XVIII

      Наверное, у каждого человека в этой жизни есть время, в которое он хотел бы вернуться, и время, о котором страшно даже вспоминать.       По иронии судьбы для Малфоя оба этих промежутка слились в один — тот самый шестой курс, когда Тёмный Лорд поручил ему починить Исчезающий шкаф.       Вечерами он прилежно трудился над заданием, каждую минуту ощущая на себе тяжесть чужих ожиданий и угрозу, нависшую над его семьёй, а ночами оставался в Выручай-комнате — усталый, подавленный, но всё ещё так уверенно цепляющийся за остатки самого себя.       Почему-то Драко помнил то время особенно отчётливо — помнил, как после очередной неудачной проверки шкафа он любил задерживаться, устроившись в потрёпанном временем кресле, сжимая в руках очередной фолиант из целого списка запрещённых для него книг.       Как-то раз это были труды одного магловского философа, имени которого Малфой сейчас уже и не вспомнит, ведь в памяти сохранилась только одна цитата из всей его работы: «Страх — это отсутствие любви», и шестнадцатилетний Драко вполне был согласен с этим утверждением, пронося его в своих мыслях через долгие годы различных испытаний, лишь сейчас усомнившись в правильности определения, ведь долгое время Драко Малфой в принципе не испытывал страха.       Он научился превращать его в оружие — в топливо, способное разжигать пламя решимости, что всегда помогало ему найти выход из обстоятельств различной сложности, но теперь всё ощущалось иначе.       Сейчас Малфой переписал бы эту пресловутую фразу, формулируя её по-другому: «Страх — это боязнь потерять того, кто тебе дорог», и он правда боялся — боялся так, как не боялся ни в шестнадцать лет, — когда Драко держал в руках палочку, направленную на Дамблдора с безмолвным смертельным проклятьем на своих губах, ни в семнадцать — когда он умолял Волдеморта пощадить его мать, которую змееподобный ублюдок пытал в отместку за его провал на задании.       Сейчас страх жил в каждом его вдохе, потому что в опасности была Гермиона Грейнджер. Снова.       Ирония судьбы, не правда ли?       Только вот теперь она была не просто подругой Избранного, которая рискует своей жизнью ради друга по своей несусветной глупости — теперь Грейнджер стала девушкой, к которой Малфой испытывал самые нежные из всех возможных чувств, ведь она умудрилась пробраться в его сердце, минуя возведённые вокруг него стены.       Её смех стал дня него важнее привычной тишины, её прикосновения — единственным, что могло унять холод его пальцев.       За неё было не страшно умереть и — что звучало, наверное, парадоксальнее всего, — ради неё хотелось жить.       Страх за Гермиону и ощущался иначе. Он был глубже, тише и сильнее всего, что Драко испытывал прежде. Притаившийся где-то на подкорке, страх говорил голосом сомнений — мрачным и цепким, разрушающим даже самые прочные убеждения Малфоя. Особенно ярко это ощущение накрывало его в такие моменты, как сейчас — когда он стоял на балконе своей квартиры и вглядывался в безмолвный, застывший в ожидании ночной Лондон.       За последние четыре ночи это стало его привычкой. Не сумев уснуть рядом с Грейнджер, которая, вымотавшись на работе, быстро проваливалась в царство Морфея, Малфой несколько раз обновлял охранные чары, что невидимой вуалью окутывали его квартиру, перепроверял возведённый портал, который они вместе с Поттером спрятали в одной из ниш, и даже осматривал отключённый от системы камин, но напряжение его не отпускало, потому что он знал, кто их враг, и помнил, на что она способна.       Картинки пыток, которые устраивала его сумасшедшая тётка, даже после её смерти ещё долго бередили его разум, отдаваясь эхом звучания её имени.       Беллатриса Лестрейндж.       Ох, она как истинная любимица Лорда была самой чокнутой из всех его приспешников. Методы, которые его безумная тётушка любила особенно сильно, были сосредоточением тьмы и зла, а проклятия срывались с омерзительной палочки Беллы с особой регулярностью.       Лестрейндж обожала пытки, алую кровь, смешивающуюся с грязью на мраморном полу мэнора, и крики жертв, которые после часов издевательств превращались в хрипы.       Драко помнил и то, каким восторгом и наслаждением горел взгляд Беллатрисы, когда под прицелом её палочки оказалась Золотая девчонка Поттера, именно поэтому он ясно понимал, что его отношения с Гермионой делали её более уязвимой в глазах Лестрейндж, а значит, и опасность становилась на несколько уровней выше.       Имея в роду такие связи, Малфой осознавал: благословения на союз с самой известной из маглорождённых племяннику, разрушившему семейные традиции, ждать не придётся — разве что оно будет в виде пыток с последующим за ними Убивающим, направленным в головы обоих, и именно тут его размышления останавливались на развилке двух кардинально разных теорий.       Одна вела в отказ и одиночество. Это было логично: отсутствие Грейнджер в его жизни не делает её настолько привлекательной в глазах воскрешённой Лестрейндж, и, если бы лишь с помощью такого способа можно было отвести от Гермионы опасность, он уже давно бы дал заднюю, но здесь появлялась и вторая теория, которая напоминала, что с ним, как и без него, Золотая девочка несокрушимого Трио, член Ордена Феникса и маглорождённая по своей крови и так оказывается под прицелом обозлённой тётки, а его присутствие может, наоборот, сыграть значимую роль в противостоянии.       Прокручивая эти рассуждения в голове уже, наверное, сотый раз, Драко понимал: выбрать первый путь равняется подписанию заявления о собственной трусости, однако возвращаться во времена своих школьных страхов он не собирался, а значит, Малфой не позволит прошлому вернуться в жизни дорогих ему людей.       Он был готов к любым трудностям. Решимость, текущая по его венам, заставляла его держаться ровнее и увереннее, не позволяя вниманию отвлекаться на мелочи. В конце концов, Драко уже не был тем мальчишкой, что когда-то дрожал от страха перед Волдемортом. Сейчас он стал мужчиной, которому есть кого защищать, и это сделало его сильнее и опаснее в тысячу раз…       Тихий скрип балконной двери отвлёк его от напряжённых мыслей, а тепло женского тела, что прислонилось к прохладной спине Малфоя, обрамляя руками его торс, и вовсе очистило поток волнительных размышлений.       — Снова патрулируешь? — раздался позади немного сонный голос вышедшей к нему Грейнджер, а Малфой заглушил реакцию на её близость затяжкой вишнёвой сигареты.       — Да, что-то не спится, — хрипло бросил он, выпуская в воздух сладкий дым.       — Опять проверяешь всё, не давая себе возможности отдохнуть даже дома? — её вопрос прозвучал с тонким порицанием, пока Гермиона, проскользнув под рукой Малфоя, устроила голову на его плече.       — Лучше так, чем проснуться от прихода незваных гостей, разве нет, Грейнджер? — Драко проследил, как она ловко вызволила сигарету из его пальцев и, затянувшись, медленно обернулась, всматриваясь в его нахмуренные черты.       — Да, но ты снова берёшь всю ответственность на себя одного, — пробормотала Грейнджер, едва слышно констатируя факт, отчего он нахмурился, переводя взгляд на звёздное небо.       — Кто-то ведь должен, — его голос хоть и прозвучал ровно, но в этой уверенности Малфой чувствовал: она уловила и напряжение, так не вовремя выдавшее его эмоции.       — Да, но не один, — Гермиона ещё раз затянулась и, выпустив в воздух облако дыма, уничтожила сигарету прямо в пальцах невербальным заклинанием. — Знаешь, довольно обидно просыпаться четвёртую ночь подряд и обнаруживать, что ты предпочёл моей компании пост на балконе, — её шоколадные радужки и правда успели вспыхнуть обидой, прежде чем она отвернулась. — и, если я хорошо тебя знаю, то осмелюсь предположить, что ты поступаешь так из-за чувства вины от мыслей о своей причастности к происходящему, — он перевёл взгляд на кудрявую макушку, недовольно хмурясь.       Эта ведьма опять умудрилась попасть в эпицентр его ночных размышлений, даже не прилагая особых усилий.       — Думаешь, зря? — бросил Драко, нарочно подступая ближе к Гермионе и неслышно вдыхая полюбившийся аромат её волос.       Последние дни он ловил этот запах по своей квартире в неожиданных уголках и искренне полагал, что здесь ему самое место.       — Думаю, что вместе мы гораздо сильнее, — протянула Грейнджер, медленно оборачиваясь через плечо. — а значит, нужно перестать бояться нести ответственность за наши решения, — её тонкая рука, легко взметнувшись, убрала с его глаз упавшую чёлку, прежде чем закончить: — Или ты думаешь иначе? — уточнила она, мягко очерчивая ладонью контур его лица.       — Думаю, я уже перешёл точку невозврата, — признался Малфой, приникая щекой к её нежной руке и впитывая тепло бархатистой кожи.       — Почему? — Гермиона непонимающе нахмурилась, ласково оглаживая большим пальцем его скулу и подступая ближе.       — Я умудрился пустить тебя в свои мысли, в свои планы, в свою голову и свою душу, — осторожно протянул он, наблюдая, как с каждым произнесённым словом чернильные зрачки всё больше поглощают так красиво мерцающие шоколадные радужки напротив.       Драко нарочно оставил последнее и самое важное признание на десерт, позволяя себе немного поддразнить Грейнджер, выглядящую немного ошеломлённо.       Она же неловко переступила с ноги на ногу, нервно облизывая губы.       — Тогда, полагаю, мы в равных позициях, — едва слышно пробормотала Грейнджер, подчиняясь его ладоням, которые, обхватив её узкую талию, притянули девичий стан так близко, что он чувствовал каждый изгиб тела Гермионы своей грудью.       — Ты тоже чувствуешь, что сходишь с ума? — поддавшись неведомому порыву, Малфой склонился к её шее, специально обдавая кожу Грейнджер своим дыханием и с удовольствием замечая, как та покрывается колючими мурашками. — Тоже считаешь себя зависимой, осознавая, что от этого нет лечения? — продолжил он, наклоняясь ещё ниже, отчего его голодные губы скользнули по мочке её уха, вызывая красивую дрожь в желанном теле. — Тоже думаешь, что можешь не выдержать и сорваться?       Драко выровнялся, ожидая волнительного ответа и с трепетом всматриваясь в карие глаза. На мгновение ему показалось, что их пронзила вспышка, но это был лишь расширяющийся зрачок — он окончательно поглотил полоску цвета, стоило их взглядам встретиться.       — Да, — шепнула она, нервно сглатывая. — и, думаю, что с этим срочно нужно что-то делать, — хрипло добавила напоследок Гермиона, наблюдая, как Малфой снова склоняется ниже, упираясь лбом в её.       — Есть предложения? — мягко протянул он, дразняще касаясь вздёрнутого кончика её носа.       Было неясно, над кем Драко издевается больше — над Гермионой, брови которой изогнулись в безмолвном негодовании, или над собой, готовым в эту же секунду преклонить колени пред желанной ведьмой.       — Поцелуй меня для начала, мучитель. Я же не просто так решилась выйти на твой чёртов балкон! — воскликнула она, недовольно притоптывая ногой, а он, улыбнувшись как довольный кот, наконец опустился к её губам с желанным поцелуем.       Тело пробило судорогой, стоило рецепторам уловить сводящий с ума вкус. Сейчас Грейнджер была солёной карамелью, с нотками терпкой вишни, что оседала на языке Драко, так чувственно и медленно обводящего контур её губ.       Малфой не хотел спешить, позволяя себе насладиться моментом желанной близости, о которой, признаться честно, слишком часто бредил.       В его жизни, конечно, и до этого были отношения, но ранее они основывались только на физиологических потребностях и исключали чувства, поэтому теперь всё ощущалось совсем иначе — ярче, красочнее, интенсивнее.       Именно из-за этого он бросается в эту ласку с головой, сцеловывая вздохи с притягательных губ очаровательной ведьмы, подчиняясь велению своего трепещущего сердца и стараясь передать весь спектр эмоций, которые в эту секунду разрывали его изнутри.       Драко, потерявшись в тактильности соприкасающихся рук, даже не сразу замечает, как градус их поцелуя стремительно нарастает, становясь откровеннее, смелее и перешагивая рубеж, отделяющий их от точки невозврата, но, кажется, он сам принимает решение пересечь его.       Подрагивающие пальцы Малфоя утопают в шелковистых локонах Гермионы, скользя к затылку, где, путаясь в ароматных прядях, склоняют её голову в своих ладонях, одновременно с этим проникая между приоткрытых губ Грейнджер.       Жар их ртов переплетается, пуская разряды тока по коже, а её язык скользит вдоль его в смелом танце, выбивая из ритма трепещущее сердце.       Малфой звереет.       Его руки сильнее обхватывают талию Грейнджер, притягивая её ближе, буквально прижимая к своей груди и резко поднимая над полом, но именно она разрушает остатки иллюзорных границ, оплетая бёдра Драко бесконечно длинными ногами.       Он тут же крепче её обнимает, отрываясь от зацелованных губ только ради того, чтобы вдохнуть аромат желанного тела, прежде чем утонуть в нём вновь.       Драко не будет лукавить — он хотел её близости так сильно, что каждый тактильный контакт или поцелуй, который Гермиона дарила ему в пустом кабинете Министерства, работал как чистая провокация для его выдержки. Малфой искренне старался быть терпеливым и дать Грейнджер столько времени, сколько ей потребуется, но сейчас вся джентльменская спесь слетела с него как шелуха, стоило первому стону сорваться с её покрасневших губ.       Этот звук оказывается симфонией для его ушей и подписью под актом его капитуляции перед влечением, которое электрическими разрядами струилось по жилам.       В голове всё ещё мелькали мысли о том, что они торопятся, что сейчас попросту не время, но ответом на них стал его резкий рывок и почти паническое бегство с балкона.       Драко понимал: в другой ситуации он повёл бы себя иначе, однако ощущение невидимой петли на их шеях заставляло его спешить, стараясь вкусить всё то, что им позволено, а главное — в шоколадных глазах напротив, которые горели огнём возбуждения, Малфой различал те же умозаключения.       Ему казалось, что они оба сошли с ума, подчиняясь своим желаниям так безмолвно, словно это был их последний день на этой планете, а они — теми, кто завтра попросту не проснётся.       Ирония заключалась в том, что такое действительно могло случиться, но эти мысли гибли на корню, вытравливаясь влечением, которое струилось по их венам.       Тёмная спальня, что впустила в свои стены два, вопреки погоде за окном, разгорячённых тела, укрыла их ночным полумраком, и только лунное сияние освещало происходящее.       Путаясь в собственных ногах, он задержался у книжного шкафа, к которому прислонил Гермиону, свободной рукой цепляясь за одну из полок. Грохот книг, раздавшийся после этого, совсем не привлёк его внимание, ведь Драко весь был сосредоточен на переплетении губ и языков, пускающего разряды по нервным окончаниям.       Его буквально трясло от осознания, каким чутким было её тело. Она отвечала на каждое прикосновение и смело льнула к нему, дрожа и путаясь в коротких волосах на его затылке, пока руки Малфоя смело гуляли по бёдрам Грейнджер.       — Что же ты со мной делаешь? — хрипло выдохнул он, отрываясь от пленительных уст и опускаясь к её шее, где его жаждущие губы нашли пульсирующую венку, клеймя Гермиону своим касанием.       Ему хотелось оставить свои метки везде: на её животе, бёдрах, плечах, одно из которых Малфой прямо сейчас освобождал от бретели совсем не нужной в этот момент майки. Он целовал оголённую кожу Грейнджер, поддаваясь её ладоням, что, дрожа, гуляли по его груди, спускаясь по напряжённому торсу Драко.       Возбуждение, которое испытывал Драко, и так балансировало на грани контроля, а пальцы Гермионы, так ловко пробравшиеся под ткань его футболки, острыми коготками царапая разгорячённую кожу Малфоя, стали спусковым крючком.       Рыкнув от желания, что он ощущал, Малфой поднял голову, позволяя её рукам освободить его от сковывавшей ткани, тут же приникая губами к чувственному рту Гермионы. Он сходит с ума, когда Грейнджер прикусывает кончик его языка резцами, тут же слизывая острую боль, спускаясь поцелуями к контуру его челюсти и прокладывая влажный след к мочке уха.       Она клеймит и её, впиваясь зубами, а затем посасывая это место и громко причмокивая, отчего его чувствительная кожа покрывается роем колючих мурашек.       — Сладкий, — мурлычет ему на ухо Гермиона, плавно отстраняясь и впервые за последние минуты устанавливая зрительный контакт — вид её глаз завораживает.       Кажется, зрачок поглотил всю золотую радужку, придавая образу Грейнджер необычайную откровенность и таинственность. Она разгорячена: щёки покрыты вуалью румянца, глаза сияют сдерживаемой похотью, а грудная клетка резко вздымается от тяжёлого дыхания.       Драко отстраняется лишь на несколько мгновений, спуская и вторую бретель с покатого плеча, отчего та скользит по бархатной коже, оголяя грудь Гермионы. Ткань путается в районе живота, когда он склоняется, припадая к её красивым полушариям губами и лаская их своими поцелуями, отчего изо рта Гермионы вырываются греховные стоны.       Грейнджер подаётся бёдрами вперёд, впечатываясь в его возбуждение, из-за чего и с губ Драко слетает хрип желания, которому Малфой подчиняется, безмолвно отступая от книжного шкафа.       Два быстрых шага подводят его к кровати, которая принимает в свой плен тело Гермионы, а сам он нарочно остаётся стоять, медленно оглаживая её согнутые в коленях ноги.       Она выглядит завораживающе красиво.       Тяжело дышащая, влекущая, трепещущая от его касаний, Гермиона стала живым олицетворением фантазий Малфоя.       — Иди же ко мне, — тихо шепчет она, протягивая руку, а Драко поступает как истинный мучитель, которым Грейнджер назвала его ранее.       Опираясь о кровать только одним коленом, он подхватывает её небольшую ступню пальцами, поднимая ногу на уровень своего рта. Первый поцелуй опускается на гладкую кожу рядом с выпуклой косточкой, второй — приходится на середину икры, а третий — обрывается у внутренней стороны острой коленки.       Ему нравится, как её золотистая кожа покрывается мурашками на каждое прикосновение его губ, но всё же приятнее ощущается дрожь, которой вибрирует тело Гермионы, стоит его устам прильнуть к внутренней стороне её бедра.       Малфой довольно усмехается, когда чувствует, что она, не выдержав его медлительности, путается руками в прядях его волос, ловит подбородок, за который тянет его вверх, вынуждая Драко упасть между её разведённых бёдер — правда, всего на мгновение.       Резкий рывок, и он оказывается лежащим на подушках, а Гермиона, воинственно настроенная, замирает сверху.       — Я же могу вести себя так же, Малфой, — недовольно цедит она, обхватывая руками его лежащие по бокам запястья и тут же приникая губами к напряжённой шее.       Грейнджер действительно поступает, как и сам Драко, изводя его своими поцелуями и точечными касаниями, оглаживая трепещущую кожу Малфоя и медленно опускаясь ниже по его торсу.       Он протяжно выдыхает, когда её шаловливые руки добираются до резинки пижамных брюк, отрывая их ткань от возбуждённой плоти и нежно касаясь губами ниже пупка, а затем выше, в центре грудной клетки, и ему хотелось бы увидеть продолжение того, на что способна эта воинственная ведьма, но желание оказаться поводом для её удовольствия было сильнее, именно поэтому Малфой бёдрами подаётся вперёд, становясь причиной её стона, который он использует для того, чтобы сменить позиции.       Стоит Грейнджер очутиться лежащей под ним, лишняя одежда слетает с её тела с помощью невербальной магии, оставляя на ней только тоненькое кружевное бельё, так красиво контрастирующее с золотистой кожей Гермионы.       Не теряя времени, Драко припадает губами к выпирающим тазовым косточкам, покрывая поцелуями каждую, пока пальцы, подрагивающие от предвкушения, ныряют под тонкую кромку кружева. Он выжидает, оглаживая особенно нежные участки кожи, и не сразу приникает к истекающей соками плоти, касаясь чувствительных точек вокруг, отчего тело Гермионы дрожит и извивается, провоцируя притронуться к нему, но, стоит его пальцам скользнуть по влажным складкам, она выгибается, руки цепляются за его плечи, а губы распахиваются, когда Гермиона издаёт красивый стон.       — Драко, — шепчет она, пока Малфой, поддаваясь ладоням Гермионы, тянется вверх, припадая к её жаждущему рту. — Салазар, пожалуйста! — просит Грейнджер сквозь поцелуи, пока его пальцы продолжают двигаться по её промежности, собирая всю влагу её желания.       Эта мольба звучит лучше любого комплимента, и он, поддаваясь соблазну, проскальзывает между лепестков плоти, погружая в жаждущее тело пальцы на две фаланги. Ему кажется, что нутро Грейнджер вибрирует — настолько сильно её мышцы сокращаются вокруг него. Держаться дальше нет сил, поэтому, отрываясь от истерзанных губ, Драко опускается между раздвинутых бёдер Гермионы.       Его горячее дыхание опаляет её трепещущую кожу, пока он стягивает по подрагивающим ногам мешающее ему бельё, а затем, надавив на колени Грейнджер, разводит их ещё шире, демонстративно облизывая влажные пальцы с характерным звуком удовольствия.       Мерлин, она на вкус как ежевичное вино — терпкая, сочная, немного сладкая, и этот факт практически сводит его с ума, но Малфой нарочно дразнит Гермиону своими действиями, не отводя взгляда от её шокированно расширяющихся глаз.       Смятение Грейнджер, правда, длится всего мгновение: очень скоро оно сменяется протяжным стоном и разрядом дрожи по всему телу, а всё потому, что он опускается к её влажным половым губам с нежным поцелуем. Его язык проводит по шелковистым складкам снизу вверх, дразняще посасывая сосредоточение нервных окончаний, отчего дыхание Гермионы сбивается, а пальцы путаются в его волосах, болезненно дёргая пряди.       Драко вынужден положить ладонь поверх её плоского живота, стараясь удержать на месте подрагивающие бёдра, пока его язык снова и снова мягко очерчивает контуры половых губ Грейнджер, вызывая такие греховные стоны из глубины её тяжело вздымающейся грудной клетки, и одному Салазару известно, сколько он мог продолжать свои ласки, пока Малфой не остановился лишь в тот момент, когда сквозь грохочущий в ушах пульс до него не донёсся сдавленный голос:       — Драко, пожалуйста, — молит Гермиона, ловя дрожащими пальцами его подбородок. — Прошу, иди ко мне, — шепчет она, а он теряется в глубинах её расширенных зрачков.       Драко слушается. Позволяя её ладоням направлять его, он взбирается по телу Гермионы к её лицу, когда Грейнджер тут же впивается в его губы поцелуем, насквозь пропитанным её вкусом.       Руки Гермионы, дрожа, обнимают его плечи, огладив которые опускаются к напряжённому торсу, где повторяют изгибы косых мышц, пока не спотыкаются о преграду в виде пояса пижамных брюк. Нетерпеливо рыкнув, она ныряет под него ладонью, тут же огибая ею возбуждённую плоть Драко. Её тонкие пальчики пробегаются по длине, изучая каждое переплетение вен и гладкость чувствительной головки, совершая ласкающие движения, пока Малфой захлёбывается глотком воздуха.       Голова кружится, по коже бегут импульсы наслаждения, а возбуждение его тела находится на таком пределе, что, кажется, если они будут продолжать испытывать друг друга, то он попросту не выдержит, и, судя по всему, Гермиона того же мнения.       Щёлкнув тонкими пальчиками, она избавляет его от остатков мешающей им одежды и отклоняется назад, глядя на него так доверчиво, что грудь сводит от испытываемой благодарности. Грейнджер открывается ему — физически и душевно, позволяя видеть чистоту эмоций, которые меняются на красивом лице, стоит ему пристроиться между раздвинутых ног, скользя членом по влажной промежности.       Драко вздрагивает от жара её плоти и на последних крупицах выдержки дразнит сосредоточение напряжённых нервов головкой, прежде чем нарочно медленно толкнуться внутрь.       Температура стенок, сжимающих его, кажется запредельной, а удовольствие от захлёстывающих их ощущений вырывает из груди обоих протяжные стоны. Ему узко, ему тесно, голову сносит от красоты тела, что принимает его в себя, от мыслей, которые набатом бьют по вискам, от чувств, что раздирают сердце на части.       Он едва дышит, когда плавно выходит, сразу же врываясь обратно на всю свою длину. Его толчки медленные и аккуратные, позволяющие плоти Гермионы привыкнуть к ощущениям, которые поначалу могут быть болезненными.       Малфой наблюдает, как закатываются её глаза, как она рвано дышит, закусывая нижнюю губу, лёжа среди разметавшихся по подушкам волн ароматных волос, и запоминает, насколько красива Гермиона в это мгновение. Он целует морщинку, которая образовывается между бровей Грейнджер, кончик вздёрнутого носа, уголок распухших уст, прежде чем коснуться пульсирующей венки на её шее. Драко сходит с ума от запаха бархатистой кожи, покрывшейся маленькими капельками солёного пота, и скользит губами по изгибу аккуратного плеча, приникая к груди Гермионы.       Его язык проходится по горошине напряжённого соска, и в то же мгновение она протяжно стонет, начиная подмахивать бёдрами навстречу его толчкам. Для него это стало спусковым крючком, и он начинает вдалбливаться в принимающее его тело со всем остервенением, которое было продиктовано нахлынувшими чувствами.       Ему кажется, что грудную клетку рвёт на части от осознания того, с каким трепетом он отдаётся акту, который раньше считал только физиологической потребностью обоих партнёров.       Мерлин, как же Малфой ошибался, ведь стоило чувствам поселиться в его сердце, и на него обрушилась совершенно иная система восприятия, где удовольствие, что он испытывал, казалось чем-то запредельным, крышесносным, таким волшебным, и ему становилось понятно: то, что он ощущает— это не просто влюблённость.       Это любовь.       В своём самом чистом, искреннем, хоть и довольно греховном виде, в котором это чувство в принципе может существовать в мире, погрязшим в расчётах и выгоде, поэтому сейчас, занимаясь именно любовью, Драко понимал, насколько он был слеп большую часть своей осознанной жизни.       Наслаждение от тела любимой, удовольствие от её стонов, звучание голоса Гермионы и бессознательное бормотание его имени, срывающееся с её прекрасных уст — всё это стало его личным раем на нашей грешной земле, и данный миг хотелось растянуть на максимально долгий срок, но стремление быть причиной блаженства Грейнджер оказывается сильнее, именно поэтому Малфой начинает осознаннее проникать в желанное тело, пытаясь отследить её реакции, и фокусируется на движениях, которые позволяют Гермионе испытывать особое блаженство.       Драко замечает, что, когда он толкается на всю длину, его головка задевает особенно чувствительную точку, отчего её шоколадные глаза закатываются, а пальцы сжимаются на его плечах, ногтями вонзаясь в кожу, пока плоть Гермионы начинает пульсировать вокруг его члена, и, хотя продолжение таких действий для него самого оказывается настоящей проверкой его выдержки и собственного контроля, Малфой не останавливается, постепенно наращивая темп.              — Не останавливайся… пожалуйста, пожалуйста, Драко! — стонет Грейнджер, когда он кончиками пальцев одной руки пробирается к бугорку сосредоточения её нервных окончаний, лаская его осторожными движениями.       Она целует Малфоя, кусаясь и тут же зализывая болезненные следы на его губах, где выступают капельки крови, а Драко окончательно теряется в вихре собственных чувств.       Он ощущает, что с каждым его толчком по телу Грейнджер проходят волны сокращений, которые становятся только сильнее. Её трясёт. Кажется, импульсы пронзают хрупкое тело электрическими разрядами, опускаясь до самых кончиков пальцев на дрожащих ногах, которыми Гермиона обвивает его бёдра.       Малфой видит, как у неё перехватывает дыхание: оно сбивается, а голос дрожит, срываясь на хриплые стоны, переходящие в сладостные, едва сдерживаемые всхлипывания, пока он из последних сил удерживает контроль над собственным телом.       Драко вдалбливается в её податливое лоно резко и точно — так, чтобы вознести её на самый пик наслаждения, которое он желает ей подарить, поэтому, когда с очередным проникновением Малфой ощущает сильное сокращение внутри разгорячённой плоти, он прилагает все усилия, чтобы не сбиться с заданного ритма, остервенело впиваясь в распахнутые губы Грейнджер.       Драко вовлекает её во властный поцелуй, исследуя каждый уголок желанного рта и кружа пальцами по бугорку сосредоточения нервов — там, где их тела сливаются воедино с такими пошлыми, влажными шлепками, заполняющими комнату своими звуками, и это работает.       С громким стоном и пальцами, вцепившимися в его волосы, она, оказавшись в руках Малфоя, начинает сжиматься, изгибаясь в сладкой волне наслаждения, которая становится точкой невозврата и для Драко. Он следует за ней, срываясь в пучину удовольствия, куда его затягивает её сокращающаяся плоть, что ещё глубже погружает Малфоя в девичье тело, трепещущее вокруг члена, пульсирующего освобождением.       В ушах звенит, зрение затуманено, а поток чувств и эмоций оказывается настолько сильным, что Малфой больше не может сопротивляться. Его тело сдаётся, и он опускается на Грейнджер, а её руки тут же принимают его в свои объятья — обессиленные, но такие тёплые и успокаивающие, словно они созданы для того, чтобы стать его убежищем.       Дыхание остаётся сбивчивым и резким, будто они оба только что вырвались из бездны, желающей затащить Драко и Гермиону в свои недра. Их влажная кожа касается друг друга, и ему кажется, что он чувствует биение сердца Грейнджер — трепетное, синхронное с его собственным.       Драко на мгновение прикрывает глаза, улавливая её запах — мягкий, тёплый, успокаивающий. Этот аромат, кажется, и возвращает его на землю, в собственное тело, но даже он не может заглушить гул, разрывающий его изнутри.       Малфой поднимает голову. Его взгляд встречается с её глазами, и от этого зрительного контакта грудь сжимает болезненный спазм. Шоколадные радужки Гермионы смотрят на него с такой открытостью, с таким тихим благоговением, что это становится слишком...       Слишком чувственно.       Слишком искренне.       Он с трудом подавляет дрожь, бегущую по его телу, чувствуя, как сердце разрывается на части, собираясь из осколков во что-то новое — что-то большее, о чём когда-то Драко не мог и молить.       Ему хочется кричать и рассказать всему миру, что он, Драко Люциус Малфой, — тот, кого считали потерянным, холодным и циничным Пожирателем смерти, — сумел полюбить так чисто, так благоговейно, что даже его собственная душа не до конца верит в это чудо, но вместо крика пальцы Малфоя осторожно скользят по волнистым, чуть спутанным волосам Гермионы, будто стараясь запомнить их мягкую шелковистость.       Он медленно наклоняется ближе, его губы на миг задерживаются у её виска, прежде чем опуститься ниже.       Дыхание касается её уха, и Малфой шепчет — едва слышно, но с такой искренностью, что в этих словах слышится вся их суть:       — Я больше не отпущу тебя, Грейнджер, слышишь? С этого мгновения ты только моя…       Простое откровение — тихое, хоть и не прямое, не требующее ответов или подтверждений, но для Драко значащее так много, потому что Грейнджер сумела стать для него Всем. Его. Миром.