цепляясь за юношеский рукав, пала ниц пред ним. Телом её овладели усталость и отчаяние, ей стало всё равно и на мороз, и на гордость. По щекам полились слёзы — последняя капля её терпения. Она опустила вниз голову, чуть ли не касаясь ею снега, и разжала покрасневшие пальцы с ткани рукава. Каштановые волосы закрыли лицо. — Софья? — обеспокоенно позвал Александр. — Вы в порядке? Вы... — он осёкся и оглянулся по сторонам, будто кто-то мог их увидеть. Надменность, за которой скрывалась горькая обида, как у ребёнка, тут же пропала. Им овладело нечто, схожее со страхом. Парень опустился вслед за ней. — Господи, Софья! Скажи хоть что-нибудь, прощу! — он обхватил её ледяные руки, накрывая своими. Та, которую он любил без памяти всегда, сейчас лила слёзы из-за него — самая страшная кара для Чацкого. — Нет, умоляю, — промямлила она вновь, как будто в бреду. — Умоляю, не уходи. Я не хочу оставаться здесь одна, Саша. Впервые за много лет девушка назвала его «Саша», а сердце молодого человека дрогнуло. Он на секунду отпустил её руки, чтобы перехватить тоненькие пальцы покрепче. — Но это твой дом. — Больше нет, — выдохнула она и еле слышно добавила, — Ведь тебя ныне там нет. — А как же Молчалин? — совсем по-детски спросил Саша. — Не смей про него, Чацкий, — удивительно ясно процедила Софья, подняв заплаканные глаза, в которых, как гром, разгорался целый пожар чувств: и досада, и гнев, и обида, и даже испуг от собственных слов. Юноша, слегка отстранившись, поражённо вскинул брови. Девушка же прикусила язык, поняв, что не должна была так говорить. Но парень лишь улыбнулся, точно осознав, что видел пред собой вновь ту характерную особу, которую всегда любил. После своего отъезда Саша помнил подругу такой только дважды: когда Молчалин ползал у её ног, моля о прощении, и сейчас, иронично, когда она, переступив свою гордость, пала к ногам Чацкого. Парень притянул подругу ближе. Он поглаживал её волосы и ждал, когда Софья сможет говорить. — Вы... — девичий голос дрогнул. — Ты не писал мне все эти три года. Есть ли оправдание такому? — Признаюсь. Виноват. Хотел отправить это я, — Саша протянул конверт. — Потом желал отдать я по приезде в фамусовский дом. Но не сумел. — Я всё услышала. Пусть так. Не вижу смысла объясняться я сейчас. Уж поздно. Наверное, меня будут искать, если не вернусь домой я дотемна. Юноша помог девушке встать. — Держи. Лучше прочти сам. Но знай одно, ради чего пришла: я вскоре замуж выхожу. — За кого? — его мир словно рухнул в тот миг. — За Скалозуба. Так решил отец. В его руках оказалось письмо. Чацкий горько усмехнулся, намекнув на их единую привычку открывать душу в тексте: — "Судьба ли это?" — спросил бы я, но, видимо, она уж решена. — Не совсем. На следующей неделе в поместье нашем будет бал. Помолвка со Скалозубом, — на крайней фразе девушка поморщила нос. — Если вдруг, подумав, ты простишь меня, то приезжай туда. Александр хотел возразить, но Софья его перебила. — Я всё сказала. Без лишних слов, молю. А мне пора. Боюсь, если узнает тётя о моём побеге, мне несдобровать. — Погоди-ка. Ты сбежала? — Да. Как в детстве. Помнишь? — Нам было тогда восемь, вроде... — пытался вспомнить он, а потом вдруг ахнул. — Точно! Боже. Сколько же уж лет прошло. — А мы всё те же дети, Саша. В воздухе задержался сияж: блеклый дух прошлого, пахнущий лавандой и розами. Общие воспоминания о юных годах взбудоражили сознание, а письма, которые молодые люди крепко держали в руках, давали надежду на то, что прошлые отношения, разрушенные временем и недопониманием, удастся восстановить. Но эти мечты терпели крах в глазах Софьи, даже когда Александр вновь стоял перед ней. Она слышала в шелесте ветра последние слова отца, и кровь её леденела: «— Хватить, Софья! Первая любовь? Какие сказки! — воскликнул он, откидываясь в кресле. — Чухня и сущий бред. Боже упаси! Нет ничего там чистого, как воспевают в ваших книжках. Лишь детская да наивная похоть.»