Oibara

Коноха — сильнейшая деревня из живущих. Коноха — самая могущественная и угнетенная, живущая в страхе деревня шиноби. Потому что однажды злобный демон-лис потребовал власти. И потому Хокаге не оставалось ничего, кроме как сделать все, что в его силах, чтобы защитить деревню — или ее былые остатки. Годайме был вынужден прибегнуть к старому обряду оибара — потому что никак иначе, потому что того потребовал лис. Девушка — невинная и чистая, разве что обогренная страхом и долгом — босо ступает вверх по каменной лестнице. Ступеньки эти были теплее всего на свете, точно облаченная в кимоно невинность идет на источник, а не поднимается вверх к смерти. Вокруг темно, но лестница усыпана фонарями, а на каждом из них — молящие кандзи, что горели волей огня. Так правильно, понимает каждая из них, это их наследие, ведь они — защищают короля. Благословленная Пятым Хокаге, девушка неторопливо считает каждую пройденную ступеньку, ведущую к храму — храм этот усыпан росписями и злобными огоньками, стоит на девяти колоннах. Чем выше поднималась девушка, тем тише становилась музыка, что играла жуткую мелодию души и надежды. Лис спит, а потому песнь сямисэн будит его нежно, робко просит открыть врата и забрать дар. Сердце горит так, словно бы она здесь не впервые, а жуткий пар, исходящий из внутренних залов храма — зазывающий туман, виданный во сне. Хокаге обещал, что это будет быстро, не больно, блаженно, она верит ему, ведь Годайме — мудрейший в деревне. Два багровых глаза выходят из темноты, они улыбаются, не пугают — возможно об этом и шла речь, об этих гипнотизирующих волнах, исходящих от демона. Годайме где-то внизу, смотрит на нее, она знает — он гордится ей? Она надеется, ведь смысла в ее жизни более и не было. Эта участь не только ее, она общая, объединяющая. Огромные двери с высеченными на ней лисицами вдруг закрываются, а звук этот внушающий, грозящий смертью. Двери закрываются, и Хатаке понимает, что еще один год жизни в покое и под защитой им обеспечен. Рука в белых одеждах взмахивает верх и музыка прекращается — люди могут разойтись по домам, а родители девушки с гордостью принять почтения граждан. Какаши замирает, всматривается в огромный храм на холме, задерживает дыхание, и пытается проглядеть сквозь плотные каменные стены — и снова ничего. Пятнадцатое имя высекается на его сердце ржавым осколком, снова все та же боль, к которой он почти привык. Пятнадцать лет — долгий срок — покоя и мира, если тот и можно назвать таковым. Он не просил быть Хокаге, но думать не пришлось — ответственность вывалилась на него сотней тонн огромным рыжим зверем с девятью хвостами. Коноха — самая сильная деревня среди пяти великих стран, повторяет он вновь и вновь самому себе. Уже как мантру. Хатаке вертит в руке нефритовые четки — всего девять бусин из ста возьми, остальные же — стеклянные камушки. Мужчина высчитывает девять стадий принятия и сжимает бусы в ладони, практически до хруста костяшек, а затем уходит вниз. Сегодня будет долгая ночь, понимает он, глядя на кроваво красную луну. И дело было отнюдь не в багровом диске на небе, уходящая жизнь девушки будет преследовать сегодня сны всех жителей. Его в частности. Кто-то называл его тираном, деспотом, кто-то именовал спасителем — уже и сам запутался в этих названиях. И только он один — Хатаке Какаши — понимал, что провалился как Хокаге, уже когда вступил в должность, пятнадцать лет назад. Люди называли тот день судьбоносным, роковым, а Какаши считал, что все это — бредни, и неудачно сложившиеся обстоятельства. Сенсей — Четвертый Хокаге — на смертном одре потребовал защитить деревню, чего бы это не стоило. Хатаке самому тогда было всего двадцать пять без двух лун, а на него внезапно свалилась власть и ответственность. В ту ночь, такую же кроваво красную, лис заговорил с ним. Какаши не знал, что демон наделен человеческой речью, но внимательно слушал каждое слово, что прорычал тогда биджу. А именно:       — Мне не нравится твой глаз, — принюхивался огромный зверь, — Но оттого я вижу, что с тобой можно договориться.       — Договориться? О чем?       — Намикадзе не стал меня слушать, за что и поплатился жизнью, но ты не станешь повторять ошибок учителя? Вы оставите меня в покое — не станете запечатывать в джинчуурики. Я могу защищать вашу деревеньку, но взамен я требую жизнь девушки — чистой и прекрасной. Лис с невиданным сожалением посмотрел на лежащую подле Узумаки — волосы ее, точно кровью разлились по нефритовой густой траве.       — Одна девушка — цена твоей помощи? — Хатаке не верит, что его не дрожащий голос уверено беседует с демоном, разрушившим половину деревни.       — Одна девушка за каждый год защиты, ей должен быть ровно двадцать один год. Только спустя три года после этой беседы, Какаши понял, что обозначенное число — возраст Кушины Узумаки, когда она стала последней джинчуурики девятихвостого. О ней лис всегда говорил с грустью, с любовью, не познанной ни одним человеком. И Какаши согласился — больше у него не было вариантов, разве что умереть в славном бою против хвостатого демона. Единственной нитью, сдерживающей его мост сомнений, висящий над пропастью смерти, были последние слова сенсея. Хатаке — человек долга, об этом еще твердил отец, покинувший этот грешный мир в попытке очистить имя. Порой он не знал, что именно сложнее — выдерживать гнет лиса, или править целой деревней. Сложнее было нести бремя убийцы и спасителя одновременно.

***

На висках проступала первая седина — среди, казалось бы, уже серебряных волос, отчего приходило понимание того, что время беспощадно. Хатаке устало растирает пульсирующую боль, что пробегается по всей голове, он даже чувствует ее под пальцами — бумаги, бумаги, снова бумаги. Вот уже пятнадцать лет он горбится над свитками и древними писаниями, а ничего нового так и не узнал. Лис, по большей части, просто наслаждался свободой и спал год, пока не настает та самая кровавая луна, когда в храм приходит доброволица. Девятихвостый не раз помогал защитить деревню в воинах, что разжигались не так часто. Никто не смел напасть на Конохагакуре, прекрасно понимал Какаши, но никто не может знать точно, есть ли на их стороне лис до сих пор. Эти мысли часто заставляли его сомневаться в актуальности кровавых ритуалов, что стали негласной традицией пятнадцать лет назад. Собрать побольше сил, дождаться лучшего момента и напасть на биджу, тем самым расторгнуть жертвенный договор. Никто за пределами их деревни не узнает об исчезновении лиса — все по прежнему будут бояться Лист. Но… Но все это — шанс один миллион, ведь никто в здравом уме не нападет на сильнейшего хвостатого. Какаши чешет старый шрам — тот иногда отдавался невероятным зудом, что терзал мозг — и прикрывает алое око. Учих истребили задолго до нападения демона, а потому проклятым кеккей генкай некому контролировать лиса. Возможно на это и надеялся Минато, когда угасающе внимательно смотрел в глаза Какаши — а именно на его шаринган. Но даже сам Хатаке понимал — одним глазом он не сдержит Кураму. И за долгие годы кровавого угнетения никому не удалось создать такой же шаринган. Это — его молчаливый обет смерти и тяжкой ноши. Иногда ему казалось, что он загнется насмерть до того, как приведет деревню в порядок.       — Годайме-сама, — вдруг слышится знакомый голос советника, спасительно прерывающий нарастающие как опухоль мысли.       — Хм? — ленно тянет он, с ног до головы осматривающий Нара, — Опять скандалы на площади?       — Нет, — тяжело выдыхает Шикаку, взгляд у него был темный и уставший, подстать Хокаге, — Самоубийство. Белоснежный плащ с кандзи огня окутывает кабинет, после чего мужчина серебристой молнией покидает здание. Накидка Хокаге неизменно была одета поверх джонинского жилета с водолазкой, из-за чего складывалось ошибочное впечатление того, что Годайме невероятно огромен. Самоубийства посреди бела дня после кровавой луны — обычное дело, с прискорбием понимал Какаши. За каждой девушкой — коих было пятнадцать — всегда стояли и другие, уже достигшие возраста двадцати лет. Он не мог осуждать их, боящихся страшной участи в храме лиса — в них просто жил страх, такой же как и в остальных. В пятнадцати девушках, в отличии от безымянных самоубийц, просто также жил и горячий патриотизм. Их воля огня была сильнее страха, а потому они смело поднимались по той самой каменной лестнице. А потому Хатаке всегда приставляет АНБУ к домам девушек, что достигли приблизительного возраста ритуала, чтобы избежать кровавого конца. С другой стороны, все это — естественный отбор, где оставались лишь сильные и праведные жертвенницы. Жизнь в Конохе — превратилась в один кошмар, но это была жизнь, утверждал Хокаге своему народу. Именно это он и повторит людям, что застали посмертную записку девушки. «Хокаге — деспот и убийца! Он служит лису, а мы слепо доверяем ему!..» «…Он собственноручно возвел демону храм, куда каждый год засылает нас на смерть, а сам уповает на силу лиса. Они общались… ходят слухи… кто-то даже слышал, о чем они говорили.» «Воля огня погасла, это не мой дом, я не отдам за него жизнь, чтобы угодить Годайме!» Его часто обвиняли в сговоре с лисом — это уже неудивительно — часто называли прислужником демона, когда он положил пятнадцать лет этой деревне. Подведенный ежедневной тоской, он бросает дела на Шикаку — тот с пониманием отпускал Хокаге на покой, недоступный чужому глазу.

***

Конец осени — а его сад все также прекрасен, зелен, и полон ярких цветов. Аромат красочной азалии и только срезанных веток магнолии пробивались в нос через плотную ткань маски. Это место — его личный храм, спрятанный от лишних глаз, тут даже не бывают АНБУ. Родниковый ручеек нашептывает в уши, а свежий ветерок ласкает лицо. Он любил это место, искренно и нежно, вдали от всех, ведь никто не должен знать о ней. Какаши проводит ежедневный ритуал, отпускает все грешные эмоции в отражении воды, там на него смотрит другой человек с оголенной душой, у того человека есть душевный покой и нет обязанностей. Очистив мысли от скверны, что именуется в его голове работой Хокаге, Хатаке заходит на энгаву — уже отсюда слышался аромат соленного мисо-супа. Как он любит. Тяжелые сандали сменяются домашними дзори, а белоснежный плащ Пятого Хокаге обращается в темно зеленое кимоно с узорами ручьев. Он дома, а здесь нет бед и забот. Так было четырнадцать лет — именно столько он потратил на воспитание чистой души, подобной той, что росла на ветках дерева его сада. И даже это — ее забота. На звуки скинутого на пол оружия и одежды приходит девушка, покорно сводящая ноги крестом. Кимоно ее было подстать волосам — розовое, точно нежный рассвет. На белом открытом лбу горел застенчивый ромбик — результат его воспитания — а на миловидном личике играла яркая улыбка. Он мог прорисовать ее всю, отделать в ней каждую деталь и воспитать по своему, вот только улыбку за долгие годы так и не переделал. Она все такая же неуклюже яркая и солнечная.       — Уэ-сама, — суетливо поклоняется она, выставляя руки на массивное оби, — Вы вернулись.       — Сакура, — он любил произносить ее имя по буквам, смаковать каждый изданный звук ее прекрасного имени, — Как прошел твой день?       — Для начала я бы хотела услышать, как прошел день у сенсея, — она любила называть его учителем, когда казалось, что обстановка в доме становится немного неформальнее. Он учил ее быть идеальной, покорной, кроткой. Агнец божий — так она и горела белым светом в глазах. Но только в его. После нападения лиса в деревне осталось много сирот — это понятно, это слишком очевидно. Но глаза юного Хокаге почему-то зацепились именно за эту розовую прелесть, почему-то плохо выговаривающую букву «р». Какаши тогда, в действительности понял, что значит делить сердце напополам.       — Устал на работе, — привычно хмуро выдает он, в той самой манере, в которой Сакура слышала мольбу о помощи, — Я видел в саду состриженные ветки, неужели пошла гниль?       — Нет, — прикрывает она рот ладошкой, спрятанной в длинном рукаве, — Хочу посадить новое дерево. Думаете, успеет вырасти до тимамирэ луны?       — Очень надеюсь. Сакура послушно забирает с рук мужчины белый плащ и на весу складывает тот в аккуратный квадрат, оставляя на вид только кандзи с пятой тенью огня. Четырнадцать лет назад Какаши вновь заговорил с лисом. Он благодарил демона за силу и покой, что был обещано подарен взамен на одну девушку. Биджу всегда с презрением смотрел на его шаринган, будь тот хоть за тысячью повязками. Тогда их разговор имел дружественную обстановку, точно они — давние товарищи. И тогда Какаши спросил у лиса, согласиться ли он на одну единственную девушку, стоящую тысячи таких, чтобы прекратить требовать жертвы? Хатаке обещал, что девушка эта будет идеальна во всем, что надо лису. Лис долго думал. Но согласился. Годайме принялся за создание идеальной девушки для девятихвостого. У него было много времени, что было хуже всего, ведь цена каждого года — одна жизнь. Какаши затерялся в свитках о тех временах, когда жил Великий Мудрец шести путей, досконально изучил все, что можно, и понял, кого ему следует воспитать. Курама жил с давних времен — тогда была эра самураев — а потому принимал во внимание кроткую и тихую девушку, с идеальным контролем чакры. Ведь именно такая девушка справится с биджу, именно такую он и создал. Сакура, как он считал, достигла совершенства, и обучилась метке Бьякуго. Она уже была идеальна. И Какаши знал это. Многие в Конохе считали, что растили дочерей на убой, пускай половина из них и понимала, что все это — благая цель. Какаши их чувств не разделял, но и говорить никому не стал о розоволосой девочке, что растил для лиса. И он, почему-то, никогда не сомневался в правильности своих действий. И у него оставался еще один год до того, чтобы понять то, что упиралось в сердце.       — Ты прочла стихотворения мудреца об увядании? — ласково интересуется он, когда девушка галантно разливает чай по пиалам.       — Да, нахожу их весьма опечаленными, хотя эта печаль привита обществом, — уверенно отвечает она, и озаряет зеленым взглядом весь дом, — Нет ничего грустно в том, что и цветок однажды увядает.       — Ты очень глубоко и красиво мыслишь, Сакура, — Хатаке испивает горячий напиток, не стесняясь открыть уставшего лица под маской, — Однако я видел, что Ича-Ича лежала не там, куда я ее поставил. Сакура расплывается в покрасневшей улыбке и старается прикрыть румянец. Глаза ее сияют ярче солнца. И именно эти глаза кажутся невероятным звездопадом по среди выжженного поля доживающей Конохи. Мир вокруг понемногу загнивал, пока здесь, в его уголочке Рая, расцветала сакура.       — Сакура, — мужчина понижает тон, как обычно делал, когда хотел поучить ученицу, — Разве такое чтиво для чистых девиц?       — Нет, Уэ-сама, но вы столь увлеченно и страстно читаете ее по вечерам, что удержаться я не смогла. А такое любопытство — неподвластно даже Ками. Он не прощал ей таких мелких проступков, и одновременно с этим искренно желал, чтобы девушка не выросла в ненависти по отношению к нему. И он, слава Ками, этой ненависти не ощущал. Но ощущал другое. Сакура — запретный плод, словно обещанная другому. Взгляды ее, постоянно игривые и одновременно с этим бесконечно серьезные, губили разум, заставляли забыть лиса.       — Ты состригла волосы? — неожиданно замечает он, когда отходит от туманной пелены весенней радости.       — Да, совсем немного, ведь они мешали работать в саду. Сакура никогда не жаловалась на свою жизнь, никогда не просила выйти за пределы райских стен его дома. И он был благодарен, ведь смог разделить с ней четырнадцать лет.

***

Последняя ночь октября всегда была холодной, солнце скрылось, может, оттого ступени в храм и казались такими теплыми? Какаши зарывается в собственные мысли, но не сводит глаз с яркой девушки — ее он видел издалека, видел в мельчайших подробностях, как бы далеко она не находилась. Сакура идет увереннее всех. Он уверен, ее побоится даже лис. Потому что сам он — Какаши — боялся ее, или того, что она заставляла испытать. Разум его бился об толстые стены и разбивался на кусочки, с каждым ударом все больше и больше, из приходится собирать в дрожащие руки. Отчего они дрожат? Жизнь одной идеальной ее, взамен на жизнь без страха всей деревни. Выбор этот казался до жути очевиден, вот только сейчас ему казалось, что где-то он совершил оплошность. Сакура идеальна, никакой оплошности не может быть. Сакура превосходна, она ступает под кровавой луной словно в танце, преодолевая каждую ступень точно цветочное поле. Сакура заполонила его сердце, рвущееся на части из-за правильности поступков. Все в порядке, он растил ее для этого. Все нормально, она хочет этого. Все плохо, он чувствует что-то. Окончательно убедиться в этом заставил летний вечер. Девушка тогда пересказала ему Ича-Ича от и до, забавы ради, а затем полезла целоваться. Он не устоял, поддался. Но не наказал. Летний вечер тот, превратил его жизнь в сплошное сомнение. Вот только сомнение это не созрело до сей ночи, когда шестнадцатая кровавая луна озаряет Конохагакуре, а Сакура, которой исполнился двадцать один год, не ступила на песенный путь. Ей не нужно было его благословение, она была благословлена Ками, он знал, ведь она — идеальна. Имя Сакуры — шестнадцатое, последнее. Оно не скрежет в сердце, не зажигается клеймом, оно ныряет вглубь души, рассаживая там семена азалии. Деревня — для него все.

***

Кошмарный год он проводит вне дома — там пахнет цветами, там только начали расцветать ее деревья. Годайме не спит, почти не ест, все время занимается документами, и выслушивает снаружи бесконечные возгласы о том, что лис больше не проснется за девушкой. Коноха отмечала — девушки цвели, с восторгом празднуя свои двадцать два года. А Какаши сорок один, ему нечего праздновать, свои лучшие годы он потратил на одну чистую душу. Его же, только сейчас понимает он — загнивает заживо. Деревня — для него все. И он видит, как в алчность и циничность выплескивает из-под юбки страха, что жил в сердцах долгие шестнадцать лет. Коноха — могущественнейшая деревня, в Конохе живут славные ниндзя. Жили. Грешные оболочки людей трещат как скорлупа — это он видит и без шарингана. Жители Листа так смелеют, что готовы объявить войны всем деревням и странам, ведь больше ничем не должны лису. Конечно, думает Хатаке, ведь долг уплатил лично он. Теперь в деревне все называли его спасителем, героем, но только он наконец понял и ощутил. Что был убийцей, деспотом. Осознание это сжирает его заживо, поглощает дух и высасывает энергию. Раньше он отмаливал хмурость у родника, сейчас же — глушит в себе. Плащ Пятого Хокаге становится все тяжелее, ему кажется, что спина не выдерживает. Или же наступают ноябрьские холода, от которых начинает ломить его пробитые временем за легендами спину. Последние дни октября обогреваются все той же кроваво красной луной. На этот раз он смотрит на нее иначе, вот только чувство в воздухе все то же. Этой ночью пропадает одна девушка, возрастом в двадцать один год. И это семнадцатая жертва, которая не умещается в его сердце. Ему плохо, почти нечем дышать. Ночь эта душит и губит его, пока навстречу не приходит лис.       — Мой старый друг, — голос его похож на падающие деревья, пробивающий до мурашек, — Твой долг не был уплачен вовремя, и мне пришлось все сделать самому. Что-то ломается в нем, а точнее разбивается, все также на осколки, вот только теперь он их не собирает, а ступает по ним до отрезвляющей боли. Сакура была идеальна. Но только сейчас он понял, что только для него. Она была его всем, и он пожертвовал ей для деревни. Теперь же это не имело цены, верно? Свое он уже заплатил. Алый шаринган горит ясно, отражает сегодняшнюю луну, в руке сверкает молния, а девятихвостый смотрит на него в ответ. Какаши не смотрит назад, на деревню, там нет больше того, за что он расплачивался шестнадцать лет. Хатаке выпускает из себя крик давней боли и летит на лиса. Оибара — жертвоприношение, цуйфуку яп. 追腹 «самоубийство вслед».