XXIII

      Раннее утро первого дня декабря встречало Малфоя морозной тишиной и бледными лучами зимнего солнца, только вот он никогда не любил рассветы.       В этом времени суток для него было что-то странное — слишком много пустоты, слишком мало уверенности. Казалось, мир зависал в промежутке между тем, что было вчера, и тем, что только должно произойти, а ночь не забирала с собой кошмары — она лишь прятала их в своих тенях, позволяя выжидать нового сумрака.       Драко не спал. После вечернего разговора с Поттером — сон всю ночь не приходил к нему, уступая место гнетущим размышлениям и внутренним решениям. Всё-таки, выдвинуть собственного отца в кандидаты на роль виновника изощрённого покушения — шаг, стоящий далеко по другую сторону от зелья сна без сновидений.       Признание, разрушившее его последние иллюзии, всё ещё отдавало в голове глухими ударами, словно эхо, от которого невозможно укрыться. Правда Малфой произносил его не ради справедливости. Не ради мести. А ради самого себя. Чтобы вычеркнуть сомнения, чтобы не оставлять лазейки, чтобы не дать даже призрачного шанса себе самому искать оправдания. Он знал правду. Он уже был уверен в ней, когда впервые увидел герб семьи на этом злосчастном футляре, и когда почувствовал ледяной зажим внутри — не страх, нет, скорее болезненное осознание собственной правоты.       Люциус вновь принял решение за него. Снова попытался загнать в рамки фамильной верности, не оставляя выбора. Разница была только в том, что Драко больше не был мальчишкой, слепо исполняющим волю своего родителя. Последние годы для него существовал лишь его выбор, и никто не смел его оспорить, вот только, чем глубже оседала эта мысль, тем сильнее внутри грудной клетки поднималось другое чувство — яркое, колючее, с мерзким привкусом горечи.       Разочарование.       Часть него всё ещё пыталась понять — как? Как можно стать настолько ведомым ради навязанной идеологии? Как можно не замечать, что самое страшное предательство в их семье заключалось не в выборе, а в подобных поступках? Как, в конце концов, можно отказаться от собственного сына, если он не оправдал чьих-то проклятых ожиданий?       Гнев на отца вспыхивал, однако был странным, измождённым, и каким-то вынужденным. Малфой буквально ощущал, как внутри него сталкиваются две личности: одна — ещё ребёнок, который когда-то хотел, чтобы родители гордились им, а вторая — взрослый мужчина, больше не желающий быть марионеткой в чьих-то руках.       Люциус никогда не спрашивал, чего хочет его сын. Никогда не давал возможности сделать свой выбор. Всё всегда решалось за него и подталкивалось в нужном направлении, а стоило Драко встать на свой путь — начались попытки сломать его.       Еще и таким подлым способом.       Заставить подчиниться через страх и воздействие на Гермиону, понимая, насколько она дорога его сердцу.       Возможно, отец действительно надеялся, что это сработает. Что Драко испугается и поддастся его внушению, но он ошибся. Ошибся, как никогда раньше.       Понимание этого — было тяжёлым. Оно, вопреки логике и искреннему желанию — не приносило ни облегчения, ни жалости. Только хрустящую, холодную уверенность в собственном выборе и правоте, но признаться честно — долгая ночь прошла не в размышлениях о предательстве родителя, а в поиске ответов. Малфой перебирал в голове все возможные способы, которыми Пожиратели могли заполучить кровь Гермионы.       Некоторые из его догадок были абсурдными. Например, мысль о том, что у приверженцев Волдеморта мог остаться тот самый клинок, которым Беллатриса пытала её. Теоретически, на лезвии могли сохраниться частицы крови, однако Драко знал наверняка: Поттер уничтожил это оружие сразу после завершения судов.       Более реалистичной выглядела версия с Мунго. Кто-то действительно мог взять кровь во время лечения. Вот только, это означало бы, что у них был доступ к медперсоналу, а это казалось довольно сложной схемой, ведь, вряд ли Пожиратели осмелились бы сунуться сюда снова, после похищения Гойла. К тому же, каждый визит Грейнджер сопровождался кем-то из знакомых, а значит, любая подозрительная манипуляция с ней, попросту не осталась бы незамеченной…       Малфой медленно поднялся с кресла, позволяя телу вновь привыкнуть к движению. Внутри нарастало знакомое напряжение — не тревога, не страх, а какая-то бесцветная сосредоточенность, с которой он подходил к любому сложному уравнению.       Он ненавидел гадать в пустоту, привык разбирать улики, проверять факты, убеждаться, а не полагаться на интуицию, вот только одно, родившееся под самое утро предположение никак не выходило из его головы, цепляясь за мысли, словно глухой раскат далёкого грома.       Драко провёл ночь здесь, рядом с Гермионой, убеждая её не лететь сломя голову к матери, которая даже не помнит дочери. Они приняли решение не шокировать женщину её появлением, и Грейнджер с этим смирилась, однако Драко видел в её глазах, как непросто ей давалась эта сдержанность. В глубине её шоколадного взгляда пряталось то самое беспокойство, которое она не озвучила, но которое Малфой понимал, потому что чувствовал нечто похожее.       Блейз был с её матерью. Они это предусмотрели. Но что, если всё было не так просто?       Раз кровь Гермионы использовали для активации проклятия, но она не помнила, когда и как это могло случиться, оставался последний вариант, который озвучил Поттер: кровь родственника.       А если этот человек уже покинул мир?       Эта мысль вспыхнула как удар бладжера, и на мгновение Драко показалось, что в груди стало слишком тесно, её сдавило, не от скорби — а от осознания того, насколько мерзким мог оказаться правдивый ответ. Ведь если он окажется прав, с какими глазами он расскажет об этом Гермионе?       Малфой спешно натянул перчатки, приглушая внезапный холод в пальцах. Его движения стали резкими, торопливыми, и сам он понял, что уже не просто размышляет — он прямо в эту секунду принимает решение проверить своё предположение.       Гул его аппарации всколыхнул воздух, оставляя место где Драко стоял мгновение назад пустынным. Его тело уже крутило в вихре уносящим высокую фигуру за пределы просыпающегося города в место, где правили мёртвые…       Уже знакомое ему кладбище встретило его тишиной.       Но она была иной, не такой, как в палате Мунго. Там, среди стерильных стен, тишина казалась мягкой, почти успокаивающей, наполненной дыханием Гермионы и её тёплым присутствием. Здесь же она давила и сковывала грудь, словно воздух вдруг стал гуще, тяжелее.       Влажный холод пробирался под форму, проникая даже сквозь перчатки, однако Малфой едва это замечал. Его мысли шагали в ногу с ним, растворяясь в рыхлом грунте из-за снега, что таял, едва касаясь земли. Плюсовая температура превратила кладбище в зыбкую, скользкую массу серой грязи, и с каждым шагом его ботинки тонули глубже, оставляя за собой тёмные следы.       Драко шёл быстро, целеустремлённо, хоть в глубине души боялся увидеть перед собой цель своего визита.       Он хотел ошибаться. Впервые в жизни он действительно искренне и от всей души желал оказаться быть неправым, но с каждым шагом его предчувствие становилось всё более леденящим, сжимая рёбра стальными тисками опасения.       Из-за этого, когда сквозь плотный туман начали проступать очертания памятников, внутри что-то сжалось. Он замедлил шаг, позволяя себе на секунду задержаться у грани между знанием и надеждой, вот только ноги сами двинулись вперёд.       Малфой помнил этот участок. Помнил, каким ровным был свежий холм земли, каким чётким и строгим высекли имя на камне, каким аккуратным и ухоженным выглядело это место.       Теперь же всё было иначе.       Дыхание перехватило, когда он увидел могилу. Земля — тёмная, взрыхлённая, нарушенная, с глубокими бороздами, где снег смешался с мокрой грязью, образуя вязкую массу. По краям виднелись следы — размытые влагой, но всё ещё различимые, словно кто-то работал в спешке, даже не пытаясь скрыть преступления. Разбитый памятник завалился набок, а вокруг валялись осколки мрамора, словно глухое эхо содеянного. Гроб… Он был открыт. Крышка отброшена в сторону, покосилась, будто её сдвигали неловкими, грубыми руками. Смерзшийся снег покрывал внутреннюю отделку, и даже на расстоянии можно было заметить, что останки внутри потревожены. Всё это выглядело так, будто кто-то нахально залез внутрь, украл то, что было нужно, а потом просто ушёл, бросив всё как есть.       Драко не сразу осознал, что сжал зубы так сильно, что скулы свело напряжением, ведь ему даже не потребовались заклинания, чтобы понять чьими руками было совершено злодеяние. Пальцы дёрнулись, но он заставил себя не сжимать кулаки. Сейчас не время для эмоций.       Он предполагалал, что его догадка окажется верной. Чувствовал с той самой секунды, как впервые позволил себе её сформулировать. Только вот, стоило увидеть подтверждение, как внутри поднялась волна глухой, обжигающей ярости.       Они действительно использовали её отца.       Малфой стиснул зубы, стараясь подавить эту ярость, что вспыхивала внутри, выжигая последние крохи терпения.       Он медленно перевёл взгляд на надгробие, и его пальцы непроизвольно сжались на ткани перчаток.       — Простите, — выдохнул он так тихо, что сам едва разобрал звук своего голоса, всматриваясь в улыбающийся портрет мистера Грейнджера.       «Простите за то, что оказался прав.       Простите за то, что не смог этого предотвратить.       Простите за то, что не сумел уберечь…» — в его мыслях кружил калейдоскоп извинений, которые он искренне хотел преподнести человеку, перед которым считал себя повинным.       Проклятье…

***

      Прежде Гермионе никогда не приходилось задумываться о том, что чувствуют люди, когда их вынуждают хоронить своих мёртвых близких заново. О том, каково это – осознавать, что вечный покой дорогого тебе человека оказался нарушен чьей-то мерзкой, бездушной рукой.       Теперь же она была той самой дочерью, могилу отца которой осквернили, и весть об этом настигла её неожиданно.       Она всё ещё находилась в Мунго, когда галлеон в кармане Поттера вспыхнул тревожным огнём, извещая о срочном сообщении. Если бы обстоятельства сложились иначе, Грейнджер могла бы не узнать обо всём этом сразу, могла бы ещё какое-то время пребывать в неведении, однако судьба злодейка распорядилась иначе…       Гермиона как раз находилась в палате Паркинсон, проверяя состояние подруги, когда Гарри застыл, вчитываясь в полученное известие. Он даже не попытался скрыть потрясения, и его единственного взгляда было достаточно, чтобы в ней всё оборвалось. Мир в одно мгновение стал зыбким, непрочным, готовым разлететься осколками, потому что она услышала его слова оповещающие об ужасающей находке.       Следующее, что она помнит — резкий толчок при аппарировании и пронизывающий до костей холод. Грейнджер даже не заметила, что покинула Мунго, по-прежнему одетой в больничную пижаму и халат, что её ноги босые, а тонкие тапочки утопают в грязи. Всё это было неважно.       Она уже была здесь. Перед этим кошмаром, что организовала ей судьба злодейка.       Её пальцы дрожали, когда Гермиона закрыла рот рукой, чтобы заглушить собственный судорожный вдох, от вида того что перед ней развернулась сцена, которую она уже не сможет забыть никогда.       Разбитый памятник. Развороченный грунт, беспощадно нарушивший границы между миром живых и мёртвых. Открытый гроб, а в нём — останки её отца.       Они лежали в тени разрушенного надгробия, покрытые тающим снегом, слишком реальные, слишком осязаемые, чтобы быть просто ночным кошмаром.       Мир остановился.       Грейнджер совсем не помнила, как вскрикнула, но звук прорезал тишину, срываясь с её губ — предсмертным воплем. Всё внутри оборвалось, вцепилось в грудную клетку ледяным капканом. Каждая частичка её тела сотрясалась от нетерпимого ужаса и боли, что раздирала изнутри, заполняя каждый нерв обжигающим пламенем. Дыхание сбилось. Слёзы застилали глаза, искажая реальность, однако она не могла отвести взгляда заставляя себя отвернуться. Было желание бросится в гроб, закрыть собой несчастного отца не сумевшего найти покой даже после смерти, вот только Гермиона не успела…       То, что произошло дальше, она помнит отрывками. Смутными вспышками сознания.       Тёмные силуэты, голоса, растворяющиеся в оглушающем гуле её головы. Собственный плач, больше похожий на вой раненого зверя, тепло рук, которое окутывало её так крепко, будто могло склеить разрушенный мир, и голос, пробивающийся сквозь глухую пелену, зовущий её по имени. Точный рывок — она уже не стоит на ногах, а падает в чьи-то объятия, прячась в их безопасности. Она чувствует запах: тёплый, родной, пропитанный тонкими нотами древесины и свежести, и этого оказывается достаточно, чтобы в хаосе окружающего кошмара найти единственную точку опоры.       Драко.       Грейнджер задыхается в его руках, пальцы судорожно цепляются за воротник его пальто, словно в этом куске плотной ткани — спасение, а стоит отпустить, и она окончательно утонет в болезненном море собственного горя. Она слышит себя — рваные, хриплые звуки, которые даже не похожи на плач. Скорее, на глухой стон существа, переживающего невыносимую боль.       Малфой держит её крепче, закрывает своим телом от ледяного ветра, его ладони скользят по её спине, сжимая сильнее, как будто он пытается срастить её разбитую душу обратно. Гермиона не видит его лица, но чувствует — как напряжены его мышцы, как мелко дрожит его дыхание у её виска.       — Прости, — едва слышно, срывается с его губ. В этом слове столько боли, что её собственная даже на мгновение отступает.       Она не понимает, за что Драко просит прощения, слышит, как ломается его голос, чувствует, как отчаянно он прижимает её к себе, и от этого хочется плакать ещё сильнее.       Его губы — тёплые, живые — осторожно касаются её мокрых щёк, ловя солёные капли слёз. Малфой гладит её волосы, целует висок, словно надеется стереть этот кошмар поцелуями, растворить его в своём дыхании, и она хочет ответить ему, сказать хоть что-то, но слова вязнут в горле, а вместе с ними отключается и её сознание.       Грейнджер падает в темноту. В мягкую, всепоглощающую, лишённую боли пустоту, где нет ни ужаса, ни криков, ни безжизненных останков её отца.       Только запах Драко. Его тепло. И покой, который дарят сильные руки, ведущие за собой к вспышке света, пробивающейся сквозь сомкнутые веки…       Гермионе кажется, что прошло всего несколько мгновений, однако вид, открывающийся глазам, утверждает обратное. Она оказалась в своей квартире, на диване в гостиной, бережно укутанная пушистым пледом. Воздух был тёплым, пропитанным лёгким ароматом её дома, одноко сквозь уют проступали и другие нотки — едва уловимые, так сильно ей полюбившиеся.       С кухни доносились голоса. Тихий гул мужских тембров проникал сквозь приоткрытую дверь. Грейнджер моргнула, позволяя сознанию постепенно прийти в норму, и различила знакомые интонации. Малфой, Гарри… и Блейз?       — Значит, я закажу порт-ключ и наведаюсь в Париж! — голос Драко был напряжённым, но не резким. В нём скользило что-то большее, чем просто раздражение — решимость, граничащая с отчаянием.       Она же нахмурилась. Париж?       — И чего добьёшься, Малфой? — Поттер говорил глухо, но твёрдо. — Того, что Люциус поймёт, что на тебя можно воздействовать через Гермиону, и будет пользоваться этим?       Сердце ёкнуло.       Люциус.       Грейнджер медленно сжала пальцы на краю пледа, отчего кожу неприятно закололо проступающим напряжением.       — А что ты предлагаешь? — тембр Драко стал ниже, в нём даже проскользнул глухой оттенок гнева. — Как мне действовать после того, как Разрушители подтвердили, что на могиле её отца найден его магический след?       Дыхание сбилось. Подтвердили. Значит, теперь это не просто догадка.       В груди сдавило от внезапного приступа боли, однако она заставила себя сделать ровный вдох, проглатывая горький ком в горле.       — Дождаться, когда французский Аврорат заключит его под стражу и доставит в Лондон, — тон Гарри теперь был строгим, но спокойным. — В конце концов, что тебе важнее, будущее с Гермионой или отмщение отцу?       Наступила короткая тишина, от которой даже сердце застучало быстрее в ожидании ответа.       — Ты прекрасно знаешь, что мне важна Гермиона! — резко бросил Малфой, а она на мгновение зажмурилась. В груди стало тесно, слишком скованно от чего-то, что разливалось по ней волной тёплого жара.       — Тоже мне, нашёл что спрашивать, Поттер, — раздался ленивый голос Блейза, наполненный привычной насмешкой. — Он между мной и Грейнджер выберет её, не смотря на нашу двадцатилетнюю дружбу.       — Не паясничай, Забини! — раздражённо отрезал Драко.       Гермиона чуть глубже втянула воздух. Она должна встать, зайти на кухню и узнать всё, что произошло за время которое она была в отключке. Но пока… Грейнджер просто позволила себе ещё несколько секунд послушать их, проваливаясь в собственные раздумья.       — Салазар, не злись, — лениво протянул Забини. — Ты ведь и сам понимаешь, что Поттер прав. Если сейчас рванёшь во Францию, то сделаешь только хуже.       — А ты бы ждал? — Драко говорил тихо, хотя в его тоне звучал металл. — Если бы это касалось кого-то, кто тебе настолько дорог?       Кухню на секунду окутала тишина.       — Я бы убил, — просто ответил Блейз.       — Вот именно, — Малфой коротко выдохнул, словно этот разговор только сильнее убедил его в правильности собственного решения.       Гермиона снова глубже вдохнула, крепче сжимая ткань пледа. Всё в ней кричало, что она должна войти туда, сказать им, что она здесь, что слышит каждое их слово, но вместо этого она медлила, прислушиваясь дальше, как будто её подсознание всё ещё было не готово сломать этот тонкий, хрупкий момент.       — Значит, договорились? — вопрос Гарри прозвучал твёрже и настойчивее. — Ждём отчёта от французов и не делаем глупостей?       — Не знаю, насколько ты хорошо меня знаешь, Поттер, но терпение — не мой лучший навык, — было понятно, что Малфой усмехнулся, вот только в его ответе не было ни капли веселья.       — Правда? А я думал, ты отлично притворяешься, что тебе всё безразлично, — фыркнул Гарри.       — Серьёзно? Вот сейчас я точно могу сказать излюбленную фразу Блейза про «чья бы корова мычала», — огрызнулся Драко, чем вызвал хохоток Забини.       Гермиона больше не могла оставаться в стороне, и быть просто невидимым слушателем разговора, который касался её самой напрямую.       Поэтому, плед мягко соскользнул с её плеч, а босые ноги коснулись тёплого паркета.       Ощущение оказалось странно реальным. Не иллюзорным, как сон, а настоящим, заземляющим. Глубокий вдох сорвался с её сухих губ, а взметнувшиеся пальцы машинально пригладили растрёпанные волосы. Один шаг, другой — и вот она уже в дверном проёме кухни.       Перед глазами предстала привычная, но в то же время новая картина: трое мужчин, такие разных, и каждый из них вплетённый в этот момент по-своему.       Гарри, устало опершийся на край рабочей поверхности, задумчиво крутил в руках стеклянную кружку. На её гладких гранях отражалось напряжение, пролегающее в линии его губ.       Блейз, бесцеремонно роясь в холодильнике, недовольно бурчал о его пустоте, однако всё же сумел соорудить бутерброд и теперь поедал его с видом человека, пережившего голодную осаду.       А Малфой…       Он сидел на краю обеденного стола, сложив руки на груди. Под глазами залегли тени усталости, но что-то ещё проступало в них — сожаление? Напряжённое ожидание?       Именно он первым заметил её появление, и реакция последовала мгновенно.       — Ты уже проснулась? — его голос прозвучал низко, срываясь на тихий выдох, будто в этих словах таился не только факт, но и невысказанный груз ожидания.       В интонации не было удивления. Он точно ждал её, и теперь, увидев на ногах, позволил себе расслабиться — правда, всего на миг. В следующую секунду Драко резко сорвался с места, и в этом порыве читалось его скрытое напряжение.       — Как ты себя чувствуешь? — беспокойство в голосе выдало его сильнее, чем любое движение. Ладони, тёплые и бережные, обрамили лицо Гермионы, пока Малфой заглядывал в её уставшие, но твёрдые глаза.       — Сносно, — ответила Грейнджер, не найдя лучшего определения своего состояния. Физически она чувствовала слабость, но не разбитость. А вот внутри… глубоко внутри, всё ещё тлело что-то тяжёлое, давящее. Будто часть её осталась там, на кладбище, в сырой земле возле разрытой могилы отца.       — Что вы обсуждали? — её вопрос отчего-то прозвучал тише, чем хотелось, но в нём читалась настойчивость.       Она увидела, как Драко метнул быстрый, вопрошающий взгляд к Поттеру, безмолвно спрашивая разрешения говорить. Гарри, не сводивший с неё внимательного взгляда, коротко кивнул, и только после этого Малфой повернулся к ней.       — Мы обсуждали план дальнейших действий, — немного нервно заговорил он, сжимая её ладонь. — Но, прежде… После проведения всех необходимых проверок мы восстановили могилу, заменили повреждённые памятник и гроб. Наложили защитные чары, отвлекающие сознание тех, кто ищет её с плохими намерениями, и тех, кто не знал твоего отца при жизни. Теперь захоронение будет видно только родным и тем, кто связан с ним кровью.       Он сделал короткую паузу, видимо давая Гермионе время осознать сказанное.       — Да, чтобы ты была спокойна: после установки чар даже я перестал её видеть, — протянул Забини с самодовольной ухмылкой, подтверждая качество наложенных заклинаний, в которых Грейнджер, откровенно говоря, — даже не сомневалась.       Где-то глубоко внутри неё что-то дрогнуло. Тяжесть, которая давила с того самого момента, как она увидела разрушенную могилу, начала ослабевать. Она не могла вернуть родного человека, не знала как отменить весь произошедший ужас, но по крайней мере, теперь знала — его покой больше никто не потревожит, а мать сумеет найти дорогу к нему, как и она сама…       Наверное, именно это знание и позволило ей наконец сосредоточиться на другом.       Гермиона глубоко вдохнула, отгоняя от себя последние отголоски былого ужаса. Сейчас было важно иное. Важно не дать им утаить от неё то, что она случайно услышала, пока находилась в гостиной.       — Спасибо, — тихо выдохнула она, позволяя Драко усадить её на стул.       Он сделал это скорее машинально, как будто забота о ней уже была встроена в его действия, а Грейнджер на секунду задержала на нём взгляд, прежде чем наконец задать вопрос, который сжигал её изнутри всё это время:       — Какие новости дала проверка?       Она видела, как Гарри и Малфой вновь обменялись взглядами, и то, как друг медленно сжал губы, прежде чем ответить, тоже отметила.       Поттер тяжело вздохнул, потёр переносицу и, облокотившись на ладони, заговорил:       — Разрушители проклятий закончили анализ. Теперь мы точно знаем, что артефакт был запрограммирован на тебя, Гермиона. В нём использовали кровь мистера Грейнджера, которую сумели извлечь заклинанием обратимости, что подтверждает нашу теорию о том, как они получили материал для активации проклятья. Ещё они обследовали территорию захоронения и нашли два магических следа…, — друг замолчал, бросая короткий взгляд на Малфоя, видимо решая, стоит ли говорить дальше.       — Чьих? — мягко подтолкнула его Грейнджер, вбирая каждое озвученное слово.       — Один принадлежит кому-то из близнецов Кэрроу, а второй… — Гарри снова умолк, а на его лице отразилось напряжение, которое выдавали лишь едва заметные изменения: чуть более твёрдо сжатая челюсть, мимолётный взгляд в сторону, выжидающая пауза.       Гермиона не сводила с него глаз. Поттер явно осторожничал, и кажется, Драко тоже обратил на это внимание.       Она видела, как серебряные глаза Малфоя немного сузились, как он едва заметно качнул головой, видимо не понимая, почему Гарри медлит с ответом. А вот Грейнджер знала — друг позволял ему принять решение самому, давая шанс избежать компрометирующего его ответа.       Почему-то, именно в этот момент её накрыла уверенность — они могут попытаться скрыть неприятные новости, желая оградить её и утаить правду, не осознавая, что этим лишь разрушат то самое доверие, на котором держится вся их связь.       Гермиона и вовсе чуть сильнее сжала пальцы на ткани собственных рукавов, морально готовясь услышать эту ложь, однако даже не успела настроиться на нужную волну.       — Хватит ходить вокруг да около, Поттер, — голос Малфоя прозвучал глухо в повисшей тишине, и в нём проскользнула колючая тень нетерпения. — Я скажу сам.       Грейнджер замерла, впрочем не от неожиданности, а от сковывающего напряжения в ожидании предполагаемого вердикта.       — Среди магических следов, обнаруженных на могиле, был след моего отца.       Гермиона не вздрогнула. Не расширила глаза от ужаса, не застыла в оцепенении, как актриса дешёвой постановки где-то на окраине Лондона, играющая роль убитой новостями героини. Она лишь крепче сжала челюсть, глядя Драко прямо в глаза, спокойно и одобряюще.       Он сказал правду. Не скрыл, не отстранился, не перевёл ответственность на кого-то другого. И, возможно, только сейчас Грейнджер поняла, насколько сильно боялась, что он поступит иначе — пока не ощутила, как незаметное напряжение, державшее её всё это время в невидимых тисках, постепенно уходит, будто внутри что-то сжатое наконец отпустило её из своих оков.       Она видела, что Поттер наблюдал за ней внимательно и осторожно, вероятно ожидая бурной реакции, однако Гермиона не дала ему повода вмешаться, произнеся ровное:       — Я знаю, — и в этих двух словах проскользнуло больше, чем в длинной речи. Внутри ещё клокотало, однако под этим бурлением было нечто новое — слабый, едва заметный отблеск облегчения. Малфой ей не солгал. Он выбрал честность. А значит, не всё потеряно.       Драко резко перевёл на неё взгляд, видимо только спустя несколько мгновение осознавая, что услышал. Гарри тоже нахмурился, бросив на подругу быстрый, изучающий взгляд.       — Знаешь? — переспросил он негромко, и в его голосе почувствовалось что-то сдерживаемое, очень напряжённое, а вот Малфой не сводил с неё глаз, словно попросту не верил услышанному.       — Подслушала, — честно ответила Гермиона. — И всё это время ждала, скажете ли вы мне правду.       Драко продолжал смотреть прямо на неё, и в его взгляде вспыхнуло что-то болезненное — не укол обиды, не страх разоблачения, а скорее — сожаление. И, быть может, стыд. Но оправдываться он не стал. Не отвёл глаз, не отшатнулся, не попытался смягчить происходящее. Просто встретил её взгляд — открыто, спокойно, сдержанно.       Его напряжённые плечи расслабились. Малфой выдохнул, медленно, с трудом, как будто с выдыхаемым воздухом он избавлялся и от груза, что давил на него последние часы неопределённости.       — Не знаю, изменит ли это твоё мнение, — произнёс он наконец, звуча тише, чем прежде. — Но я не собирался скрывать факт причастности Люциуса.       Гермиона молча кивнула. Внутри всё дрожало, однако она держалась — не потому что не чувствовала, а потому что понимала: Драко берёт на себя ответственность за то, что и без того слишком тяжело нести в одиночку. И даже это — выбор быть честным с ней, несмотря на возможные последствия — говорил о нём больше, чем любые клятвы.       — Хорошо, — выдохнула она. — Тогда объясните мне, что теперь?       — Теперь? — в разговор тут же встрял Забини. Он, видимо почувствовав накал, попытался разрядить обстановку привычной ухмылкой. — Теперь твой нерадивый парень жаждет сорваться в Париж и устроить там семейную терапию с кулаками.       Грейнджер резко повернулась к Драко.       Тот не ответил. Его плечи вновь напряглись, взгляд скользнул в сторону, прячась где-то в пространстве между ней самой и кухонной стеной — будто он не хотел видеть её реакцию на озвученные слова. Словно знал, что она почувствует, или чего испугается.       — Не начинай, Блейз, — отрезал Малфой, однако его голос выдал то, что он пытался скрыть: внутреннюю борьбу, закипающее раздражение и глухую усталость.       — Но я ведь прав? — Забини скрестил руки на груди, а его ухмылка стала ещё шире. — Гермиона, может, ты его уговоришь? От нас с Гарри — никакого толка. А вот тебя … он точно услышит.       Гермиона перевела взгляд на Драко, и он, вопреки ожиданиям — не отвёл напряжённых глаз, а посмотрел прямо на неё, будто не боялся столкнуться с реакцией — или, скорее, уже был готов ко всему, что Грейнджер могла бы ему сказать.       Только вот, в его взгляде не было прежней открытости. Там, за серостью серебрянной радужки стояли стены — ровные, выстроенные из глухого отчуждения и сдержанной вины. Малфой не прятался. Он замыкался. И в этой стойкой и уверенной закрытости, читалось главное: он уже принял решение. Уже возложил на себя всю ответственность за тяжесть случившегося — даже если никто не просил его об этом.       — Драко, — тихо позвала она, почти шёпотом и без укора. Не с требованием, а таким тоном, каким обычно зовут человека, которого не хотят потерять, а он молча продолжал смотреть. Спокойно, прямо, но, сдержанно и не подпуская ни на шаг ближе к себе.       Гарри молча вздохнул, поднимаясь на ноги, переводя взгляд с Драко на Гермиону. Его глаза говорили больше, чем могли озвучить слова, показывая искреннее понимание и принятие, ведь он знал, когда стоит отступить, чтобы дать им обоим необходимое сейчас пространство.       — Мы обсудим всё завтра, в отделе, — сказал он. — Вам двоим нужно восстановиться. Прийти в себя и для вашего успокоения уточню, — это не слабость. Это — пауза, которая сейчас необходима нам всем, чтобы набраться сил.       Грейнджер кивнула, однако взгляд не отвела — продолжала смотреть на Малфоя, который видимо застрял в собственном молчании.       Поттер, кладя руку ей на плечо, задержал своё прикосновение чуть дольше обычного. Тёплое, дружеское касание, которым он не пытался ни в чём убедить — просто, лишний раз напомнил, что рядом.       — Береги себя, — произнёс он и, повернувшись, уверенно направился к выходу, а вот Забини задержался на секунду дольше.       Его голос хоть и продолжал звучать лёгкой насмешкой, но вот в глазах мелькнула противоречивая серьёзность:       — Пожалуйста, не дай Малфою совсем сбрендить. Он, конечно, упрям, но тебя послушает, — протянул Блейз ловя недовольный взгляд Драко, быстро скрываясь за дверью.       Уход парней был не случайностью или поспешностью. Они дали им шанс — возможность не уйти в молчание, не закопать между собой то, что требует быть озвученным, — Гермиона это поняла и почувствовала, как груз вины, который Малфой упрямо несёт один, становится ещё более ощутимым. Он держит всё в себе, как и всегда, разница только в том, что она больше не позволит ему отгородиться…       Когда входная дверь квартиры закрылась, Грейнджер перевела взгляд на Драко. Он уже стоял у окна, повернувшись к ней спиной.       Холодный и отстранённый, он упирался ладонями в подоконник, будто черпал в этой опоре остатки самообладания, пока она медленно приближалась, перебирая в голове все возможные версии начала разговора.       Вот только нужные слова так и не приходили на ум, только тело отозвалось первым — подчиняясь скорее инстинкту, а не разуму.       Оказавшись в нескольких сантиметрах от высокой фигуры, Гермиона привстала на носочки и обрамила ладонями его грудную клетку, проскальзывая по бокам малфоевского торса. Пальцы легли на центр грудины, мягко спустившись по ткани рубашки — неуверенно, осторожно, но со всей испытываемой нежностью.       Её поглаживания были едва ощутимыми, словно она пыталась убаюкать его сердце, которое под её прикосновением стучало неровно, слишком громко. Из груди Драко вырвался тяжёлый выдох. Он не остановил её — только склонил голову, видимо, опуская взгляд к тонким пальцам, что всё ещё двигались у него на груди.       — Поговори со мной, — прошептала Грейнджер, прижимаясь щекой к его широкой спине, вдыхая полюбившийся аромат — кожа, его запах, чистая ткань, всё перемешалось в одном ощущении покоя.       — Не думаю, что сейчас подходящее время для разговоров по душам, — тихо ответил Малфой, медленно разворачиваясь в её объятиях.       Теперь они оказались лицом к лицу, и Гермиона встретила его угрюмый, встревоженный взгляд.       — Прошу… — нахмурилась она. — Ты же сам говорил, что предпочитаешь обсуждать проблемы сразу.       Её голос был мягким, но настойчивым. Когда Драко поднял руки и обрамил ладонями её лицо, касаясь подбородка и щёк, она невольно поддалась этому движению, позволив себе быть уязвимой рядом с ним.       — Нам нужно поговорить, Драко. Потому что, хочешь ты того или нет, я не позволю тебе взять всю ответственность за случившееся на себя одного.       Он прищурился, видимо не ожидая этого заявления. Замер на мгновение, всматриваясь в её уверенные глаза, а когда заговорил, в его голосе чувствовалась сухая сдержанность:       — Ты считаешь, я не виновен? — бросил он, задерживаясь подушечками больших пальцев на изгибах её скул.       — Конечно нет! Как можешь, если это не твоих рук дело? — Грейнджер возмутилась и даже отступила на полшага назад, однако, заметив, как тень раскаяния метнулась из чернильных зрачков, омрачая напряжённый взгляд Малфоя, остановилась. — Почему тебе так важно нести ответственность за случившееся? — уточнила она, укрывая ладонь, что застыла на её лице, своей.       — Может, потому что это сделал мой отец? — Драко устало убрал руки, тут же путая пальцы в собственных волосах.       Он отклонился, упираясь бёдрами в деревянную поверхность подоконника, устремил взгляд в окно, за рамой и стеклом которого горел алый закат, даже не осознавая, как своим ответом разжигает пожар отрицания в мыслях Гермионы.       — И что тогда? В чём твоя вина? В родстве с ним? В том, что ты решил, будто должен остановить его? — настаивала она, пытаясь найти определение чувствам, которыми Малфой оправдывал свою причастность.       — Два в одном, Гермиона. А третий пункт — это необходимость дать понять Люциусу, что он переступил черту. И с этого момента будет нести ответственность за каждый свой поступок!       — Но он и так ответит! — вспыхнула она, вскинув руки. — Французское Министерство задержит его и передаст нам, а Гарри сделает всё, чтобы доказательства его вины были исчерпывающими!       — И это займёт время! — взорвался в ответ Драко, резко обернувшись к ней.       Его голос дрогнул, но взгляд оставался цепким, полным бушующего огня.       — Он ответит не сразу. Не тогда, когда решил навредить тебе. Или твоему отцу, — в озвучиваемых словах зазвенела злость, слишком тихая, но, безумно опасная. — Пока его не задержат, он будет наслаждаться своей безнаказанностью. Верить, что поступил правильно.       Малфой сделал шаг вперёд.       — А я… — его губы дрогнули, дыхание стало тяжёлым. — Я хочу, чтобы возмездие пришло мгновенно.       Ещё шаг.       — Чтобы он знал: прикосновение к тем, кого я люблю, не проходит бесследно.       И ещё один.       — Ответственность должна быть неотвратимой. Холодной. Точной. Как меч палача.       Драко не кричал, не повышал голос, но его слова резали воздух. Каждое звучало, как приговор. И с каждой фразой, каждым выдохом он наступал, заставляя Грейнджер инстинктивно отступать.       Она наблюдала, как темнеют его глаза — не от мрака, а от ярости. Видела, как сжимаются ладони в кулаки, как по телу проходит судорожная дрожь, и каждый его шаг становится видимым символом малфоевского гнева. В этой ярости не было слепоты — только обнажённая, доведённая до звона боль. Он хотел мести и жаждал справедливости.       Но не ради себя, а из-за неё.       Из-за того, что едва не потерял её.       И от этого осознания стало по-настоящему страшно. Потому что ярость Драко Малфоя — это не импульс. Это намерение. Чёткое и острое, словно лезвие опасного клинка.       Гермиона почувствовала, как по телу пробежала дрожь.       Страх хотел было подступить к горлу, однако она оттолкнула его. Она знала — ей не нужно бояться. Малфой не причинит ей вреда, но может причинить его себе, если пересечёт черту.       И он сделает это. Ради неё. Только вот она не может ему этого позволить.       Когда он приблизился вплотную, Грейнджер резко шагнула навстречу и прижалась к нему. Крепко, всей собой, пытаясь таким образом выбросить якорь в штормовое море, чтобы спасти от крушения несущийся на айсберг лайнер.       — Драко, — прошептала она, чувствуя, как под ладонями ходуном ходит его грудь и бьётся трепещущее сердце. — Пожалуйста, остановись.       Он не отстранился, не ответил — только стоял, напряжённый, словно не знал, куда деть всё, что разрывает его изнутри.       — Это не твоя вина, — выдохнула Гермиона, зарываясь лицом в его шею. — Не ты сделал это. И ты не должен платить за чужой грех…       Малфой дрожал. Незаметно, почти неощутимо, но дрожал. И Гермиона чувствовала это всем телом. Он был на грани. Ещё шаг — и сорвётся в бездну, в ярость, в отчаяние, которое потом не даст ему покоя.       — Ты же был там, — прошептала она. — Ты держал меня. Не ушёл. Не сдался. И я жива потому, что ты был рядом.       Драко не двигался — только тяжело дышал, видимо пытаясь бороться, вот только не с ней, а с самим собой.       — Пусть он ответит, — продолжала Грейнджер, — по закону, по справедливости, как угодно. Но помни: ты — не Люциус. И я не позволю тебе взять на себя его вину.       Гермиона отстранилась совсем немного, вновь пытаясь заглянуть в лицо Малфоя, всмотрелась настолько внимательно, что подметила каждый всполох отрицания в его взгляде. В нём всё ещё бушевала буря, однако в самой её сердцевине таилась усталость — глубокая и мучительная.       — Я здесь, — твёрдо сказала она. — Я с тобой. Мы вместе.       Драко, кажется, что-то хотел сказать в ответ на её убеждения, но не сумел. Его руки сами собой поднялись и обвили её талию, притянув к себе так крепко, будто это было единственным, что способно удержать его на поверхности.       Гермиона прижалась к нему. К груди, которая поднималась в рваном ритме. К сердцу, что всё ещё стучало слишком быстро. К человеку, в котором смешались ярость, боль, отчаяние — и чувство, которому он пока так и не дал названия.       Она знала, что дальше будет сложно. Но понимала и другое: она выбрала его. Прямо сейчас, в это самое мгновение.       И пути назад уже не будет…