Metsuki Sutemi
29 октября 2024, 21:16Она — его погибель
И он знал это с самого начала
***
Грозный рев грома раздался по нему, а яркая молния освещала кровавую спальню. На полу до сих пор были разбросаны его сюрикены — странно, обычно отец складывает все сразу, сохраняя безупречный самурайский порядок. Педантичность эта была даже в его скорченной позе, точно бы склонился перед всеми Ками, а волосы его, белоснежные как снег, окрасились в бордовый — кровянистый. Танто этот, воткнутый прямо в брюхо, именно под тем углом, как он рассказывал когда-то, до сих пор отдавал чем-то магическим, словно чакра в ней и впрямь живая. Какаши было всего пять, но он понимал все — до мельчайших подробностей, что таились в уставших глазах отца. Какаши пять, но он уже умеет скрывать чакру и использовать две стихии. Его знаний вполне достаточно, чтобы прочесть запечатанный свиток с красной печатью, такой же, как и ручей крови возле ног отца. Тигр — обезьяна — тигр — птица Зеленоглазый огонь с иного мира погружает дом в страшную жару, хотя на дворе далекая осень. Голос извне приветствует его в свете игривых молний — у отца были такие же. — Чего желает смертное дитя? — клыкастая морда с рогами и языками пламени изо рта звучит извне, глубоко и далеко. — Óни, верните отца к жизни, — мальчик кажется уверенным, в глазах серых, похожих на пепел, читается что-то страшное, — И я отдам вам душу.Metsiku Sutemi
Взгляд, идущего насмерть.
Зеленое пламя расползается по дому, зарывается в душу, а волосы Они, точно языки огня, танцуют в безумном ритме сделки. Каждый подобный договор рождает нового демона. На утро он забывает про грозный рев молнии и ужасающие глаза. На утро он просыпается от запаха жаренной сайры — такую обычно отец ловит в соседнем озере чуть рассвет. Серый взгляд, теплый, как всегда чуть серьезный, на этот раз приветствовал без печали — привычной и обыденной. — Ото-сан, — Какаши смахивает с себя сонный туман, получается не сразу, ведь внутри бесконечное чувство тяжести, словно он прошлой ночью побывал на миссии ранга S. — Мусуко, ты сегодня поздно, — отвечает он чуть щурясь, точно ослеплен своей же улыбкой. А Какаши почти не помнит кровавых рек по полу, кажется, будто кошмар, вот только странное чувство в груди заставляет усомниться. — Не представляешь, что произошло, сын, — Хатаке раскладывает рыбу по тарелкам и трепетно расправляет рукава водолазки, чтобы блаженно сложить руки и поблагодарить Ками за еду. — Хокаге простил тебя? — мальчик практически задыхается, не слышит ничего, кроме стука собственного сердца. — Да, и я не хотел говорить тебе, но та миссия могла спровоцировать войну, а сегодня утром Каге объявили мир! Позор рассосался сам, завлекая с собой и печали Сакумо, в глазах которого, казалось бы впервые, загорелась жизнь. Мальчик не устаивает на месте и мчится в объятия отцу. — Теперь я могу полностью сосредоточиться на твоем обучении, — довольно говорит вдруг он, похлопывая сына по седой макушке. — Правда?! — Ты теперь генин, поэтому должен научиться многим вещам. В семье Хатаке наступает идиллия, по которой так соскучился Какаши. Не было больше той тревоги в безжизненном лице Сакумо, презренных ночей, подбитых колким чувством вины — все хорошо. И маленький Какаши живет так еще две недели, пока отец вдруг загадочно молча не отправляется в лес посреди ночи. Мужчина внезапно сморгнул былые радости жизни, а на лице отразилось ничто. Глаза его были преисполнены уверенной пустотой, отражающей темный лес.Metsuki Sutemi
Хатаке ступал сквозь любые преграды, будь то крик сына, или даже пропасть. Он шел глубже в лес, не оглядываясь назад, не слушая мольбы своего седовласого сердца с глазами, как у щенка. Мужчина откуда-то достает нить, забрасывает ту на прочную ветку дерева, и окончательно ломает в сыне все надежды. Счастье длилось недолго — две недели — когда Какаши понял, что судьбы не избежать. Две недели — цена его души.***
В глазу, а вернее в том, что от него осталось, горела невыносимая боль, разжигала пламенем его мозг. Шиноби не плачут, но новое око отчего-то слезится подобно водопаду. Он провалился как джонин, как друг, и сын, и напоминанием ему служила невыносимая тяжесть в груди, которая длилась вот уже восемь лет. Хатаке часто убеждал себя, что смысла жить ему нет, но черствая обида на судьбу выжигала изнутри. Душа, обреченная на сгорание, желала пламенной жизни — чтобы отомстить за отца. Голова кружится, а ноги почему-то подкашивает — он падает лицом о камень, такой же, что и раздавил Обито. Где-то здесь даже чувствуется запах его крови, возможно даже и внутренностей. Какаши смотрит ввысь — в принципе он сам виноват, что оказался здесь, с этой тяжестью в груди. Внутри сердца догорает фитилек, и оно вот-вот взорвется, он чувствует. Но после догорания приходит ничто, а сердцу не дает взорваться на тысячи осколков его прочная каменная оболочка, что обросла вокруг, когда отца не стало. Ему всего тринадцать, а чувствует себя глубоким старцем, думает, что вновь увидится с отцом, если Ками позволят его проданной душе хотя бы на секунду заглянуть к Сакумо. Так он и умрет, на своей первой миссии в качестве джонина. Печальный конец, думается ему, а затем мальчик блаженно прикрывает веки. На душе все также неспокойно и гадко, вот только теперь еще и дико жарко. Так выглядит смерть? — Чего глаза прикрыл, — в тумане слышится девичий голос, это не Рин, но кто же? Наваждение, думает он. — Да вставай уже, — голос звучит настойчивее, уже с нотками агрессии, — Разлегся. Какаши хочется открыть глаза, взглянуть, кто же мешает блаженной смерти, но сил почти нет. — Бака, вставай, ты не умрешь до назначенного срока, — девочка язвительно хмычет куда-то ему в ухо, отчего стало вдвойне жарко — захотелось снять маску. Хатаке раскрывает уставшие веки и видит перед собой до боли знакомую клыкастую морду с большим носом и языками пламени изо рта. Человек, или создание это, нависло ровно над ним, практически рогами уперевшись в его потный лоб. На лицо свисали шелковые волосы розового цвета, нелепо выступающие из-под рогов, и Какаши уставше взглянул в нечто, напоминающее глаза у этого óни. — Не умрешь ты, повторяю же, — голос издевательски хохочет, а затем ёкай отпрыгивает в сторону, когда Хатаке пытается встать. Умереть, к сожалению, не дали. — Ты демон? — догадывается Какаши, поправляющий воротник кофты на шее — было невыносимо жарко. — Ты и правда умный, — игриво отвечает óни, — Да, меня породил твой тогдашний договор. Присев поудобнее, насколько это было возможно в каменистой яме, мальчик облокотился об огромный холодный булыжник — остужает. В груди предательски заныло, и Какаши сварливо отхаркнул крови в маску. Демон не переставая наблюдал за действиями мальчика, раз за разом поворачивая голову как в игре. — Ты говоришь, я не умру, пока не настанет срок, — хрипит Хатаке, — Когда этот срок? — Ты действительно хочешь знать? — интересуется демон, и тянет буквы так блаженно, что Какаши окончательно убеждается — девочка. — Пожалуй, нет, — отвечает он, спустя минуту раздумий. Лохматые розовые волосы выпячивали из-под маски — а это именно маска, как понял мальчик — и будто бы парили, точно огненные языки. У Хатаке кружилась голова, как-то не особо хотелось думать о демонах и проданной душе. Хотелось прожить жизнь, отложенную ни то на завтра ни то на десятки лет вперед, в неизвестности, точно настоящий шиноби. Новый глаз зудел, горел, не давал покоя с этим багрово светлым зрением, прожигающим каждое движение — он прикрыл глаз, стало намного легче. Хотелось послать куда подальше демоницу, сказать, что этот обман несправедлив, и что она может подавиться его душой, но вскоре понял — бессмысленно. Проживая не самый лучший день, юный Хатаке начинает осознавать, что проклял себя сам же. А ужасную демоницу, со страшной маской на лице, звали почему-то чересчур прекрасно и мило — Сакура. И Какаши тогда и представить не мог, что знакомство это послужит его гибелью.***
Сакура всячески не давала умереть, постоянно обзывала самоубийцей, высовывая язык. На второй год их знакомства демоница решила снять маску, Какаши тогда решил, что именно в этот момент и настал его конец. Но Сакура решила просто позабавиться и стала докучать парню. Глаза у нее, не по демонически красивы, зелены как цветущее поле, зато огня в них — от него всегда жарко. Хатаке сразу понял, что внезапный жар всегда наступал из-за Сакуры, окажись она рядом — от óни всегда исходил этот адский согревающий огонь. В какой-то момент она решила, что не отстанет от парня до того самого срока, и потому преследовала остаток дней, не отходя ни на секунду. На пятый год знакомства, Какаши решил, что не в силах больше терпеть ее издевки и попытки продлить и без того унылую жизнь. — Не смотри так на меня, я же просто издеваюсь — работа у меня такая, — улыбается она, и на алых губах виднеется эта адская искринка, преследующая его вот уже сколько лет, — Сам же породил меня. Демон была облачена в громоздкое кимоно цвета переспелой клубники, с болотно зелеными узорами, и нелепо завязанным оби. Все в ее образе, даже прическа, кричали о неопрятности, что уж — девушка сама потешалась над всем аккуратным и чистым, точно ее природа горела в крови. — Иди осмотри местность в таком случае, малявка, — устало хрипит Какаши, скрываясь в кустах. Хатаке часто обзывался в ответ малявкой, потому как розовая макушка, в определенный момент, просто перестала доставать до его подбородка. — Я не малявка, формально я могу быть старше тебя, — хмыкает Сакура, и складывает руки на груди в излюбленном жесте «обиделась». Смотреть на нее иногда казалось просто мукой, а что ужаснее, понимал Хатаке — демон виден только ему одному. Порой удивлял тот факт, что под излюбленной страшной маской скрывалась весенняя красота, хотя такое лицо — точно создано не человеком. Какаши поражался каждый раз — узкий нос, широкие хитрые глаза и тонкие красные губы — такие черты заставляют человеческий взор сходить с ума. Ну точно чертовка. У Какаши глаз был только один, второй старался не раскрывать на это розоволосое наваждение, а потому считал себя неподвластным ее чарам. Такие демоны как она призваны губить, и он это знал, а потому старался не сближаться. Но это казалось невозможной задачей. Ведь Сакура всегда была рядом, фантомно преследуя его, и горячо обнимая по ночам. Кажется у него остались ожоги, а ведь парень ни разу не коснулся ее в ответ. Хотя так хотелось.***
Какаши уже тридцать, а Сакура подле него не постарела ни на день. Это удивляло его так, словно он забывал, что девушка рядом с ним — демон, пришедший по его душу. А в самой ней горел огонь, отличимый от других, то был не безжалостное, всепоглощающее пламя, а всего навсего женское сердце. У Сакуры волосы вплетены в странную заколку, она напоминала странный меч, а макияж у нее, подстать обычным людям — не самый яркий и броский. Порой и Сакура сама забывалась, когда ступала под ручку с Какаши по бесконечным улочкам Конохи — она не смертная, а манит ее в мужчине только его душа. По крайней мере так она и объясняла себе этот седовласый магнетизм со взглядом цвета облака, разглядывающим всю ее природу. Зимой товарищи часто смотрели на Хатаке с недоумением, хотя привыкли, что Копирующий Ниндзя не мерзнет на морозе. Какаши и сам забыл, что значит холод — куда там, если Сакура всегда горит рядом. — Девушка тебе нужна, — она выбрасывает слова в какую-то пустоту нескончаемых фонарей. — Хм? — мужчина ведет бровью, не понимая о чем она говорит. — Ну как же, всю жизнь в одиночестве проведешь? — Сакура подозрительно ухмыляется, всем весом опираясь на мужские колени. — Мне и одной дьяволицы хватает. И пускай она понимала, что вызван этот саркастический выпад его нежеланием заводить семью, ведь понимал, что дни его сочтены на неопределенный срок. Какаши проживал каждый день как последний, но как-то уныло и смиренно, точно готов умереть и исчезнуть хоть сейчас. Сакуре, почему-то, в нем это не нравилось. — А что, если я скажу, что ты проживешь еще сто лет? — демоница воркует вокруг него, пытается вовлечь в адский танец. — То я сто лет проведу в одиночестве. — Бака, какой же ты скучный.***
Его мысли для нее непостижимы, она поняла это с прискорбием. Его желания — загадка. Какаши всего тридцать два, а ей кажется, что он глубокий старец. Неужели люди так быстро стареют? Сакура воспринимала эту людскую жизнь как игру, пока глубокая душа одинокого человека не заставила ее погрустнеть. У нее скрипит сердце, которого быть не должно — долг зовет. Конец осени встречал унылым листопадом и густыми облаками. Какаши дождался ночи, и зачем-то отправился глубоко в лес. Сакура немо умоляла его сойти с тропы, вернуться в дом, взяться за книжку. Деревья в лесу высокие, они почти до луны, что светит ярко, пробиваясь сквозь тучи. В лесу пахло хвоей и печалью, так только от Хатаке пахнет, понимает она. Мужчина зачем-то останавливается, смотрит в зеленые горящие глаза. Сакуре кажется, что она слышит его сердце — оно вот-вот взорвется. Его глаза не были влюблены в нее, она видела — они ясно видели все ее пороки. Но сердце его, вот-вот готовое разорваться, не замечало всей вины и адского огня — оно поспорило с глазами. В глазах Какаши не было любви, но взгляд его кричал о сердце.Metsuki Sutemi
Мужчина обжигает пальцы, касается прекрасного неземного лица, обжигает губы и душу — уста óни на вкус как вишня. Девичьи руки с энтузиазмом перехватывают его инициативу и впиваются в кожу, по спине идут красные линии страсти, с тех капает кровь. Сакура — огонь, именно так он и считает, когда чувствует, что тело под ней начинает таить. Расплавляясь в пламени весенней демоницы, мужчина слышит шорох изнутри. Так звучит его душа, она покидает его, и вместе с этим становится так легко. Чувство, тянущее вниз его грудь долгие годы, наконец проходит, а Какаши впервые считает себя живым. Смазанные поцелуи, горячие вздохи и толчки — ритм уходящей жизни. Внутри у Сакуры тоже огонь, вот только он не боится сгореть заживо, а потому входит с неистовством и блаженством. В животе все крутит, а в сердце наконец ощущается пустота. Манящая, уводящая прочь от всего. Сакура высасывает из него жизнь, но обещает, что найдет его там, клянется позаботиться, ведь это — ее работа.Metsuki Sutemi
Взгляд идущего насмерть
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!