Карету нам, карету...

      Время — удивительная вещь, как и любовь, которая способна свести с ума. Оно играло с Софьей злую шутку. Как же быстро проносилось оно прочь, как те просторы за окном кареты. В мыслях девушка уж сосчитала свои дни, когда дано ей вдохнуть свободы. А далее — женитьба, дети, страх. Страх от того, что это всё конец для её счастливой жизни. Она вдруг вновь взглянула на конверты. Горько усмехнувшись, поняла: Чацкий писал их, когда ему пришлось покинуть дважды её дом...

***

1822 г. Боже. Как мне сложно Вас, Софья, покидать. Душа моя горит в агонии, а сердце просится назад. Но, Ангел мой, я не могу, увы. Обязан мир я повидать. Вы сами знаете, души моей подруга, что Фамусовский дом с каждым годом всё теснее для меня. Наше прощание в саду не то, коем его я представлял. Простите, Ангел, — это всё, что я могу пока сказать… Я скучаю, Софья. Правда. Вы знаете, я не умею лгать. Каждый сон — это мучение, ведь Вы, словно живая, являетесь ко мне, но убегаете всё дальше от меня. Я не могу догнать Вас. Чудится, что я теряю Вас. А утром чуть заря, обрамляющая небо нежным светом, как Ваши, Софья, небесные черты, восходит долгим ледяным рассветом, я на ногах уж, пробудившись от дурных видений. И Ваше имя, Ангел мой, вновь на устах горит... Жду с Вами встречи я, как маленький ребёнок.

***

Москва. 14 января. Москва гудела. Помолвка Скалозуба — чем не праздник? Пока вся знать кружилась в бальных платьях, одно лишь сердце молодой особы хотело сгинуть. Скорее бы сбежать от этих напыщенных торжеств. Но музыка пробиралась к каждому углу просторного зала. Звук фортепиано заставлял в сердце греметь ураган. Софье почудилось, что вот-вот она потеряет сознание. Ранее привычное сейчас казалось неизвестным, странным. Она помнила, как испытывала радость, когда услышала от отца новость о её первом балу. Однако ныне она ощущала лишь страх. Ласкающая ухо мелодия гремела в ушах какофонией, а в нос бил запах табака и женского парфюма. Не было Софье спасения ни в едином углу этого родного дома, ни в лице служанок или нянь, которые растили её с пелёнок. Остаться чужой в стенах отчего дома — страх, догнавший девушку из глубин её кошмаров. Больно от мысли, что любимый ею родитель отдаёт её кому-то, словно вещь. Пришлось взять себя в руки и смахнуть подступившие слезы. Наконец-то выйдя из тени, Софья ощутила себя зверушкой в окружении незнакомых ей людей. Они рассматривали её, как диковинку. Софье казалось, что каждая фраза доходила до её ушей даже сквозь затяжную скрипку: — Повезло Господину Скалозубу! — Какова молоденькая! — А детишки какие красивые будут! Кровь застыла, когда она опустила голову перед будущим мужем. Опустить голову — знак покорности и уважения. Однако Софья просто не желала встречаться с блуждающим взглядом Скалозуба, а главное — недовольного отца. Он старался натянуть улыбку, оглядывая наряд дочери. — Ах, какая красота! Для Вас с самого утра старалась, волновалась, — объяснял Фамусов Скалозубу. Софья любезно улыбнулась, делая вид, что смущена. Алое платье — единственная вольность, какую она могла позволить себе; единственное напоминание о прошлой себе, которая сгорит в этот вечер, когда на её пальце окажется кольцо. Софья отдала бы сейчас всё, лишь бы найти в зале того, чей взгляд не будет похотливым или разочарованным. Наоборот, полным любви и свободы, как в тот последний их совместный с Чацким бал...

***

1825 г. Удивительная вещь любовь — творит из любого творца полнейшего глупца. Ещё вчера я клялся Вам, Софья, в вечной любви, а сейчас покидаю Вас навсегда. Эта любовь свела Вас с ума, как, впрочем, и меня выжила из ума. Я сожгу это письмо, если решусь когда-нибудь. Но если Вам удалось прочесть хоть строку, то знайте, я ведь не умею лгать... Не тая, скажу опять: я любил Вас, Ангел мой. Так искренне, что удивлялся, мол, как такая божественная и характерная дама сумела перевязать все мои мысли да извилины в единый узел? Ответ был прост: Вы превосходна, как благословение меня самой судьбой. И я был слаб пред Вашим чарованием, что готов был целый мир к ногам принесть. Душою Вашей восхищён я. Для меня она чиста и не запорчена общества грехами. По меньшей мере была тогда, когда прощался с Вами я впервые. Что стало в сей раз — не пойму поныне. Что есть в Молчалине, чего во мне недостаёт? Абсурд! Не желаю правды я скрывать, поэтому, мой Ангел, знайте: до этих дней и с той поры, когда моя карета покинула Ваш двор, я очарован Вами. Моя судьба лишь Вам принадлежит. Истерзали душу мне Вы, Софья Павловна, сердца моего подруга и самый близкий в мире человек. Прощай, любовь моя.

***

Контрданс заиграл ещё громче. Пары вновь поменялись дамами и кавалерами. Ароматы парфюма и страсти разгорелись пуще; стало жарче. Любимые мотивы и молодые люди не сумели разжечь в Софье былой пожар. Её сердце не отбивало ритм в такт музыки, когда она оказывалась в руках очередного юноши. Хотя девушка была рада на несколько мгновений уйти от пристальных взоров отца и жениха — те же уже играли в карты. Софья больше не поднимала взгляд и не заигрывала с кавалерами, как раньше. «Прилежная будущая жена» — подумают одни, но девушка считала себя уже мёртвой. В сей миг пары опять поменялись. Тёплые руки обхватили её пальцы и притянули так близко, что они почти сбились с ритма. Щёки девушки загорелись, когда её кавалер наклонился чуть ближе. — Не поднимая взгляд, многое можно проглядеть, Ангел. Сердце Софьи замерло на мгновение. В уголках глаз заблестели слезы. Руками она покрепче обхватила пальцы юноши, словно тот способен исчезнуть. — Я не верю... — прошептала девушка. Чацкий только улыбнулся и, подловив удачный момент, увёл Софью за собой. Воспоминания, словно сияж, всплыли в голове: и вновь тот самый сад, который разделил их много лет назад; всё та же музыка и бал; они, влюбленные в друг друга без ума. Однако в этот раз всё будет по-другому, когда с их уст сорвётся долгожданное признание. — Я не забывал о Вас, мой Ангел, — промолвил Чацкий. Больше не в силах держаться, Софья кинулась в его объятия. — Тогда мне можно... — пальцы юноши коснулись девичьего лица. Это было против общественных устоев. Но разве есть кому-то дело до этих правил, когда в глазах горит любовь? Софья рассмеялась. Впервые за весь вечер так ярко и искренне. Не медля, она кивнула и аккуратно прошептала: «нужно». Она позволила парню обхватить руками её щёки. Молодое тело полыхало. Софья, прикрывая глаза, сжала в кулочках рубашку Александра, когда ощутила его губы на своих. Это было так неправильно, но ею невыносимо желанно. Её душу окатила свобода, стоило услышать заветную фразу: — Позволите украсть Вас, Ангел? — Позволяю.