Часть 45

      — Сейчас.       Гарри развязывает Малфоя, но вместо палочки дает ему меч. Шипение в воздухе стихло и затянулось, превратившись в свист ветра вдали. Оно то усиливается, то затихает, когда Драко сжимает и разжимает пальцы вокруг рукояти меча, ощущая его вес.       Малфой не впервые берет меч в руки, но впервые делает это с определенной целью. Гермиона отступает еще на несколько шагов, стараясь выглядеть уверенной, когда напряженный взгляд Гарри встречается с ее глазами. Он стоит, держа палочку нацеленной на Драко. Его рука слегка дрожит, и он прижимает локоть к боку, чтобы немного укрепить равновесие.       Держась на расстоянии от Драко, Гарри осторожно кладет диадему на землю. Гермиона борется с острым желанием поднять ее, вытереть полами рубашки и положить в более подходящее место — высоко на полке, может быть, за защитным стеклом.       Или даже подержать в руках — просто чтобы сохранить ее в безопасности, конечно…       Нет.        Она отрывает себя от этой мысли и сжимает пальцы, чтобы занять руки.       Гарри теперь полностью сосредоточен на Драко.       — Давай, Малфой. Чем дольше ты тянешь, тем сложнее становится. Помнишь медальон?       Драко кивает в знак согласия, и его костяшки на руках, сжимающие рукоять меча, белеют. Его кадык подпрыгивает.       — Нет… нет другого способа?       — Нет.       Меч переходит в другую руку Драко, а затем обратно, пока тот тянет время.       — Есть ли способ… уничтожить крестраж, но не диадему?       Гермиона тоже хотела бы, чтобы это было возможно. Ей было все равно на старый антикварный медальон Салазара Слизерина, который и так был уродлив, на случайный дневник или на кольцо, которое было семейной реликвией кого-то. Но это потрясающий предмет, имеющий серьезное магическое значение! Он был утерян на протяжении нескольких поколений! Волшебное общество будет его почитать. Это может быть величайшее открытие их времени.       — Не думаю. Возможно, это просто следствие удара мечом, но я не думаю, что это сработает, если меч не повредит его поверхность. Яд василиска должен каким-то образом проникнуть внутрь.       Это совершенно логично, что раздражает Гермиону. Она становится нервной.       Драко сразу же проверяет это. Он тычет в диадему кончиком меча. Это легкий толчок, но диадема отскакивает назад в грязь, что совершенно несоразмерно контакту. Гермиона тоже отскакивает назад, как будто ее слегка ударило током.       Сделав шаг вперед, Драко снова тычет в нее и получает ту же реакцию. Диадема не любит меч. Их относительная близость вызывает неприятные ощущения, и этого достаточно, чтобы показать, что крестраж живой и находится внутри.       — Хватит возиться, давай уже сделай это, — резко говорит Гарри, теряя терпение. Он проводит рукой по своим непослушным волосам, сбрасывая с них кусочки земли и покоричневевшую траву. Теперь они достаточно длинные, чтобы под действием силы тяжести случайно растрепаться.       — Отстань от меня, Поттер! Я настраиваюсь!       Но он ничего не делает. Малфой все еще стоит на месте, нервно теребя меч, а Гарри, кажется, мучается, продолжать ли его подзадоривать. Когда дело было с медальоном, Гермиона кричала и кричала Гарри, чтобы он разрубил ужасные привидения, которые дразнили его. Здесь все по-другому.       Здесь тихо, за исключением окружающего шипения, которое стало просто частью фона. Оно остается неподвижным, больше не раздражаемое серебром меча, изготовленного гоблинами, который находится слишком близко к нему. Оно кажется таким безобидным, и Гермиона снова испытывает желание подбежать и засунуть его себе под мышку.       Просто чтобы оно не запачкалось.       Проходит пять или пятнадцать минут, прежде чем Драко наконец снова поднимает меч. Пот капает с его лба, достаточно, чтобы было видно явное увлажнение вокруг воротника его рубашки. На тыльной стороне его руки и под рукавом предплечья выделяются напряженные сухожилия.       Он держит меч в правой руке, а не в левой. Гермиона только что это заметила. Она задается вопросом, почему, но не считает, что сейчас подходящее время для вопросов. Ее сердце начинает биться быстрее, и это стучащее биение превращается в оглушительный рев, когда Драко целится. От этого у нее кружится голова, и она как будто выходит из своего тела.       Когда меч поворачивается в руке Драко, рубины сияют сочным гриффиндорским красным цветом под ярким солнцем. Лезвие отражает острый блеск, от которого Гермиона морщится и щурится, хотя часть ее даже не хочет смотреть. Она не хочет видеть, как это происходит. Он высоко поднимает руку, явно не желая делать это наполовину, если это вообще необходимо.

***

      Драко не совсем уверен, как он оказался здесь. Кто-то мог бы заработать на нем кучу галеонов, потому что ни за что на свете он бы не поставил на то, что это произойдет — ни что из этого. Ни на одну часть всего этого.       А теперь он стоит здесь, подняв над головой меч Годрика Гриффиндора, готовый уничтожить единственную вещь, которой он был одержим почти целый год. Ну, нет, это не совсем так; он был одержим многими вещами, но ни одна из них не сравнится с этой.       Как сильно он хотел отдать ее Гермионе! Намек Поттера, будто он хотел ее для себя, был смешон. То, что эта диадема Кандиды Когтевран, не имеет никакого отношения к делу. Единственное, что он мог бы сделать с такой вещью, — это отдать ее Гермионе. Как она решила бы с ней поступить, было ее делом, но Драко только что увидел все возможности.       И если это то, чего она хочет от жизни, он отдаст ей это. Власть, контроль, влияние. Все что угодно.       Но диадема такая… красивая. Такое простое украшение. «Красивая». Простая, безобидная и лежащая в грязи.       Его руки слегка дрожат от веса высоко поднятого меча. Неудивительно, что Гермиона махнула им снизу, когда они были в Годриковой впадине. Конечно, он уже некоторое время стоит здесь, держа его над головой, как полный идиот, так что пора действовать.       Хватит уже.        Драко говорит себе, что нужно покончить с этим, но почему-то меч вернулся к его боку. Он не уверен, как это произошло. Малфой действительно предпочитает держать его одной рукой, а не обеими. Темная метка на его предплечье извивается, когда он касается ее левой рукой, что является новым явлением. Раньше, когда Драко обращался с мечом, этого не происходило, но сейчас его намерения совершенно иные. И вот он снова здесь, теперь только в его правой руке, свободно свисая у его ноги.       Поттер настаивает на чем-то еще, но Драко не слушает его.       Ничто не изменит фактов. Он верит Гермионе, что это крестраж. Он почувствовал его силу, хотя она так отличалась от силы медальона, что он продолжает сомневаться.       Да, он мощный, но является ли эта сила опасной?       Гермиона считает, что да. Он доверяет ее суждению.       Она права, что он мог бы подарить ей всевозможные другие красивые вещи. И он это сделает, как только они выберутся из этого бесконечного похода и он сможет вернуться к своим вещам. Но для этого охота должна закончиться. Война с Темным Лордом должна закончиться.       Следующий шаг к этому находится прямо перед ним, и он держит меч. Он в его руках — в буквальном смысле.       Но не над головой. Это начинает казаться ненужно драматичным. Он может вонзить его вперед, как копье, и этого должно быть достаточно, если он пробьет защитное покрытие серебра, изготовленного гоблинами. Поттер сказал, что это все, что ему нужно сделать, и он предпочитает не наносить больше ущерба, чем необходимо. Он готовится, сосредоточиваясь на своей цели.       Затем происходит сразу две вещи; ну, три, но Поттер не в счет.       Драко и его правая рука вырываются вперед, чтобы пронзить диадему прямо через главный сияющий голубой драгоценный камень, прямо по середине…       Как раз в тот момент, когда Гермиона пытается броситься перед ним, между ним и диадемой, крича:       — Нет, нет, не делай этого! Ты не можешь!       Поттер реагирует, но Драко быстрее.       Левая рука Драко вылетает с рефлексами ловца, которые он не использовал вечность, и ловит ее за грудь. Она отлетает назад. Он слышит, как воздух выходит из ее легких, когда она падает на землю в третий раз за час, и Поттер бежит к ней.       Преклонив колени на редкой траве, Поттер хлопает Гермиону по спине, пока она кашляет, что не было бы рекомендованным Драко действием. Ее щеки покрыты красными пятнами и бледными полосками, волосы спутаны. Она выглядит совершенно обезумевшей, пойманной в ужасающей путанице желания и внутренней муки.       В ужасе Драко пытается сложить все воедино. Все происходит перед его глазами со странной задержкой. Гермиона лежит на земле. Он чуть не заколол ее. Диадема была готова позволить ему уничтожить Гермиону вместо себя.       Он мог убить ее.       Его решимость окончательно утвердилась, и Малфой снова встречается с этим лицом к лицу. Оно издаёт ещё одно низкое шипение, но Драко не отступает. Оно действительно было опасно для неё. Оно было бы опасно для любого, ведь верно оно лишь собственному выживанию. Ему не должно быть места.       Гермиона была права. Он может защитить её самостоятельно, совсем как в тот день с Терри Бутом. Он может, и он сделает это, и начать он может прямо сейчас. Эта штука ему не нужна.       Он отводит локоть и резко вонзает его вперёд, попадая точно в центр огромного синего камня с хрустом разбивающегося стекла.

***

      Звук получается совсем не тот. Что-то дешёвое, безвкусное, совершенно неуместное для диадемы из гоблинского серебра.       Не то чтобы кто-то из них ещё сомневался, думает Гермиона.       Уж она-то точно нет. Она сама не понимает, что заставило её броситься между Драко и диадемой, кроме осознания, что это — самое важное, что она должна сделать в мире.       Она была обязана. Она была единственной, кто мог. Она спасёт её от меча, и тогда она навеки будет её. Она будет делать всё, что Гермиона попросит. Она будет принадлежать ей, и только ей.       Казалось, у неё просто не будет выбора, кроме как покориться её воле. Если она её спасёт, она навсегда останется в долгу.       Ни одна из этих мыслей, конечно, не облекалась в чёткие слова. Это было лишь чувство, ощущение. Но она знала это всем своим естеством, каждой клеточкой, всей кровью, что текла в её жилах, наполняла и покидала камеры бьющегося сердца.       А потом она снова ударилась задом о землю — опять — и не могла дышать — снова — а Гарри склонился над ней. Только сейчас она осознаёт, что его рука мертвой хваткой вцепилась в её волосы. Попытайся она снова двинуться — он бы с силой оттянул её обратно на землю.       Наконец Драко уничтожил её, и осколки драгоценных камней разлетелись по земле. Что бы там ни сделал с ними крестраж, теперь эти кусочки ничего не стоят. Сам серебряный обруч тоже разбит, расколот на несколько острых зубчатых осколков.       Гермиона чувствует странную опустошённость, безучастно глядя на разрозненные фрагменты бесценного артефакта у их ног.       — Гоблинское серебро считается почти неразрушимым, — бормочет Драко.        — Я почти удивлён, что это сработало».       — Уничтожено чем-то равной силы с добавкой василиска, — пытается пошутить Гарри, но усталость в его голосе лишает шутку живости. Потом в его глазах вспыхивает луч понимания, и он смотрит на Драко с быстрой настороженностью.       — Чувствуешь что-нибудь?       — … Нет. А что? Почему?       — Твоё клеймо. Его. Он знает, что оно уничтожено?       Гермиона с любопытством смотрит на него, но успокаивается, понимая, что Гарри констатирует, а не спрашивает. Шрам Гарри не отреагировал; во всяком случае, не сильнее обычного. Драко снова качает головой.       — Убери руку от неё, Поттер, — резко говорит он, внезапно заметив, как волосы Гермионы обвиты вокруг кулака Гарри.       Гарри опускает взгляд и вздрагивает.       — Ох. Прости, Гермиона. Я просто… не хотел, чтобы ты снова бросилась на неё.       — Она бы не бросилась, — настаивает Драко, но никто из них в этом не уверен.       — В любом случае, теперь её нет. Спасибо.       Гермиона поднимается с помощью Драко и обнаруживает, что не хочет отпускать его руку. Он, кажется, не против.       — Остался только кубок.        Гарри поворачивается лицом к дому Лавгудов, который абсолютно не изменился, несмотря на весь переполох в непосредственной близости. Гермиона снова благодарна их чарам, скрывающим их и заглушающим шум.       Почему-то заявление Гарри вызывает в ней беспокойство. Она не может понять, почему. Он потирает лоб, словно проверяя, нет ли головной боли. Видимо, его устраивает нынешнее состояние его шрама, и Гермиона пытается найти в этом утешение. Это даётся труднее, чем должно было бы.       Что бы там ни грызло её по поводу шрама Гарри — оно продолжает это делать. Медальон был удобным объяснением. Нет, не объяснением. Причиной. То же самое с диадемой, теперь, когда они знали, что она всё это время была с ними. Но сейчас оба крестража, бывшие в их распоряжении, уничтожены, а что-то всё ещё не даёт Гермионе покоя по поводу этого шрама.

***

      Как будто стремясь доказать, что ему не нужна диадема, чтобы заботиться о ней, Драко бросается в действие в течение следующих нескольких часов. Он заваривает ей чай. Наливает горячий душ. Пока она моется, он чистит её одежду, а к её выходу готовит свежий сэндвич.       Её нижнего белья нет в куче отложенной одежды, когда она выходит, и она точно знает, куда оно делось. Она достаёт другой комплект без дальнейших комментариев.       Гермионе теперь странно без диадемы. В основном это огромное облегчение, но остаётся глухое недовольство от того, что она заставила её чувствовать.       Теперь она лучше понимает точку зрения Драко, то, как крестраж, как ему казалось, показывал ему его собственный потенциал — помогал достичь того, что ему нужно было сделать или чем стать.        За то короткое время, что диадема была с ней, Гермиона поняла, что она давила на неё чем-то радикальным, чтобы склонить её в срочном окне возможностей. Но что было бы, дай ей месяцы на работу? Год?       За короткий срок под её влиянием Гермиона видела себя на вершине мира, самым могущественным существом в мире: магически, социально, политически. Вчера она бы посмеялась над тем, что её может привлекать такая идея. Но теперь, когда она это увидела, трудно просто отмахнуться.       Это похоже на коварный яд, с тревожащей лёгкостью скользящий по серому веществу её мозга. Гермиона усилием воли вырывается из этих мыслей, протягивая руку к книге Бидля.       Гарри в настоящее время следит за Лавгудами, и Гермиона довольна, что в доме Луны не происходит ничего тёмного и зловещего. Теперь всё упирается в выбор момента, и она устраивается поудобнее, чтобы скоротать время.       Драко садится на маленький диван рядом с ней и без усилий передвигает Гермиону так, чтобы её ноги и ступни лежали у него на коленях. Её сердце пропускает тот же удар, что и всегда, когда его руки двигают её по своему усмотрению, каким бы невинным это ни было.       Крепкие пальцы стягивают толстые носки, которые она надела после душа, и он начинает разминать её пальцы и ступню, надавливая большими пальцами на свод. Она с трудом подавляет стон.       Прошла… целая вечность с тех пор, как он делал ей массаж ступней. Лишь недавно стало достаточно тепло, чтобы ходить без носков и обуви, а надевать их, она всё ещё делает автоматически — даже в относительном тепле их палатки.       Гермиона бросает попытки читать уже через несколько секунд. Руки Драко слишком хороши. Он сгибает её пальцы, не торопясь, массирует своды стоп и лодыжки. Он мягко сгибает и поворачивает её ступню, прорабатывая сустав.       Она сползает ниже, уютно устраиваясь на подлокотнике этого жалкого диванчика. Кривая пружина впивается ей между лопаток, но это не имеет значения. Ей всё равно. Уголок рта Драко приподнимается, когда она с вздохом закрывает глаза.       — Лучше? — тихо спрашивает он, подворачивая её ступню под своё бедро для тепла, пока начинает работать с другой.       Она может только кивнуть. На самом деле, ей достаточно комфортно, чтобы вздремнуть.       — Я хочу, чтобы у тебя были эти вещи, понимаешь? Все. Всё, что ты захочешь.       Лениво она приоткрывает глаза. Драко пристально смотрит на неё, его большие пальцы замерли на полпути к своду её ступни.       — Я знаю. Но мне не нужны эти вещи. Мне нужен только ты.       Его серые глаза впиваются в её, и сонливость как рукой снимает.       — Но я же у тебя есть.       — Это всё, чего я хочу.       Её сердце стучит тревожно, учитывая, что этот разговор на самом деле не содержит ничего нового. Она знает, что он так чувствует. Он любит её. Она любит его.       — Когда ты захочешь чего-то ещё, ты попросишь меня об этом?       Она знает, что он не это имеет в виду, но чувствует желание разрядить напряжённость.       — Например, ещё массажа ступней?       Он покашливает с лёгким смешком.       — Теперь, когда потеплело, тебе придётся просить меня перестать их массировать. Я скучал по ним. Но да, это тоже считается.       Они оба отпускают тему, и он возвращается к массажу её ступней.       — Когда ты нашёл диадему? Где она была?       Его большие пальцы снова останавливаются, и он смотрит на неё с удивлением. Гермиона не знала, что собирается задать этот вопрос, пока он уже не вылетел из её рта, но теперь она не забирает его обратно. Она хочет знать.       — Я нашёл её, когда пытался починить исчезающий шкаф, — тихо отвечает он.       Никто из них не замечает Гарри, стоящего у входа в палатку и слушающего.       — Я нашёл её в тот же день, когда нашёл тот старый учебник по зельеварению. Мне было скучно, я бродил вокруг, ждал Крэбба…       — Значит, это было в ту ночь… ту ночь, когда они проникли в замок, — выдыхает она, складывая всё воедино. Он почти незаметно кивает подбородком.       — Она просто… привлекла мой взгляд. Я положил её в сумку. Потом, уже у Снейпа, он бы выгнал меня вон, если бы я достал её, чтобы показать. Да и зачем мне это было? Я не знал, что это. Потом, вернувшись в школу… к тому времени казалось очень важным держать её в тайне, чтобы я мог отдать её тебе.       — Этого, конечно, и хотел крестраж, — вставляет Гарри, заставая их обоих врасплох.       — Ну, мы не можем быть уверены, — справедливо замечает Гермиона, достаточно громко, чтобы включить Гарри в их круг.       — Он хотел того, кто обеспечит ему безопасность. Он создавал бы любую иллюзию, какая была нужна.       Все замолкают, осознавая, как близко он был к успеху.       — Но ты же не чувствовал к нему тяги, да, Гарри?       Гарри склоняет голову набок, обдумывая.       — Не так, как ты, пожалуй. И точно не так, как Малфой, но у него он был почти год. Думаю, будь я его единственной надеждой, он бы принялся за меня, но у него были варианты получше.       Никто не знает, что на это сказать. Немного пристыженная, Гермиона ковыряет ноготь большого пальца, пока Драко не спасает его, зажав её руку между своими.       Гарри прочищает горло, эффективно разряжая напряжение.       — В общем, Луна дома.

***

      Они решают дать Луне возможность хотя бы немного распаковать вещи и пообщаться с отцом. Последний взгляд на время показывает, что уже почти три. Волнения дня заняли изрядную часть времени.       В последний момент Гермиона вспоминает наложить на Малфоя чары лёгкого гламура. Здесь его не обязательно узнавать так или иначе, не так, как Гарри, и Драко предпочёл бы остаться инкогнито. Она делает его волосы темнее, решая, что оставить их подлиннее — допустимо, так они естественно отросли за последние пару месяцев.       — И всё? — ворчит он, проводя рукой по волосам.       Гермиона усмехается.       — Ну, ты несколько месяцев живёшь в палатке, так что твоя одежда уже потрёпанная и поношенная. Ты не особо похож на того, каким все представляют Драко Малфоя, особенно те, кто лично тебя не знает. Твои волосы — твоя самая отличительная черта. Теперь ты можешь быть кем угодно.       — Она права, приятель, — поддерживает ее Гарри, и Гермионе приятно видеть, что Драко никак не реагирует на это «приятель». Сегодня у них были свои взлёты и падения.       — Кроме того, ты же знаешь, что я считаю эту щетину сексуальной, —Гермиона тянется, чтобы провести рукой по его челюсти, но он уворачивается и сам проводит по ней рукой.       — … Полагаю, — ворчит он, и она рада, что он не возражает дальше. Может, он привыкает. Ей действительно нравится, как это меняет его облик.       На улице всё ещё достаточно прохладно, чтобы длинные рукава Драко тоже выглядели нормально. Они легче, чем зимние тёплые рубашки, но скрывают его Тёмную метку.        Гермиона окидывает Гарри оценивающим взглядом и чувствует, что оба парня делают то же самое с ней. Она недавно помылась и чувствует себя вполне готовой представиться отцу Луны. Её более длинные волосы не имеют значения. Конечно, она всё ещё немного худа, но её вполне можно узнать.       Гарри слегка более лохматый.       Ну, больше чем слегка, но это ему идёт.       Он потерял детскую округлость лица из-за щетины, которая у него теперь постоянно, и резкие скулы делают его взрослым и усталым. Гарри можно было бы дать лет двадцать пять, но он всё ещё очень узнаваемый Поттер со своими зелёными глазами, непослушным вихрем, который даже длинные волосы не могут полностью пригладить, и круглыми очками.       Сойдёт.       — Готовы?       Они готовы.

***

      За время короткой прогулки по полю к дому Лавгудов Гермионе кажется, будто они идут на неформальную встречу за ужином. У неё под мышкой должен бы лежать подарок для хозяев, или что-то в этом роде — какая-то нелепость.       Также среди троих присутствует неоспоримое чувство оптимизма. Она чувствует его в воздухе, он почти потрескивает, заявляя о своём присутствии. Диадема уничтожена. Они справились с ещё одним крестражем. Они на пути к тому, чтобы… надеется она… узнать что-то новое. Какую пользу это принесёт, она понятия не имеет, но в этом-то и половина смысла.       Они, конечно, всё равно свернули палатку и всё остальное, не желая оставлять это даже на время чаепития. Это единственное, что Гермиона несёт с собой, сделав из сплетённого шнура длинную плечевую лямку для неё. Сумка весит у неё на бедре. Надо было сделать это давно, и она чувствует себя глупо, что так долго до этого не додумывалась.       По несвязанному вдохновению, сумка Драко всё так же перекинута через его торс. Она приподнимает бровь.       — Там ещё есть что-нибудь, о чём нам стоит знать?       Он одной рукой поправляет лямку, меняя положение — хотя теперь она практически пуста.       — Привычка.       — Я могла бы положить её сюда, знаешь. Нет лишнего веса, который надо нести.       — Не. Там всё ещё твои трусики. Отдать тебе сумку — по сути, вернуть их.       Она кривит нос в его сторону, всё ещё сбитая с толку видом Драко с коричневыми волосами.       — Ты мог бы понести эту за меня. Это было бы очень по рыцарски.       — Не, — повторяет он, косясь на неё, — раз уж она почти ничего не весит, думаю, ты справишься. Она немного слишком ажурная для моего стиля.       — Даже сейчас, когда все бусины отвалились? Всегда можно натереть её грязью, — предлагает Гермиона, и Гарри прочищает горло, чтобы они сосредоточились на задаче. Она прячет полуулыбку, наслаждаясь относительным оптимизмом, витающим вокруг них.       Щеколда на маленькой деревянной калитке щёлкает под пальцами Гарри, и Драко тычет ей в бок, последний раз поддразнивая.       Гермиона отходит полностью за Гарри, её нервы наконец настигают её. Поттер легко стучит костяшками пальцев по дверному косяку. Изнутри доносятся разные звуки, которые трудно определить, находясь по ту сторону двери.       Гиперактивный мозг Гермионы пытается их распознать, основываясь в основном на её знании типичной суматохи в Норе. Возможно, сравнение несправедливое, потому что дом Лавгуд, кажется, населяет всего два человека, а не десяток, но это лучшее, что есть для сравнения.       Кухня Молли — хороший пример, где разные заклинания для уборки действуют исправно, утварь помешивает кастрюли на плите или посуда сама раскладывается по случайным ящикам и шкафам, и всё остальное, что использует магический дом (без домовых эльфов), чтобы поддерживать порядок.       Дверь распахивается, и появляется взъерошенный взрослый волшебник. Гермиона действительно узнаёт его со свадьбы Билла и Флёр — едва. Это тоже несправедливое сравнение, бранит она себя. Все наряжаются на свадьбы, и не стоит ожидать, что мистер Лавгуд будет таким же официальным у себя дома в ничем не примечательный выходной.       Он слишком шокирован, чтобы отреагировать, когда дверь открывается достаточно, чтобы увидеть троицу. Сердце Гермионы замирает, пока она ждёт его вердикта. Это длится целую вечность. Глаза мистера Лавгуда скользят вверх и вниз по ней, Гарри и скользят по Драко — что немного снижает её напряжение. Её обычная маскировка для него работает.       Он всё же рискует, крепко держа её за руку. Гермиона не знает, знает ли Лавгуд, что она и Драко вместе. Новости могли дойти через дочь, и хотя последнюю часть их шестого курса в школе они провели в ложных отношениях с другими, Луна странно проницательна. Гермиона всё равно не думает, что это важно. Она доверяет Лавгудам.       Драко был тем, кто опасался, и если он готов рискнуть настолько, то кто она такая, чтобы отпускать его руку?       Она никогда не хочет его отпускать.       — Входите, — наконец говорит Ксенофилиус, обретая голос. Он хриплый и неуверенный, и её нервы снова вспыхивают, — вы должны зайти, не стойте на крыльце.       — Папа? Кто там?       Эфирный голос Луны доносится с лестницы, и Гермиона сдерживает лёгкую улыбку при детском обращении «папа». Она вспоминает, что мать подруги давно умерла, и они оставались друг друга только вдвоем, почти половину жизни Луны. Резкий прилив грусти накрывает её, и она сжимает пальцы Драко.Она бы многое отдала, чтобы прямо сейчас окликнуть своего собственного отца «папой».       Луна прерывает её размышления, радостно взвизгивая, задыхающимся визгом, который согревает Гермиону до кончиков пальцев. Она сбегает по последним ступенькам и хватает Гарри за руку, сразу затаскивая его внутрь. Её длинные светлые волосы заплетены в косу лишь наполовину, концы свободно развеваются, должно быть, ей помешали закончить прическу.       — Папа! Не стой просто так! Поставь чай!       Ксенофилиус послушно отступает на кухню, выглядя настороженно, но явно доверяя своей любимой дочери.       — Откуда вы взялись? Где вы были всё это время? Твои волосы выглядят прекрасно, такими длинными. Что вы здесь делаете?