Часть 44

      Вопрос (о котором она снова полностью забыла) почти сам находит ответ.       Грейнджер одним глазом следит за домом Лавгуд, а другим блуждает в своих мыслях, пока Драко читает. День постепенно набирает тепло, и Гермиона все больше убеждается, что завтра пятница. Пасхальный уик-энд, а это значит, что Луна может прибыть в любой момент.       Бдительный взгляд гриффиндорки, устремленный на дом, скорее связан с ожиданием возможного прибытия Луны, чем с их слабым подозрением в том, что Ксенофилиус Лавгуд может тайно встречаться с Пожирателями смерти.       За ними расстегивается застежка на полотне палатки, и Гермиона оборачиваясь видит, как Гарри выходит наружу. В одной руке он несет пластиковую тарелку со свежими бутербродами, а другой прикрывает зевок, и тут же спотыкается о сумку Драко.       Гермиона быстро реагирует и не дает сэндвичам упасть на землю. Гарри спотыкается, но удерживает равновесие, а затем почти падает во второй раз, когда Драко дергает сумку к себе, и ремешок зацепляется за носок кроссовок Поттера.       — Осторожнее! — одновременно кричат они, бросая друг на друга одинаковые гневные взгляды.       Гермионе это показалось бы забавным, если бы выражение лица Драко не было наполовину паническим. Но в следующую секунду оно сгладилось, и она задалась вопросом, не придумала ли она это.       Драко прижимает сумку к боку, опираясь на нее локтем, и листает книгу по зельеварению.       — Малфой… что это?       Гарри указывает пальцем на его сумку. Верхняя часть сумки Малфоя перекошена, и Гермиона видит проблеск серебра. Драко замирает и бросает на Поттера самый злобный взгляд, который она когда-либо видела на чьем-либо лице. Его глаза блестят почти черным цветом, и Гарри осторожно делает шаг назад.       Гермиона напрягается, все еще держа в руке палочку, которой спасла несчастные бутерброды от грязи.       Что, черт возьми, происходит? И да, ее разум не дает ей покоя: что же все-таки находится в этой сумке? Она продолжает задаваться этим вопросом. Разве нет? Кажется, она задавала его и раньше, но никогда не настолько, чтобы спросить об этом.       Драко не торопится. С не меньшей враждебностью в голосе он наконец говорит:       — Это подарок. Для Гермионы. Тебе нечего в это совать нос.       Подарок? Гермиона сразу же оживляется.        Она любит подарки. Может быть, он все это время использовал на сумке какое-то странное заклинание, и поэтому она никогда не могла сосредоточиться на ней достаточно долго, чтобы спросить.       — Для меня? — Грейнджер не может скрыть надежду в своем голосе, — правда? Почему? Ты… хранил его? Для чего?       Его челюсть сжимается, расслабляется и снова сжимается. Одна рука лежит на сумке и выпрямляет ее, чтобы скрыть блеск серебра. Но его глаза не отрываются от ее лица, и она наблюдает, как Драко борется с самим собой. Он хочет сделать ее счастливой. И она верит ему — это предназначено для нее.       — Неважно, — она качает головой, немного огорченная, — ты хранишь это для чего-то. Я знаю. Ничего страшного. Я… я могу подождать.       Гарри не так легко поддается влиянию. Он скрещивает руки на груди.       — Почему она не может получить это сейчас? Теперь она знает о нем.       Выражение лица Драко становится опасным, и он отрывает взгляд от Гермионы и смотрит на Гарри. Легкая дрожь пробегает по ее спине, когда два волшебника смотрят друг на друга.       — Может быть, я храню это, пока мы не выберемся из этого чертового леса. Может быть, оно подходит для принцессы — моей принцессы, и не должно находиться здесь, в этой чертовой грязи. Она тоже не должна. И когда все закончится, я отдам его ей.       — Ты все это время носил его с собой? — шепчет Гермиона, немного потрясенная такой преданностью.       — Да. Это сюрприз. Для тебя. Позже.       Гарри прерывает его, рискуя собственным здоровьем.       — Я не верю. Ты здесь с нами уже почти четыре месяца. Не все дни, проведенные здесь, были грязными и унылыми. Я знаю, что я тоже здесь, но если бы вы когда-нибудь попросили уединения, я бы его предоставил. Я думаю, дело в чем-то другом. В чем-то, что ты хочешь сохранить для себя. Я думаю, что это просто предлог.       Как ни странно, Гермионе вспоминается допрос Люпина на кухне на Гриммо 12. Гарри обладает неожиданной интуицией.       Драко защитно кладет на нее руку. Поза выглядит расслабленной, но сухожилия на тыльной стороне его ладони выделяются, когда он сгибает пальцы.       — Ты думаешь, я не собираюсь его дарить? Как, по-твоему, я оказался здесь, Поттер?       — Делюминатор, по твоим словам, — небрежно отвечает Гарри, — но ты же не принес с собой целый сундук.       — Не знал, чего ожидать. Но разве это не доказывает, что то, что я принес, было сделано намеренно?       — А когда ты прибыл, обстановка оказалась не совсем подходящей для вручения подарков, да? А как же Рождество, а?       — Он подарил мне… — начинает Гермиона, но Драко перебивает ее, оба волшебника обращаются с ней как с фонарным столбом.       — Я подарил ей очень особенный рождественский подарок, но это также не твое дело. Было трудно провести идеальное рождественское утро, когда ты метался и стонал во сне о Темном Лорде.       Видно, как у Гарри встают волосы дыбом.       — Извини за неудобства, Малфой. Хочешь поменяться? Потому что иногда я думаю, что лучше бы я умер, чем снова испытывал эту головную боль, так что, думаю, я мог бы быть на твоем месте. Но ты бы, блядь, развалился, будь на моем месте. Я это точно знаю.       — Ты ни хрена не знаешь, — презрительно говорит Драко, и насмешка заставляет его потерять концентрацию. В мгновение ока Гарри хватает ремень сумки и дергает его.       По инстинкту Гермиона обезоруживает их обоих, в результате чего Драко бросается на Гарри, не имея других возможностей вернуть сумку.       — Прекратите! — кричит она, — прекратите немедленно! Оба!       Но это бесполезно, и она это знает. Драко гораздо больше озабочен возвращением своей сумки, чем тем, чтобы ударить Гарри по носу, за что она ему благодарна, но все равно это не закончится хорошо.       Они дерутся за сумку, раскачиваясь туда-сюда, как в детской игре в перетягивание каната. Гарри впивается пятками в землю, но Драко выше и сильнее, а Гарри, несомненно, ослаблен, всегда балансируя на грани физического здоровья.       Сумка Драко, уже сильно изношенная, начинает рваться по шву. Быстро сообразив, Гермиона делает единственное, что может: она обездвиживает обоих и игнорирует гнев и обиду, которые обрушатся на нее за это.       Связки прочно обхватывают запястья и лодыжки, и Гермиона отказывается открыто морщиться, когда они оба тяжело падают на землю. Сумка падает ровно между ними тремя, образуя аккуратный маленький треугольник с сокровищем в центре.       Она лежит на боку, раскрыта, как будто с облегчением, наконец-то получив возможность раскрыться и выставить свои бесчисленные секреты на всеобщее обозрение.       Видимая часть серебряного предмета одновременно угловатая и круглая — странная дихотомия, которую ум Гермионы улавливает раньше всего. В ней мелькают вспышки синего цвета, глубокого и сверкающего цвета океана, как будто он смешался с идеальным небом и соединился с незабудками, которые ее мама выращивала в горшках, выстроенных вдоль задней дорожки ее детского дома.       Гермиона не может удержаться от того, чтобы не посмотреть на лица Гарри и Драко, когда она делает шаг вперед. Они оба молчат, что странно. Неподвижность лишь сдерживает их, а не полностью парализует. Они похожи на внешних наблюдателей, ожидающих, что будет дальше, а не на двух малышей, борющихся за одну игрушку в песочнице. Выражение лица Гарри — это выражение нетерпеливого оправдания, подталкивающее ее. Выражение лица Драко — это любопытная смесь беспокойства, сожаления и утраты.       Почему? Если это должно быть подарком для нее, то он просто грустит, что упустил эту возможность?       Это заставляет ее задуматься.       Не отнимает ли она у него что-то прямо сейчас? Не разрушает ли какой-то тщательно продуманный план, который он приготовил для этого, забирая его себе и портит ему сюрприз? Не похоже ли это на то давнее рождественское утро из ее детства, когда намеренные действия Гермионы разочаровали ее родителей? Когда ей пришлось столкнуться с тем, что разочаровать их было гораздо хуже, чем любые другие последствия, которые могло придумать ее шестилетнее сознание?       Она отдала бы все, чтобы вернуть тот день, когда она подсмотрела, чтобы вернуть родителям настоящий подарок рождественского утра, если бы могла. Драко хочет подарить ей это.        Какое право она имеет просто взять это?       Ее рука возвращается к груди, и вдруг она понимает, что это правильно.       Она разрушает что-то важное. Она не должна этого делать. Она должна выпрямить сумку и закрыть ее, не глядя на то, что уже мельком увидела. Что бы там ни было, это не для нее — по крайней мере, пока. Так говорит Драко.       Но это ее подарок. Она любит подарки.       Но она любит Драко больше.        Драко хочет сохранить его для нее. У него есть на уме что-то конкретное. Она не должна этого делать. Это неправильно. Это… это несправедливо. Это несправедливо по отношению к нему. Она отнимает у него что-то.       Она избегает смотреть вниз на землю, сосредоточиваясь только на противоречивом лице Драко.       Постепенно она осознает, что Гарри умоляет ее.       Странно. Почему он вообще об этом беспокоится?       — Гермиона. Гермиона, пожалуйста. Посмотри на меня.       Она смотрит, чувствуя себя как в тумане. Глаза Гарри блестят от сдерживаемых слез, и он борется с путами, застряв на боку в грязи.       — Гермиона. Пожалуйста. Пожалуйста, вынь это, что бы это ни было. Это важно. Разве ты не чувствуешь?       Она чувствует. Это важно. Очень важно. Гарри совершенно прав.       Она снова протягивает руку к сумке, а затем колеблется. Пронзительные протесты Гарри теряются в гуле ее мыслей, которые говорят ей, что гораздо важнее то, чего хочет Драко.       Что Драко хочет для нее, в частности. Это то, что он планировал для нее, и только для нее. Гарри не имеет права это видеть.       Она снова отступает на шаг. Затем еще на один.       Гарри отчаянно умоляет, и это вызывает беспокойство. Или, по крайней мере, должно вызывать. Гермиона просто не может волноваться. Гарри поступил неправильно, пытаясь украсть сумку у Драко.       Он не имел права. Его место в грязи, связанным.       Она поворачивается к Драко, поднимая палочку, чтобы освободить его от чар, чувствуя, что плывет против сильного течения.       Почему это так сложно? Она знает, что делать.       — Гермиона!       Гарри стал кричать, и это вывело ее из оцепенения. Она снова смотрит на него, отбросив мысль освободить Драко.       Почему она так растеряна? Обычно она гораздо более целеустремленная. Более решительная, более… эффективная.       Она устает от всего этого.       — Гермиона. Гермиона. Послушай меня. Тебе не нужно смотреть на это, ладно? Тебе не нужно видеть, что это. Ты можешь сохранить его сюрприз, хорошо? Просто… просто наклони сумку ко мне, открыв верх. Просто дай мне посмотреть, и я прекращу все это. Хорошо? Позволь мне разобраться с этим.       Хотя это и не подарок для Гарри, это… кажется приемлемым компромиссом.       Главное, чтобы он не пытался его оставить, что бы это ни было. Это ее. Драко купил это для нее.        Гермиона задумывается, наклоняя голову набок и обдумывая все. Ее палочка бессознательно стучит по ладони.        Нет, три палочки. У нее есть все три. Как странно.       С тремя палочками она могла бы сделать очень многое. А эта узловатая, с которой она еще не успела по-настоящему поиграть.       Она кажется… сильной. Очень сильной. Возможно, она не ее, но она мощная.       Она обращается с ней с уважением, пальцами скользя по деревянному стержню.       — Можешь ее использовать, — поощряет Гарри, как будто читая ее мысли, — отпусти меня, я обойду палатку с другой стороны. Можешь попробовать все, что хочешь.       — Нет. Она никуда не пойдет без меня, — рычит Драко, впервые вступая в разговор.       Это действительно впервые? Или просто впервые она его слышит?       Но предложение Гарри справедливо, решает она наконец. Она не будет смотреть. Она не испортит сюрприз, который Драко приготовил для нее. Гарри тоже обещает не портить его, и это кажется лучшим компромиссом, на который они могут надеяться. Не отрывая глаз от линии деревьев, Гермиона подходит к сумке и толкает ее к Поттеру пыльным носком кроссовка.       — Да, да, вот так. Еще чуть-чуть, — говорит он напряженным, тревожным голосом.       Она поворачивает сумку кончиком ботинка, подталкивая уголок, пока сумка не открывается в сторону Гарри, который все еще лежит на боку на земле. Он поворачивает шею, чтобы лучше видеть.       — Гермиона, я не могу…       — Заткнись, Поттер! — снизу слева раздается приглушенное, не координированное шарканье, которое не выглядит как подозрительное движение.       — Потолкни ее немного, ладно?       Гермиона делает это, обещая себе, что это последняя уступка, на которую она пойдет, и не отрывая взгляда от колышущихся деревьев впереди. Ее палец ковыряет дно сумки, и она чувствует, как что-то внутри нее шевелится. Распределение веса меняется, и вещи начинают высыпаться.       Самый большой предмет остается на месте. Она это чувствует. Его вес остается в основном в центре, возможно, застряв в каком-то шве, открытом кармане или каком-то другом внутреннем элементе сумки. Большая часть его застряла внутри, но даже краем глаза Гермиона видит блеск чистейшего серебра.       Драко яростно бьется, но это тоже едва заметно. Если бы она не связала их силой трех палочек, он мог бы освободиться, но это бесполезная мысль. Гермионе на самом деле все равно, освободится он или нет. Может быть, ей и следовало бы побеспокоиться, но в данный момент ей все равно на все.       Только лояльность к Драко и ничего больше, заставляет ее смотреть на далекие деревья. Гарри тоже бьется и понемногу удается сдвинуться с места. Гермиона не замечает этого, пока не чувствует, как мешок на носке ее ботинка сдвигается.       Гарри пытается сбить его — что бы это ни было — плечом. Она рискнула бросить один взгляд вниз и с удивлением видит слезы, стекающие по щекам Гарри.       Он замечает, что ее внимание наконец вернулось к нему и к сумке.       — Гермиона… Гермиона, пожалуйста…       Она не уверена, чего еще он от нее хочет.        Разве она не делает все, что в ее силах, чтобы найти компромисс? Она не хочет оказаться в затруднительном положении. Разве он не видит, в какую неловкую ситуацию это ее ставит? Как он может просить от нее еще большего?       Она с досадой вздыхает, скрещивает руки и в последний раз толкает сумку своим кроссовком. Она хочет дать ему хороший пинок прямо в его любопытный нос, но возможность повредить свой подарок подавляет ее силу.       В ее голове слышно, как бьется ее сердце, напрягаясь за веками каждый раз, когда Гермиона моргает. Ее пальцы пульсируют в такт с ним, чешутся, чтобы использовать палочки в ее руке.       Позволяя себе успокоиться под ритм собственного сердцебиения, она становится более спокойной, более серьезной. Обдуманной.       Ей не нужно так раздражаться. Она здесь все контролирует. Эти два волшебника думают, что они контролируют, но это не так. Как глупо! Они прикованы к земле у ее ног. Гермиона — та, у кого все три палочки, и какие палочки! Она чувствует, как сила пронизывает ее.       Нужны ли ей эти два волшебника, лежащие под ней в грязи? Она сильнее их обоих. Она умнее, хитрее, более расчетлива. Она может принимать трудные решения, если это необходимо. Она может сделать то, что нужно, чтобы… чтобы что? Чтобы получить то, что она хочет. Чтобы добиться успеха.       Может, ей стоит открыть сумку?       Гермиона рассматривает ситуацию свежим взглядом.       Один волшебник жалко плачет и умоляет ее — как будто что-то подобное может повлиять на ее мнение. Другой дышит часто. Все это может перерасти в паническую атаку, если он не будет осторожен, ожидая ее вердикта. Он смотрит на нее с равной долей почтения и опасения.       Ничего страшного, решает она. Она позволит это. Такие эмоции могут быть мотивирующими, если правильно подтолкнуть.       И она будет знать, как правильно подтолкнуть, когда ситуация представится ей, когда она представится для ее оценки.       Забавная ирония.       Гермиона позволяет себе полуулыбку. Она снова делает шаг вперед и получает в награду сильный удар ногой по лодыжке, от которого нервы пронзают ее ногу.       — Ай! — кричит она в ярости, обернувшись к черноволосому волшебнику с зелеными глазами. Блондин тянется вперед в своих путах, царапая грудью землю, чтобы приблизиться.       Он пытается помочь? Как глупо. Он ей не нужен.       — Как ты смеешь… — начинает она, поднимая три палочки. Она не уверена, что именно собирается сделать, но Гарри со всей силы бросает обе ноги к ее ногам, сбивая ее с ног.       Гермиона с грохотом падает на землю на одно плечо, выдыхая воздух из легких. Она сгибается пополам, кашляя, задыхаясь и сжимая горло.       Волшебник быстро сгибается в талии, напоминая в движении гусеницу. Он ползет вперед и хватает палочку ртом, используя губы, чтобы подтянуть ее к руке. Какая это палочка, она не может сказать, и, возможно, это даже не имеет значения. Он умудряется выплюнуть невнятное «финити» сквозь стиснутые зубы. Палочка направлена на деревья, но, похоже, знает, чего он хочет, и его связывающие узы ослабевают.       — Черт возьми, Гермиона, — шипит он, поднимаясь на четвереньки на примятой, умирающей траве, — я бы с удовольствием спросил, о чем ты, черт возьми, думала, но, по-моему, я и так знаю.       Наконец он дергает сумку к себе, пока блондин — Драко, чье имя всплывает в ее памяти — тщетно барахтается в грязи. Гермиона все еще задыхается, неспособная на что-либо, кроме бурных мыслей и тумана.       — Это, — произносит он с понимающим блеском в глазах, — то, что он носил с собой четыре месяца. Это должно было стать его великим подарком тебе, но я сомневаюсь, что он когда-нибудь согласился бы его тебе отдать.       Он торжествующе поднимает круглое серебряное украшение, сияющее в своем совершенстве. Голубые драгоценные камни глубоки и завораживающи, отражая солнечный свет, пробивающийся сквозь облака, которые движутся под порывами ветра.       Гермиона снова затаила дыхание и медленно поднялась на ноги. Почти бессознательно она заметила две запасные палочки, которые Гарри не взял. Ее рука небрежно потянулась, чтобы взять их, но внезапный рывок Гарри отвлек ее внимание. Он попытался помешать ей, но она была слишком быстра и прижала палочки к груди.       Она сдерживает яростный приступ гнева из-за его неподчинения, сжимая деревянные палочки в кулаке.       — Не глупи, Гарри, — произносит она с насмешкой, — что еще он мог с этим сделать? Носить сам?       — Может, он и не собирался признаваться, что она у него есть. Может, он пытается нас подставить.       Гермиона протягивает руку, чтобы взять корону, и слышит хриплый голос Драко.       — Она должна быть ее. И она будет. Я дам ей весь мир, и именно это может сделать для нее эта диадема. Вместе мы могли бы… мы могли бы иметь все. Мы могли бы владеть всем. Ничто не смогло бы ее остановить. Посмотри на нее сейчас.       И хотя это неосязаемо, абсурдно представить, Гермиона действительно может это почувствовать. Она может почувствовать это на своей голове, лежащее на идеально уложенных волнах волос — таких волос, которые говорят, что она сегодня сделала что-то, что-то значительное. Она не просто сидела на троне с идеально уложенными локонами; она чего-то достигла. Гермиона победила кого-то, завоевала земли у своих ног и получила клятву верности от знати, горожан и крестьян. Она могла бы… править всем. Всеми. С Драко у ее бока.       Очарованная, она снова тянется к диадеме. Гарри отступает назад, осторожный, как кролик, застывший под взглядом дикой собаки.       — Это крестраж, Гермиона.       Он ждет, чтобы увидеть, отзовется ли это где-то внутри нее. Но этого не происходит.        Она не видит ничего, кроме сверкающих голубых драгоценных камней. Где-то в глубине души она осознает, что это диадема Когтевран, которая, по слухам, дарует мудрость тому, кто ее носит. Но все, что воспринимает Гермиона, — это то, что она может стать самой умной, способной и красивой правительницей… всего. Всех. Везде.       Все может быть ее. Все, кто наступал на ее магловские плечи, чтобы достичь собственного величия, могли быть уничтожены. Все, кто хотел насильно выгнать ее из своего мира, были бы наказаны и заставлены испытать те же муки, которые они хотели причинить ей.       Она могла бы делать все, что ей заблагорассудится.       Весь мир был бы ее.       Голодные серые глаза Драко поглощают ее. Они сверкают в открытом свете, как синие драгоценные камни.       — Да, — шепчет он, — сделай это. Возьми. Это предназначено для тебя.       — Но ты же на самом деле не хотел отдавать это мне, — дразнит она его низким, чувственным голосом, который она едва узнает, не отрывая глаз от короны, — ты бы оставил это себе.       — Нет, — без колебаний отрицает Драко, — это всегда было для тебя. Я просто хранил ее в безопасности. Я не хочу, чтобы она досталась кому-то другому. А теперь она у Поттера. Так что ты собираешься делать? Ты позволишь ему отнять ее у тебя? У нас?       Он все еще лежит на земле, но говорит так, как будто стоит у нее за правым плечом.       Она — королева, неприкосновенная в своей абсолютной власти. Он — ее король, но правит она. Она и только она. Он поддерживает ее, защищает, охраняет.       Он для нее все. Все. Он принес ей эту корону. Он подарил ее ей. Она принадлежит ей.       — Нет, — повторяет она монотонным, безжизненным голосом, не сводя глаз с Гарри. Гермиона наслаждается вибрацией своей магии в венах, распространяющейся от кожи головы до кончиков пальцев.       Две палочки в ее другой руке начинают подниматься, но это как будто она движется в замедленном темпе. Все слишком обострено, слишком значимо.       Гарри не дает ей возможности пойти дальше.       — Экспеллиармус!

***

      Гарри ходит туда-сюда, неся бремя, которое он не должен был бы нести в одиночку. Его усталые глаза и изможденный вид стали еще более заметными. Он похож на ходячего мертвеца, только мертвецы не прижимают руку ко рту в ужасе, как он. Они не сжимают виски, чтобы остановить скрытую боль. Они не выглядят так, будто их жизнь еще возможна, будто ее потеря — это осязаемая нить надежды, которая постепенно распускается, по чуть-чуть.       Полумертвые глаза Гарри встречаются с Гермионой, когда она приходит в себя. Она не помнит, чтобы ее оглушили, но быстрый взгляд по сторонам позволяет ей составить картину ситуации.       Она и Драко, оба оглушенные и связанные. Обезоружены. Гарри ходит перед ними, держа все три палочки в одной руке, а диадему — в другой.       Он поднимает ее вверх.       — Черт возьми, это крестраж. Если у вас еще остались сомнения, слушайте внимательно.       Он вынимает меч Гриффиндора, и в воздухе раздается несомненный шипящий звук.       — Кто-нибудь хочет поспорить?       Драко, возможно, но Гермиона — нет. Ей стыдно. Она знает, что он пытался с ней сделать. Она знает, каково это было. Она знает, насколько это было… неотразимо, и как даже сейчас она хочет схватить ее для себя и получить все, что она ей обещала.       Но это не реально. Это другой вид яда, нежели у медальона. Настолько другой и в разы хуже.       Гарри останавливается, потирая виски.       — Никто из вас не захочет это слышать, но мы должны уничтожить его. Кто-нибудь хочет поспорить?       Да и нет.        Гермиона сдерживает сильное желание бороться за диадему. Драко молчит, и она не хочет сейчас вникать в причины.       — Нет, Гарри, — наконец шепчет она, не в силах выдержать его взгляд. Сухие губы трескаются в углах рта, и она понимает, что у нее пересохло во рту.       Сколько времени они уже здесь?       — Сделай это. Сделай это сейчас, быстро.       Гарри останавливается и переворачивает диадему в руке, рассматривая ее, как будто она таит в себе еще какие-то тайны.        Возможно, так и есть.       — Я уничтожил дневник и медальон. Гермиона, ты убила змею.       С явным нежеланием он поворачивается к Драко, переворачивая диадему в руках.       — Я думаю, это должен быть ты. Ты справишься?       Гермиона должна уважать то, что Драко не торопится. Он мог бы легко солгать, сказав «да» и воспользоваться ситуацией, как только освободится. Его выражение лица показывает, насколько мучительным для него должно быть внутреннее обсуждение, но он держится, его голос полн страдания.       — …нет. Я не могу.       Гарри не торопит события. Он осматривает диадему, как будто она хранит великие секреты, которые раскроются только тому, кто готов обменять их на что-то ценное.       — Я понимаю, что ты колеблешься. Но скажи нам: почему ты не можешь?       Драко облизывает губы, быстро проводя языком. Он долго смотрит вглубь леса, как будто нарглы Луны могут помочь ему ответить.       — Потому что эта вещь — это я. Она помогает мне стать тем человеком, которым я хочу быть. Тем, кем я должен быть — для нее. Я не вижу другого пути. Оно знает меня. Оно знает, кто я. И оно ведет меня к тому, что я должен сделать. Я не могу… Я не могу уничтожить его. Я даже не знаю, что это значит. Я уничтожу самого себя. Я не могу этого сделать.       Гарри обдумывает последствия этого.       — А если я уничтожу его? Я уничтожу тебя? Человека, которым ты должен быть? Человека, которым ты хочешь быть для Гермионы?       Драко с трудом вдыхает воздух.       — Я не знаю. Я ничего не знаю. Я знаю, что это не… Я знаю, что оно хочет, чтобы я боролся за него. Я хочу отдать его ей, больше всего на свете. И если оно будет у нее, я смогу быть для нее всем, чем мне нужно быть.       — Чтобы она с ней делала?       Драко отмахивается рукой.       — Дело не в том, что она может или должна делать. Дело в том, кем она может стать.       — И кем же?       — Кем угодно.       Оба волшебника смотрят на Гермиону, которая по-прежнему крепко связана и без палочки. Она смотрит и слушает, но ничего больше. Ее плечо болит от того, что она (снова) упала на него, но это меньшая из ее нынешних проблем.       Да, она чувствует притяжение диадемы.       Она хочет надеть ее на голову. Она хочет почувствовать ее силу. Но Драко кажется одинаково воодушевленным и обеспокоенным этим, и это заставляет ее задуматься.       Гарри задумчиво смотрит на диадему в своих руках, а затем пристально смотрит на нее.       — Гермиона, чего бы ты хотела?       Ее рот действительно открывается. Она готова выпалить:       — Всего.       Гарри, кажется, улавливает это, хотя бы в абстрактном смысле. Один уголок его губ поднимается.       — Если твой ответ не «уничтожить ее», то она опасна для нас. Для тебя, в частности. Поэтому я спрошу тебя еще раз. Борись с тем, что оно хочет, чтобы ты чувствовала, и скажи мне правду.       Гермиона знает, что он прав. Она борется с этим, а маленький уголок ее сознания задается вопросом, был ли Рон настолько осознанным, когда напал на нее. Одно это дает ей ясность, и она вызывающе поднимает подбородок. Ее голос дрожит, но она искренна в своих словах и черпает мужество в том, как он становится сильнее, когда она говорит.       — Это зло. Оно питается худшими частями нас. Драко? — она поворачивается в сторону, чтобы смотреть на него прямо, — Драко, я думаю, он прав. Это должен быть ты. У тебя оно дольше всех, и ты ни одного еще не уничтожил.       Драко сжал челюсти, стиснув зубы. Он злобно смотрит на грязь у своих ног, как будто она лично его чем-то обидела.       — Я… я не знаю, смогу ли я, — его голос сначала звучит вызывающе, но потом затихает. Он хочет угодить ей, и это разбивает сердце Гермионы.       — Она у меня с… с тех пор, как мы все ушли из школы в июне прошлого года. Я представлял, как подарю ее тебе, как подарил тебе ожерелье или серьги. Она была особенной. Она был только для тебя. А теперь…       Гермиона дает ему минуту, пытаясь понять, это мнение Драко или крестража. Она думает, что это его мнение, даже если крестраж манипулировал им в своих целях. Внезапно ее осенило.       — Разве у тебя не было снов в школе? И летом тоже? Когда мы были порознь?       Он кивает, опустошенный. Его плечи дрожат от воспоминаний, и она понимает правду.       — Это он давал тебе эти сны. Но они были ужасными, не так ли? Она мучила тебя. Она не показывало тебе какие-то особые качества, которые делают тебя человеком, которого я люблю. Она мучила тебя все это время. Это зло.       Он не ответил на это, но Гермиона думает, что Драко взвешивает ее слова. Чувства и склонности диадемы, когда он был бодр, по сравнению с тем, когда он спал — даже если это не было так очевидно, как задувание пламени фонаря.       Она не сразу замечает, что освободилась, но ее узы ослабевают. Гермиона становится на колени перед Драко на земле, ее колени еще больше приминают редкую траву.       — Драко. Ничто из этого не меняет того, что ты хотел мне подарить. Может быть, это дало тебе идею, но я уверена, что у тебя есть масса других вещей — не так ли?       Гермиона никогда бы не стала опираться на материалистический подход, если бы полагалась только на себя, но она интуитивно знает, что у Малфоев есть десятки (нет, сотни, даже тысячи) драгоценных альтернатив. Если это то, что он хотел ей подарить, она может с этим работать.       Он все еще не смотрит ей в глаза, показывая ей больше своих ресниц, чем что-либо еще.       Она делает несколько обоснованных предположений. Ну, может быть, некоторые из них больше похожи на догадки, но она вполне уверена в себе. Чем дальше она заходит, тем лучше себя чувствует. Ей не нужна диадема Кондиты Когтевран, чтобы быть умной.       — Драко, ты можешь честно сказать, что у твоей семьи нет ничего красивее, чем это? То, что было в вашей семье еще дольше и значило бы для тебя еще больше?       Она сдвигается на коленях, частично ненавидя себя за то, что преклонилась перед ним, а частично понимая, что это лучший шанс пробить его оборону. Он почти встречает ее взгляд.       — Драко, мне не нужен дополнительный интеллект. Если ты скажешь, что нужен, то ты ранишь мои чувства.       Это находит отклик. Она чувствует это. Его глаза сужаются, и он наконец смотрит на нее. Гермиона стоит на коленях перед ним, сжимая его связанные руки в своих. Ее верность полностью вернулась к Гарри. Эта вещь зло, и ее нужно уничтожить. Она все это время действовала своим ядом, гораздо более коварно, чем медальон.       Драко это видит?       Она просто не может понять. Он владел ей почти год, и она содрогается от этой мысли. К сожалению, он качает головой, его выражение лица потеряно и отрешенно, когда он говорит.       — Любимая, тебе не нужна эта диадема. Ты умная и способная сама по себе. Я был бы счастлив быть рядом с тобой, но если я отдам тебе это? Как ты сможешь меня отпустить?       Ее сердце разрывается еще сильнее от этих слов, и в горле поднимается комок. Он никогда раньше так ее не называл.       — Ты действительно думаешь, что я смогу?       Драко неровно вдыхает воздух.       — В большинстве случаев… нет. Но когда ты была здесь, а я в Хогвартсе? Все время. Это казалось идеальным подарком. Я мог дать тебе то, чего никто другой не мог, и ты была бы моей. Навсегда.       Гермиона едва слышит себя, полностью забыв о Гарри.       — Я уже твоя.       — Правда? Независимо ни от чего?       Гермиона сдерживает слезы и настаивает:       — Да. И я хочу… Я хочу все, что ты можешь мне дать, от всего сердца. Но это не то. Это не то. Это зло, и оно хочет навредить нам. Оно хочет навредить мне. Ты понимаешь это?       Это манипуляция диадемы — или нет? Даже Гермиона не может быть уверена. Не полностью. Но она знает в глубине души, что именно Драко должен уничтожить диадему. Ее уничтожение не будет иметь такого большого значения, если это будет она или Гарри. Судя по тому, что она здесь услышала, она была бы лучше, чем Гарри, но наибольшую силу оно получило бы от Драко. Оно питалось им почти год.       Он обдумывает ее слова, но ее сердце снова сжимается, когда Драко говорит дальше.       — Ты не обязана делать то, что оно говорит. В конце концов, это всего лишь предложение. Оно просто показывает, что может быть возможно. Но для меня… это показывает мне, каким человеком я хочу быть. Каким я должен быть для тебя. Чтобы обеспечить тебе безопасность, защитить тебя. Это все, чего я когда-либо хотел, и я… я нуждаюсь в этом.       Гермиона сжимает его руки в своих, стараясь не умолять.       — Нет, это не так. Я не…       Он упрямо качает головой. Гарри полностью забыт.       — Нет, я хочу. Каким человеком я могу быть, если не могу защитить и отстоять тебя? Кто-то всегда будет пытаться тебя достать или причинить тебе боль. Я должен быть рядом. Все время, проведенное в разлуке, научило меня, насколько это важно. Я никогда не оставлю тебя одну и не позволю кому-то причинить тебе боль.       Он бросает на Гарри злобный взгляд, но Гарри с беспокойством смотрит на Гермиону. Она этого не замечает. Она решает, как лучше всего решить эту проблему.       — Тебе не нужно ничего делать, — наконец говорит она, не отрывая взгляда от Драко, — тебя мне более чем достаточно. И я не такая уж беззащитная, знаешь ли.       Последнюю фразу она произносит в надежде легко вернуться к нормальному разговору, но он не принимает ее.       — Если тебе нужно защищаться, значит, я провалился. Я больше никогда не позволю никому приблизиться к тебе, — его взгляд настолько интенсивен, что она не знает, что делать.        Это все еще из-за диадемы?       Гермиона рискует.       — Ты вполне способен на это сам. Помнишь Терри?       Это действительно рискованный шаг, и она с трудом сдерживается, чтобы не вздрогнуть в автоматическом рефлексе. Драко рычит глубоко в горле, гневно глядя на лес, как будто может прожечь в нем дыру. Она хватается за последний шанс.       — У тебя было… это? У тебя тогда уже была она?       Он качает головой, все еще оглядывая лес, как будто в нем скрываются невидимые хищники в зловещих тенях.       — Так в тот день был только ты? Драко, тебе не нужна посторонняя помощь. Ты защищаешь меня. Ты защищаешь. Я знаю, что защищаешь. Это… другое. Это зло. Нам это не нужно.       Это сработало, думает она, но им нужно от него больше. Гермиона чувствует это.       — Ты можешь уничтожить диадему? Я уже твоя. Тебе она не нужна. Мне она не нужна. Это что-то плохое.       Этого все еще недостаточно. Он не понимает.       Его глаза по-прежнему устремлены на деревья, как будто она не говорит, и она делает отчаянную попытку.       — Это причинит мне боль, если у него появится возможность.       Его взгляд мгновенно обращается к ней, полный беспокойства.       — Нет, не причинит…       Гермиона вдыхает, стараясь звучать одновременно уверенно и испуганно.       — Я боюсь, что это может быть так. Я боюсь этого. Я… я думаю, что то, что ты хотел мне дать, прекрасно, но я знаю, что у тебя есть много-много других вещей, которые ты мог бы мне показать. Правда? Ты дашь мне одну из них?       Он кивает, молча, не отрывая от нее глаз.       — Но я боюсь этого. Мне кажется, оно хочет причинить мне боль.       Она видит, что он готовится возразить, и прибегает к другому аргументу, совершенно незнакомому ей.       — Я знаю, что это глупо. Но, пожалуйста, пожалуйста, не говори мне, что я глупая. Я не вынесу этого. Можешь просто… избавиться от нее? Ради меня?       Гермиона изо всех сил старается моргать кокетлево ресницами, придавая своему взгляду уязвимость.       Пэнси могла бы сделать это идеально, думает она, заставляя веки подчиниться.       Она дважды моргает ему, и этого, вероятно, достаточно.       — Пожалуйста, Драко… Это пугает меня… и ты мне нужен. Пожалуйста…       Гарри молчит, наблюдая и ожидая с затаенным дыханием. Гермиона наклоняется вперед, прижимаясь к груди Драко, уязвимая и совершенная. Он резко вдыхает и прижимает ее голову к своему подбородку.       — Все, что угодно. Все, что угодно.