Часть 5

      Вернувшись в гостиную, Гермиона увидела, что Гарри и Рон уже приступили к работе. Она считает, что не должна на это обижаться, ведь сама сказала Гарри начинать, и не могла надеяться, что они будут ждать её. Так?       Но Грейнджер, наверное, потянула бы сколько могла, хотя бы из вежливости. Во всяком случае, какое-то время. Она не так уж сильно отстала от Гарри.       Вскоре становится ясно, что они не продвинулись вдвоём. Это стало ясно почти сразу, как только она опустилась на стул.       — Крестражи? — с сомнением повторяет она. Гермиона никогда не слышала, чтобы этот термин упоминался в каком-либо магическом тексте или уроке, — и ты все еще уверен, что он сказал именно это?       — Да.       Гермиона пытается вспомнить, что Гарри и Рон, вероятно, гораздо больше говорили о модифицированном, очевидно лже воспоминании, которые Слизнорт изначально передал их директору.       Слово крестраж звучит для них не так странно. Гермиона нечасто бывала здесь, и она переключает свой разум на повышенные обороты, пытаясь наверстать упущенное. Она пытается вспомнить тот фарс как можно подробнее.        Реддл спрашивал о… чем-то. О крестражах. А Слизнорт был совершенно оскорблен тем, что он вообще осмелился спросить, и, по сути, вышвырнул его вон. Зритель не видел, как Том приземлился на задницу в каменном коридоре, но именно это, по мнению Слизнорта, и произошло.       — Так что же произошло после того, как Реддл упомянул об этом, на самом деле?       — Слизнорт все равно выгнал его, но не так быстро. Том спросил, и было видно, что это его очень взволновало. Профессор пытался подчеркнуть, насколько это темная магия, но было ясно, что он понимал, что не должен рассказывать об этом ученику. Слизнорт даже упомянул, как Дамблдор относится к этой теме, заставив Тома поклясться, что их разговор не выйдет за пределы кабинета.       — Это тема? — спросила Гермиона, все еще пытаясь прояснить ситуацию, — или это вещь? — Гарри выглядит озадаченным. Разочарованная, она попыталась снова, — это что-то, что я могу взять в руки, или это идея?       — Это вещь, — объясняет Гарри, чувствуя облегчение от того, что у него есть хоть какой-то, пусть и скудный, ответ, — это должен быть настоящий предмет, потому что Слизнорт сказал, «вы создаете его, разделив свою душу».       Друзья смотрят на него, выпучив глаза, в изумлённом молчании. Гермионе удается нарушить его первой.       Гарри ответил на один-единственный вопрос, и теперь у Гермионы есть ещё примерно девяносто шесть. Однако все, что она может произнести, это:       — … видения обострились, не так ли?

***

      Когда рот Рона наконец закрывается, они с Гермионой объединяются и практически выталкивают Гарри через портрет, чтобы тот отнес воспоминания Дамблдору.       Несмотря на то, что уже далеко за комендантский час, Гермиона уверена, что Дамблдор не станет наказывать Гарри за это. Прошли недели с тех пор, как он сказал Гарри, чтобы тот узнал об этом от Слизнорта, и директор захочет получить информацию как можно скорее.       Как только Гарри наконец-то выходит из общей гостиной и направляется в кабинет директора, Рон поворачивается к Гермионе. Уизли все еще выглядит немного ошарашенным, как будто его мозг никак не может осознать концепцию разделения душ. Гермиона полагает, что это разумно.       — Неудивительно, что Дамблдор не хочет, чтобы об этом говорили.       Без шуток.       Решив не спать, оба отходят к столу, чтобы сделать домашнее задание. Когда-то, думает Гермиона, Рон мог пойти искать Лаванду, чтобы скоротать время, но не сегодня. Может быть, это только для того, чтобы не пришлось объяснять, почему он бросил ее, как только Гарри вернулся, но Гермиона так не думает.       Немного поколебавшись, Грейнджер понимает, что всего лишь несколько часов назад Лаванда срывалась с дивана на Рона, расталкивая маленьких первокурсников, словно плюй-камни. Может, Рон наконец-то бросил её, а может, просто наслаждается временем, которое может провести без неё.       Гермиона решает не поднимать эту тему.       Все равно она быстро погружается в собственные мысли.       Раскол души.       Если Дамблдор так категоричен, Гермиона уверена, что в библиотеке не найдется ни одного текста на эту тему. Том Реддл явно ничего не нашел, и Гермионе кажется маловероятным, что за прошедшее с тех пор время Дамблдор добавил книги по этой теме в библиотечный реестр.       Не имея никаких оснований, Гермиона все же уверена, что это как-то связано с тем, как Волдеморт пережил аваду, когда Гарри был ребенком. Это одна из самых вечных загадок, и нет сомнений, что Дамблдор был бы зациклен на ней.       Как он это сделал?       С этим нужно было разобраться.       Неужели с помощью крестража?       Гермиона начинает верить, что да.

***

      — Она довольно забавная, на самом деле, — говорит Тео, убирая волосы с глаз, когда лезет в сумку.       Драко скрипит зубами. Не то чтобы он не считал Гермиону забавной. Но даже он может признать, что большую часть времени они проводят иследуя тела друг друга, а не шутят. Мысль о том, что Нотт разглядел в ней ту сторону, которую не разглядел сам Драко, просто сводит с ума.       Дело не в том, что он не мог этого сделать. Конечно, мог, в любой момент. Но в эту минуту они застряли в этом дурацком фарсе фальшивых пар из-за его необдуманных действий.       Так что, кроме кражи поцелуев, которые не длятся достаточно долго в коридорах после наступления темноты, Драко не может взрастить в себе Гермионы.       А что, если она считает Тео забавным в ответ?       И на самом деле, он знает, что так оно и есть. Он видел, как она смеялась прямо там, в библиотеке, — искренне и свободно, чего он, конечно, никогда в ней не вызывал.       Весь остов плана — не считая того, что это действительно его рук дело — в том, что она и Тео выглядят реалистично. Естественно. Органично, правдоподобно, чтобы Тео разозлил своего жестокого придурка-отца и отвлек внимание от привязанности Драко к ней, и все это одновременно.       Малфой изо всех сил старается напомнить себе об этом.       А что, если Драко просто не смешной? Или что, если Гермиона не считает его таковым? Может, у них разное чувство юмора? Что, если Гермионе нужен кто-то, кто сможет постоянно ее смешить?       Он тяжело сглатывает, пытаясь сосредоточиться на своем эссе по Трансфигурации. Даже если Тео и удалось показать убедительное шоу сегодня вечером (и в Большом зале во время ужина, и в библиотеке позже), Драко — единственный, кто раскрыл другую сторону Гермионы.       Может быть, они не проводят часы вместе, смеясь, как сейчас, но они проводят их, занимаясь другими вещами — тем, что Тео никогда не делал для нее и никогда не сделает.       Есть и другие искренние и свободные звуки, которые Драко заставляет ее издавать. Звуки, которые она хочет, чтобы Драко заставлял ее издавать.       Это помогает, но совсем немного.       Забини опускается на стул за их столом, и это помогает еще больше. Драко приветствует этот сдвиг в сознании.       Через шесть минут спокойствия (если это вообще возможно) Блейз спрашивает Тео, как все прошло, и Драко снова оказывается на взводе. Он подумывает о том, чтобы сбежать в общежитие, но болтающиеся кусочки мнений и деталей не дают ему покоя, и он притворяется, что это не так.       Забини знает, что все это ложь, но все равно спрашивает Тео, не показалась ли Гермиона (Грейнджер) заинтересованной. Драко борется со вспышкой ревности:       Конечно ей не хочется, но она, скорее всего, не показала этого, и нет, это ничего не значит, потому что ей точно не хочется — как она может хотеть быть там с Тео, а не с ним? Она бы не захотела. Это абсурд.       Не говоря уже о том, как отчаянно Драко хочет быть там, в библиотеке, и заниматься с ней, как два обычных студента, и как сильно он хотел бы, чтобы они могли делать именно это. В любой вечер, каждый вечер.       Но они не два нормальных студента. И никогда не смогут ими стать.       Еще в марте они были близки к этому настолько, насколько это вообще возможно — просто два студента, которым поручили совместные проекты и они готовятся к экзаменам. Но теперь уже нет.       От того, как быстро все изменилось, у Драко голова шла кругом.       Грязнокровка — Маглорожденная. Грейнджер — Гермиона. Принцесса Поттера — его принцесса. Его… драгоценная ведьма.       Его.       Я не твоя…       Чушь, Тео еще даже не держал ее за руку в коридорах между уроками, даже не поцеловал в щеку, когда отпускал. Как Драко может так поступать? Он внутренне ругается, пытаясь заставить себя подчиниться.       Нотт занят ответом на последний вопрос Блейза, о том, проявляет ли Гермиона неприязнь к Слизерину или же она играет свою роль во всем этом.       Тео отвечает Блейзу — оба они игнорируют Драко, словно он настенный бра, — что она спросила, и что он ожидал этого.       Это разумно, что она спросила. И Тео говорит, что он был честен, что очевидно, что она ни в чем не уступает никому из них, что ее магия явно сильна (если не сказать, что она обладает самой сильной магией во всей школе) и что между его больным-отцом и ею очевидно, кто заслуживает своего места в волшебном обществе.       Блейз так же молча ошеломлен, как и Драко.       — Ты… сказал ей это? — Забини, наконец, справляется с собой, прикрывая рот трясущейся рукой.       Тео краснеет.       — Ты не согласен?       Драко не может не согласиться.       Он не может, больше не может.       Он может признаться себе, что вся эта чепуха, с которой Люциус его воспитывал, была абсолютно нелепой. Даже если (чрезвычайно разумный) аргумент Дамблдора в пользу гриффиндорцев, а именно Поттера и его команды, верен, Драко знает, что она талантлива.       Его воспитание говорит, что ее магия должна быть шуткой. Не иллюзия, конечно, но что-то, чем она не должна уметь владеть. А она преодолела одиннадцатилетний дефицит знаний, чтобы стать лучшей в их потоке, и это не было случайностью.       Конечно, в школе есть и другие маглорожденные. Но это лишь придает уверенности в том, что они получили свою магию не случайно.       Даже если это была какая-то гигантская генетическая ошибка, какая-то магическая лотерея, в которую они все выиграли, их способность владеть ею без какого-либо предварительного воздействия с детства показывает, что это умение должно быть вне крови и базовой генетики.       Драко не идиот. Любой, у кого есть мозги, может посмотреть на общество чистокровных и увидеть, что это уменьшающееся население с уменьшающимися перспективами. В каждой семье есть межродственные браки, и нет никакого способа обратить это в положительную сторону.       Он признается, что не задумывался об этом достаточно глубоко, пока не встретил ведьму, которая бросила вызов всем этим стереотипам. Очевидно, Теодор Нотт был таким же как и Драко, и он тоже пытается проглотить это.       А Забини?       Драко глубоко любопытен. Блейз старается не вмешиваться в дискуссии о чистоте крови (в последние два года они переросли в митинги), которые время от времени происходят в общей гостиной Слизерина. Мать Блейза выходила замуж семь раз, и Драко знает, что в основном это были полукровки.       Ни от одного из этих браков не было детей — за исключением ее первого брака с отцом Блейза — и он задается вопросом, не придерживается ли леди Забини тех самых чистокровных взглядов, когда речь заходит о деторождении.       — Я не… согласен, конечно, — осторожно говорит Блейз, понижая голос и оглядываясь через плечо, — очевидно, что она талантлива. И, конечно, она сексуальна. Но если мы говорим об этом серьезно, это еще не значит, что я хотел бы ее…       Драко раскалывается на две части: яростная обида на это заявление и бурный поток облегчения. Рука судорожно сжимает перо.       — Как хочешь, Забини, — говорит Тео, в свою очередь повышая голос. Драко оглядывается по сторонам и видит, что Гойл уже вошел. Пора включить представление, — но она мне очень нравится. Может, она научит меня кое-чему новому, а?       Он подмигивает, и Драко хочется выблевать ужин на свои туфли из драконьей кожи.       Он сопротивляется, но лишь слегка.       Гойл ждет Крэбба, и Драко гадает, как все пройдет. Эта парочка может проигнорировать их троих, сидящих у огня.       В больничном крыле он дал Крэббу проблеск надежды, сказав, что даст ему знать, когда его миссии понадобится вторая пара рук. Он так и поступит (хотя у него есть существенное дополнение, о котором он вежливо не собирается сообщать Крэббу заранее). Крэбб, казалось, понял, что предложение было реальным.       Это было похоже… на предварительное перемирие, каждый из которых ждал, что другой либо нарушит его, либо закрепит.       И действительно, Крэбб, похоже, сдерживается. Сегодня Гойл — зачинщик, странное сочетание нерешительности и вызывающего поведения. Как будто его мозг представляет себе определенное представление, а рот отказывается сотрудничать.        Драко жаждет открыто осознать, что Гойл и близко не подходит для этой задачи, но, увы, Гойл упорствует.       — Итак… Нотт. Ты следующий, кто окунется в грязный бассейн, да?       Непринужденное обращение никого не обманывает. Крэбб не может скрыть кашляющего фырканья и краснеет, пытаясь то ли определить его в чистом виде, то ли вообще скрыть.       Тем временем Драко ужасно хочется заступиться за девушку Нотта (его девушку, его чертову, чертову девушку) и поддержать Тео в его неизбежном опровержении.       Драко не должен использовать это в своих интересах. Он знает этот факт так же хорошо, как количество пальцев на руках и ногах. Теперь это бой Тео, и Драко ненавидит его каждой клеточкой своего тела.       Нотт театрально затягивает время, разглядывая слизеринские портреты могущественных колдунов и волшебников, наблюдая и выжидая.       Он окидывает взглядом остальных присутствующих, вычисляя союзников (или, по крайней мере, молчаливых наблюдателей) и открытых врагов. Он хрустит костяшками пальцев, которые переплетаются, а затем раздвигаются, словно напрягаясь от дополнительной гибкости.       Драко безумно завидует этому выступлению, возможности принять такую позу, неизбежному хрусту челюсти Гойла. Это должен быть он. Все его тело дрожит от ненавистной необходимости оставаться непричастным. Незаинтересованным.       Специфический цветочный аромат дорогих духов подсказывает ему, что Пэнси находится рядом с ним, вероятно, пришла понаблюдать за сценой прямо за его креслом.        Однако он не решается обратиться к ней. В этот момент он должен оставить Тео наедине с противником, чтобы отправиться куда-нибудь со своими предполагаемыми возобновленными отношениями с бывшей давней подругой, показать, что его не может волновать, что делает или не делает Тео Нотт — тем более с кем.       Он не может.       Пэнси, похоже, знает это и пригибается, пристраиваясь рядом с его ухом так, чтобы никто больше не мог услышать. Она начинает шептать какую-то чепуху, какую-то абсолютную тарабарщину о Чарах, на которую он может улыбаться, кивать и делать вид, что ему все равно. Она опускает руки ему на плечи, скользит ими по груди и сжимает пальцы прямо над сердцем.       — Я тоже это чертовски ненавижу, — шепчет она, сладко улыбаясь, — на случай, если ты думаешь, что я чувствую себя прекрасно. Это не так. Он когда-нибудь так заступался за меня?       Драко, как минимум, может сформулировать разумный ответ на этот вопрос.       — Ему это никогда не требовалось, Пэнс. И никогда не понадобится. Но он бы сделал это.       — О, нет, — пропела она сквозь стиснутые зубы, — он считает, что она умнее меня, что ее магия сильнее моей, и так до тех пор, пока весь мир не сгорит. Я никогда не слышала от него таких похвал.       Драко моргнул.       Неужели она подслушала разговор Тео и Блейза всего несколько минут назад? Неужели она была совсем рядом, и никто из них ее не заметил? Или Тео уже высказывал подобные мысли?       Все может пойти кувырком, и он не должен этого допустить. Драко может ревновать. Конечно, может, пока он лишь четверть уравнения. Но если целая половина уравнения окажется на грани разумного, все может рухнуть.       — Пэнси… — обращается он к ней на ухо, не сводя глаз с Тео. Он ничего не может с этим поделать, — все это не значит, что он увлечен ею или считает, что она подходит ему больше, чем ты. Он с тобой по определенной причине. То, что я предпочитаю ее, не означает, что и Нотт предпочтет ее.       Пэнси властно фыркает, но Драко умеет читать ее между строк. Возможно, она понимает, что он пытается убедить себя так же, как и ее. Он говорил Гермионе, что Пэнси проницательна, и это раздражающе верно.       — Поверь мне, Паркинсон. Он устраивает шоу для своего отца, и только. Он стремится к дополнительной выгоде от маскировки. Если все будут думать, что он с тобой покончил, они не станут искать вас двоих вместе, когда вы сбежите после окончания семестра. Для него это все долгая игра. Доверься ему, хорошо? Он заботится о тебе.       Все это — точное повторение того, что Тео уже говорил ему. Он не выказывает никакого доверия. Тео хочет уехать с Пэнси как можно дальше, в безопасное место, прежде чем кому-то придет в голову искать их. Это может сработать. Тео зависит от этого не меньше, чем Драко, только по-другому.       Этот разговор с Пэнси отвлек их обоих. Крэбб присоединился к дискуссии без предисловий, и Драко осознает, что ситуация обостряется, когда Тео бьет Крэбба прямо в челюсть.       Тот отпрыгивает назад, потрясая рукой в воздухе и дико ругаясь. Гойл ухмыляется, на его лице появляется глупое выражение.       — Черт! — взвизгивает Пэнси, и Драко вскакивает со стула. Он хватает Крэбба за воротник и пихает его в стену.       — Что это было, Винс?       Крэбб, все еще пытаясь прийти в себя, задыхается.       — Ничего. Он просто бредит, вот и все. Это жалко.       Драко оглядывается через правое плечо и видит, как Блейз тащит Тео в сторону общежития, его рука грубо хватает Нотта за мантию у плеча. Это выглядит покровительственно, и, наверное, это разумно.       Драко с трудом подавляет желание потребовать повторить то, что сказал Крэбб, и то, что Тео сказал в ответ.       Что, наконец, было настолько оскорбительным, что Тео ударил его? Что должен был ответить Драко? Какую защиту Гермионы предложил Тео вместо Драко?       — По крайней мере, ты увидел ее такой, какая она есть, не так ли, Малфой?       На это у него уходит минута. Крэбб ворчит на него, и ему хочется машинально отшатнуться. Прежде чем ответить, он смотрит, как Блейз исчезает с Тео в их спальню. Ему почти приходится подавиться.       — Как это? Мокрая дырка, которую можно использовать, какая-то ведьма, отчаянно нуждающаяся в признании?       От этих слов у него сводит живот, но, похоже, это не помешает. Крэбб хихикает в знак согласия.       — Грязный повод для дрочки, вот и все. Пусть Нотт ее заберет, а?       Драко без промедления соглашается, подпуская Крэбба, словно они товарищи по оружию.       — Жалко, — умудряется он, качая головой и отправляясь за своей сумкой. Пэнси молчит, выглядя обеспокоенной, но без комментариев направляется к своему общежитию.       — Скоро он увидит, как правильно обращаются с такими отвратительными ничтожествами, как она, не так ли, Гойл? — Крэбб небрежно бросает это через плечо, полагая, что Гойл остается в пределах слышимости, не утруждая себя проверкой.       Драко, не задумываясь, чуть было не отвечает, вовремя вспомнив, что это Тео Нотт сейчас защищает Гермиону Грейнджер. Пока Тео толкают к кровати, Драко не может оспорить общую мысль. Он должен выглядеть… незаинтересованным.       Он не знает, что труднее: сдержаться, чтобы не убить Крэбба во сне через час, или не замечать, как Тео смешит Гермиону, целуя ей руку на ночь.

***

      Напряженная обстановка в общей комнате оставляет желать лучшего, но Драко все равно должен задернуть шторы и застелить кровать, чтобы сохранить рассудок. И уединение.       Это одно и то же, на самом деле. Сейчас это важнее, чем когда-либо — способность зацикливаться (пока он бодрствует) и мечтать (пока не бодрствует), сохраняя хоть какой-то базовый уровень секретности.       На то, чтобы продать эту выдумку, может уйти ещё неделя или больше, и хотя он легко может «работать» над исчезающим шкафом всю ночь, он знает, что Гермиона права, осторожничая. Они не должны рисковать, чтобы их видели вместе.       Ему хочется закричать, потому что все это ничем не отличается от того, что было три или четыре недели назад. Секретность ощущается так же. И ему как никогда нужно время, проведенное с ней.       Драко должен работать над своей миссией. Снейп знает, в чем она заключается. Крэбб знает достаточно, чтобы понять, что он близок к тому, чтобы нуждаться в помощи при тестировании.       Драко не может уклоняться от всего этого и проводить ночи с Гермионой, тайком покидая свое общежитие, как это было раньше.       Его подсознание кричит в знак протеста.       Почему это так важно? Просто сделай это. Ему трудно возразить. Раньше никто не знал. Если он будет осторожен, они смогут продолжать в том же духе. Скажем, каждую третью ночь он будет «работать» над шкафом. Еще треть может быть с Гермионой, в выручай комнате в другом проявлении. Последняя треть может быть здесь, в его собственном общежитии, в его собственной кровати.       Еще одна или три публичных появления с Тео, и Гермиона снова начнет ускользать к нему. Драко это нужно.       Очень нужно. Все это жонглирование, оркестровка. Ему нужна только она, простая и понятная. Только Гермиона. Только он. Только кровать, которую предоставляет выручай комната, и ночь вдали от всего остального.       Кто знает, сколько их еще осталось?

***

      Общая гостиная Гриффиндора блаженно пуста, не нужно избегать ни Джинни, ни Лаванды.       Когда Гарри возвращается из кабинета Дамблдора, он кажется нервным, граничащим с паранойей.       Гермиона накладывает несколько чар уединения, чтобы успокоить его. Перед Роном лежит небольшая стопка истрепанных пергаментов, которые занимали его руки, пока он ждал возвращения Гарри с Гермионой, и с тех пор она только увеличилась. Рон так же, как и она, жаждет услышать, что сказал Дамблдор.       Гарри, кажется, не знает, как начать. Гермиона дает самую очевидную подсказку, единственную, которая продолжает звенеть в ее переполненном мозгу.       — Так что же делает крестраж?       — Он хранит частичку души, чтобы в случае смерти вновь возродиться. По крайней мере, так задумано. Полагаю, он становится непригодным во время воскрешения…       Рон фыркнул с нездоровым чувством юмора.       — Представляешь, как это сделать, чтобы ничего не вышло? Если ты все равно умрешь?       Гермиона не обращает на это внимания, все еще зацикленная на ответе Гарри.       — Как с помощью разделения душ можно сделать крестраж?       — Темная магия, — без нужды заявляет Гарри, и Гермиона сдерживает смешок, — определенное заклинание делает это после убийства кого-то. Дамболдор не стал уточнять, но подозревает Волдеморта в том, что у него их несколько.       Это должно шокировать ее больше, чем на самом деле. Но действительно, он, вероятно, убил неисчислимое количество людей. Так удивительно ли, что некоторые из этих смертей могли быть совершены специально для сохранения его собственной жизни?       — Он также считает, что кое-что мы уже уничтожили.       — Что именно? — спрашивает Рон, недоумевая, но мысли Гермионы возвращаются ко второму курсу.       — Дневник? — говорит она в унисон с Гарри, который добавляет, — а Дамблдор нашел кольцо, принадлежавшее одному из предков Тома.       Он рассказывает им теории Дамблдора о том, что случайное использование дневника подразумевает наличие нескольких крестражей, о том, насколько важны были определенные магические артефакты для Волдеморта и как он, вероятно, использовал другие, которые смог найти. Затем он бросает еще одну бомбу.       — Змея? — оцепеневшим тоном повторяет Гермиона, — как?       Гарри пожимает плечами.       — Трудно сказать. Думаю, так же, как и остальные, но Дамблдор считает, что эту он сделал недавно.       Значит, Волдеморта нельзя убить, пока не будут уничтожены все его крестражи, и он сделал один недавно, что бы это ни значило. Гермиона снова и снова прокручивает эту мысль в голове.       Может ли он сделать больше? Конечно, есть предел. Душа может быть разделена только определённое количество раз.       Мозг Гермионы уподобляет ее листу бумаги, который, несмотря ни на что, нельзя сложить пополам восемь раз. Она достигает точки, когда не может продолжать, не может физически сложить еще раз.       Это не точка насыщения, это не совсем так. Почти наоборот, это точка растворения. Больше нечего делить. Он будет слишком мал, чтобы снова разрезать его пополам.       Станет ли он от этого слабее? Есть ли у крестражей своя сила? Общаются ли они? Друг с другом, с ним? Ведь они — части одной души.       Боги, чего бы она только не отдала за нужные книги.