Shini yuku otoko no egao

Какаши — самый настоящий идиот. И об этом знали все, включая его самого. Только ему судьба преподносила не самые приятные сюрпризы, и только он мог под конец света жизни понять ее стоимость, понять, что влюбился как дурак — бесполезно и глупо. Он отхаркивает наивное желание, смотрит на окровавленную ладонь и понимает, что большую часть жизни просто закутал себя в мрачные облака. У совсем еще юного Хатаке не было представления о ценности жизни, она — разменная монета в мире шиноби, а он, как считал сам, часть кровавой валюты. Жизнь, одна, две — ничего не имело смысла, если дело касалось важных миссий. Не этому его учил отец, но этим он жил половину жизни. И вот сейчас вдруг понял — все ценно, если не смотреть на мир мрачным взглядом. Охваченный тоской, он разглядывает ладонь, что будто бы онемела, а сам он смотрит на все с иного ракурса. Под грудью что-то заколотило, да с такой силой, что можно было пробить кости. Какаши слабо хмыкает, утыкаясь взглядом в поблескивающую пустоту.       — Боги, Хатаке, где ты это подцепил?! — недоумевает Пятая, всматривающаяся в злосчастные бумажки с анализами.       — Скорее всего в стране Болот, — смиренно и спокойно отвечает он, — Все плохо?       — Все хуже. Из-за этой заразы у тебя нарушится циркуляция чакры, так что старайся не использовать сложные техники, у тебя сейчас будет очень сильная нагрузка на сердце и тенкецу. В голове он почему-то представляет осенние пустоши, в них витают золотистые листья, пахнущие угасающим лесом. Запах этот отчего-то родной и далекий — ему следует посетить страну Травы напоследок.       — Хах… А ведь я хотела сделать тебя Шестым, — грустно хмыкает Сенджу, на чьих губах уже играла стекающая слезинка.       — Ну, по крайней мере я умру не старой девственницей за бутылкой сакэ. Хатаке спешно складывает печати и исчезает в белой дымке, прежде чем яростные кулаки достигают его костей.

***

Сакура вымученно переписывала историю болезней, вновь и вновь перепроверяя важные факторы, которые уже плавали в глазах. Харуно устало складывает бумаги и берется за ручку, чтобы снова переписать неверный документ — почерк у нее размашистый, хорошо читаемый, а потому и ошибки сразу видно. За окном стояла серая осень, предвещающая скорые морозы. Девушка вовлечено заглядывает на пустые улочки, те обычно украшали не опавшие листья, а непослушные чунины, достающие своих сенсеев. Харуно протяжно вздыхает, когда-то и она разделяла детские забавы вместе с командой. Та, правда, была крайне намешанной и странной. Особенно странным она всегда считала учителя, что отпускал не самые приятные шутки — войну прошли, а человек так и не научился нормально шутить. Неожиданно в кабинете запахло дымом, а вокруг стола поднялся ветер. В вихре ее переписанных документов возникает клуб дыма, а в центре него образуется силуэт мужчины. Не сюда он хотел переместиться, но видимо недуг лучше знает, чего он желает.       — Йо, — машет рукой он, присаживаясь на корточки, чтобы его глаза были на одном уровне с зелеными, чуть разгневанными.       — Сенсей, вы стоите, прямо, на моих бумагах, — выдыхает каждое слово девушка, на чьих щеках уже образовался нехилый румянец, — Что вы здесь делаете?       — Прячусь от Пятой, опять пристала со своими прививками, — филигранно врет он, и слезает со стола.       — Прививка это очень важно Какаши-сенсей, нельзя злоупотреблять здоровьем, — вертит пальчиком прямо у его носа она.       — Сакура-а, оставь эти лекции, это все просто чрезмерная перестраховка для документации.       — Семь процентов умерших от хвори могут с вами поспорить, — девушка складывает руки на груди и раздраженно закатывает глаза.       — Нет. Не могут. Лицо у Харуно меняется в одну секунду, а глаза округляются до небывалых размеров — она давится воздухом и спешно прикрывает рот ладошкой. Сакура давит смешок в неестественной форме, пытаясь удержать как можно больше воздуха в легких. Хатаке же вальяжно облокотился о края ее подоконника и влюбленно взглянул в осень. Сакура никогда не признается самой себе, что идиотские шуточки сенсея — не так уж и плохи.       — Кхм, а разве вы не должны готовиться к своему повышению? — откашливается девушка.       — Мы… решили отсрочить этот момент.       — Ну тогда… Харуно не успевает договорить, как мужчина оказывается прямо перед носом, и внимательно заглядывает ей в глаза. Если же минутой ранее ее захватывал румняц злобы, то сейчас это было чистой воды девичье смущение. Какаши не моргает, а в глазах его, вечно уставших и серых, играли искринки — он смеялся над ней? Мужчина довольно хмыкает что-то себе под нос и ярко улыбается под маской. От его теплого дыхания у Сакуры, почему-то, кровь стынет в жилах.       — «Ну тогда» почему бы нам не поспарринговаться, как в старые добрые времена?       — С-с чего вдруг, Какаши-сенсей? Видите же, я работаю, — растерянно отвечает она, стараясь хоть как-то увеличить дистанцию между их лицами, — Наруто ничем не занят, его кошмарьте.       — Ма~а, он стал слишком предсказуем, да и обезоружить его легко теперь, — Хатаке довольно представляет, как хватает парня за неустойчивый протез и тянет вниз, — Есть у меня одна техника, перед которой ни он ни ты не устоите. В глазах что-то хищно сверкнуло, и Сакуру вдруг обдало неслыханным любопытством.       — Два смертоносных пальчика в поп…       — Какаши-сенсей. Вам пора идти.

***

Копирующий ниндзя чудом выпрашивает у Тсунаде миссию, блаженно собирая в команду своих учеников. Наруто такой энтузиазм не показался подозрительным, Сакура же — просто не знала, что нашло на сенсея. Пятая выделяет им несложную, но довольно протяжную миссию — домой они вернутся только через два месяца. Предварительно убедившись, что команда пребывает в отличном настроении, Хатаке выпячивает наружу весь сарказм, скопившийся за долгие годы, отчего-то хотелось высказаться. Девушка равнодушно поднимает взгляд на небо — облака неслись вместе с ними, перебегая границы страны Огня. Еще пара километров, и они достигнут Травы — Какаши сказал, что сейчас сказочный сезон опавших листьев. Харуно не верила, что огонь в глазах сенсея вызван одним лишь предвкушением от посещения соседней страны.       — Сакура-чан какая-то хмурая, — нарочито огорченно выдает Хатаке.       — Сакура-чан хотела поработать в больнице, а не телепать на два месяца на задание для генина, — пренебрежительно отвечает она, почти не смотря на сенсея в ответ. Хотя взгляд его был прожигающий, и она точно знала, что ему что-то нужно.       — Сенсей просто хотел сопровождение, — влезает Наруто, — Я слышал, сейчас в деревне Ростка проходит осенний фестиваль. Какаши обреченно вздыхает, понимая, что его поймали с поличным. Харуно возмущенно сверлит его взглядом, в зрачках у нее застывает огонь, а на лице закипает вулкан.       — Ну конечно же, — взмахивает рукой она, — Ты то понятно, идиот, а Вы, Какаши-сенсей, что Вам не сидится на месте?       — Сакура-чан, ты разбиваешь мне сердце, вот умру я, будешь жалеть об этом, — театрально касается сердца мужчина — под руками уже вовсю стучало отчаяние, что пробивалось острой болью во всем теле.       — С чего это вам умирать, — недоумевает Узумаки.       — Ну, я долго думал, — серьезно отвечает мужчина, складывая пальцы у подбородка, — И решил убить себя под покровом ночи, потому что Сакура отвергает меня. Знаете, яблочко от яблони…       — Ками, сенсей, да что вы такое говорите! — Харуно в упор подходит к нему и замахивается на седую макушку, ей кажется, что источник проблем, именно в этой голове.       — Шучу-шучу… Деревня ростка и в самом деле приветствует золотыми листьями, витающими повсюду — кажется, здесь живет осень. Какаши дышит полной грудью, почти забывает про нескончаемые боли в сердце, и наслаждается видом. Деревья простирались вдоль золотистой дороги, словно бы освещая путь в поселение, набитое карнавальными украшениями. Хатаке обреченно смотрит на Сакуру — от девушки веяло негативом, хотелось рассмешить ее напоследок, хотелось обагрить девичье личико румянцем. Уже при входе в деревню, куноичи хмуро отворачивает голову и ступает по улочкам прочь, вынуждая Хатаке загореться страшным пламенем. Мужчина зазывающе шепчет ученику и хватает того за воротник куртки.       — Наруто, а ты знал, что в деревне Ростка имеется самая большая коллекция глиняных жаб, — прищуривается мужчина, уже переходя на громкий шепот, — Я же знаю, как они тебе нравятся.       — Ну, знаете ли, были б деньги, я может…       — Аукцион будет длиться всю ночь, — Хатаке всучивает в руки парня массивный тяжелый кошелек, набитый крупными купюрами. Джинчуурики, явно довольный такой необыкновенной щедростью сенсея — впервые за долгие годы — благоверно мчится в сторону выставки, местонахождение которой до сих пор оставалось загадкой. Солнце уже село, а потому, задача Узумаки — успеть. А задача Какаши сейчас — догнать Сакуру. Мужчина слушает неугомонное сердце и судорожно разглядывает всевозможные ларечки на улице. В глазах уже плыло, а бесконечные оранжевые краски впивались в душу и разум — чем же он все-таки болеет? Шиноби пробегает по крышам домов, в отчаянных поисках розоволосой ученицы, от которой за версту несло обидой. Какаши — идиот, и он это знает, но разве он не имеет права заручиться всежеланным чувством перед смертью? Само слово это вызывало у него смешанные мысли, иногда не верилось, что некогда ожидаемая костлявая участь с косой наконец примет его в свои объятия, а с другой стороны он только понял — хочет жить. Вот только это его «жить», почему-то, имело запах вишни с корицей, разговаривало с манерной раздражительностью, и внимательно разглядывало сейчас прилавок с цветами. Какаши слабо улыбается, как дурак, а сердце, что предательски стучит последний ритм, подставляет в ненужный момент, и мужчина падает у ног Харуно.

Shini yuku otoko no egao

死にゆく男の笑顔

Улыбка умирающего

Сакура свысока смотрит на свалившегося как снег на голову сенсея, рубит взглядом канат между самообладанием и разумом.       — Вы что, набраться уже успели? — хмыкает она, наблюдая за тем, как встает с земли мужчина.       — Ты жестока, Сакура-чан, — складывает брови Хатаке — обычно жалобное лицо срабатывало на душе еще юной куноичи. Сейчас не срабатывает. Поэтому он неловко прочесывает взглядом лавку, у которой едва ли не разбился. Цветочная лавка — значит Харуно грезит о букетике, верно?       — Конбанва! — начинает он, — Можно собрать букет из этих цветов? Сакура задыхается в собственном румянце, отводит взгляд, и выжидающе стоит рядом — ей кажется, что мир вокруг приобрел новые краски. Неуклюжий сенсей подле, почему-то, вызывал самые теплые эмоции, что хотелось скрыть за циничной личиной. Настойчивый голос в розовой голове Харуно нашептывал, повторяя раз за разом «не обижай его, вон как старается и мнется из-за тебя». Она отвечает голосу, что попробует, а затем довольно и воодушевлено принимает в руки букет из красных азалий. Глаз у нее, неряшливо задергался, а улыбка сменилась грозным оскалом.       — Аз-залия? — переспрашивает она.       — Мне показалось, что… э… этот цветок похож на тебя, — мнется Хатаке, потирая волосы на затылке. Девушка с силой сжимает букет в руках и пихает в больную грудь Какаши — мужчина боязно пригибается, в надежде не получить по голове. На мгновенье в глазах загорается яркий образ Пятой, не в самом добром ее состоянии, а потому мужчина роняет удар сердца. Он уже умирает? Куноичи яростно топает в сторону, что-то про себя боромоча и проклиная учителя, до которого лишь спустя минуту стояния столбом доходит, что Сакура, как лучшая подружка главного флориста Конохагакуре, знает язык цветов.       — Что означает азалия? — суматошно спрашивает он у пожилого мужчины за прилавком.       — Ну как же, молодой человек, похоть и горячую ночь, — мило улыбается он, — Разве вы не хотели?..

***

Вечер превращается в сказочную ночь, разукрашенную фонарями и тыквами — Какаши хочется в полной мере насладиться последним праздником, но розовый барьер в сердце не позволяет ему. Девушку, что беспощадно терзает его разум эти дни, он вновь находит на заполненной улочке, на этот раз она, к его счастью, разглядывала не цветы, а сладости. Решив немного подождать и не накосячить на этот раз, мужчина скрытно ступает по пятам. Оставаясь в тени, он шагает по протоптанной куноичи дорожке и выходит куда-то на поляну. Здесь людей было меньше, но оттого не менее красиво — деревенские огни освещали почти всю территорию вокруг поселения. Вид и впрямь необычный, понимает Хатаке, а затем завораженно наблюдает за девушкой — она уже вальяжно устроилась возле золотистого дерева и выжидающе рассматривала десерт в руке.       — Я вас вижу, выходите, — негромко говорит она, и чуть горделиво смотрит на учителя, — Долго будете за мной следить? Садитесь, возьмите.       — Я не ем сладкое, — виновато выдает он.       — Я знаю, это с бобами, — Сакура протягивает мужчине замысловатый пирожок в форме тыквы — еще теплый. Харуно облокачивается о мощный ствол дерева и вдумчиво наводит взгляд в небо, на том загорались тысячи звезд, что накрывали планету будто бы одеялом. Когда-то давно, она еще была неопытным генином, Какаши рассказал ей, что в небе остаются их воспоминания, они складываются в созвездия. Куноичи затаила дыхание, находиться рядом с ним, по прежнему, было чем-то таким… далеким и странным, с примесью неловкости. Но неловкость эта, была отчасти приятной — у нее снова расцвел румянец.       — О чем ты думаешь? — вдруг спрашивает он, и Харуно впервые поворачивается к нему — Какаши уже лежал на траве, схватившись одной рукой за сердце.       — О нас, — краснеет она, — Ну… точнее о нашей команде, о том… как мы однажды провели ночь под такими же звездами, — она знает, что звучит сейчас, точно влюбленная дурочка, но ему хочется выдать всю правду, пускай та и казалась нелепой, — А о чем думаете Вы?       — Думаю о том, как бы вспороть себе живот от неловкости, — серьезно выдает он, чем вызывает очередной выдох куноичи, — Я серьезно, я не знал, что значит азалия, прости. Хочешь… ахах… самолично убей меня, а затем разбери на органы.       — Боги, Какаши-сенсей, к чему такие частые разговоры о смерти, — цокает девушка, — Вы много драматизируете.       — Ну, по правде, я просто хотел побольше времени провести со своими учениками… с тобой, — мнется мужчина, заглатывая слова.       — Прошу, ни слова о смерти, — вымученно вздыхает Харуно, не знающая, куда еще перевести этот ужасный разговор, — Лучше, скажите, что вы видите в звездах. Помните? Вы говорили там воспоминания. Я, например, вижу миску лапши.       — Вижу женскую округлую талию… Харуно не выдерживает и сжимает кулак чакры до одури в глазах, еще секунда, и она и в самом деле убьет его. Оставшийся месяц Какаши проживает как во сне, будто бы проживая свои потаенные страхи асоциального человека. Харуно почти не разговаривает с ним, отдавая предпочтение другому сокоманднику. В сердце в Какаши острые лезвия куная, они режут его напополам и бросают в пропасть одиночества. По крайней мере, думает он, получилось разделить последние мгновения с близкими. Тсунаде говорила, что его сердце не выдержит давления ожившего вдруг мира с первым снегом, остановится, когда белоснежные хлопья беспощадно накроют деревню. Снег выпадает, но Какаши, почему-то, до сих пор чувствует ноющую боль в сердце, что так и не останавливается. Хатаке спешит к Сакуре — ему думается, что это наступит вот-вот, а душа отчаянно рвется к куноичи. Он врывается в госпиталь, ищет в ее доме, по деревне — девушки нигде нет, а сам он чувствует, что начинает задыхаться. Мужчина хватает ртом воздух, цепляясь за ледяные крупинки уходящей жизни, представляет перед собой весну с зелеными тоскующими глазами. Белые хлопья падают ему на голову, рассаживаясь на седых волосах, как на ветках одиноких деревьев — Какаши вдруг стало холодно. Сердце стучит отчаяннее, а перед собой мужчина вдруг замечает ее. Взгляд у нее более глубокий, наполненный горячими слезами, живой, грустный. Девушка слегка подрагивает от всхлипов, задыхается в слезах, а красное лицо скрывает в мужском плече. Обнять ее — лучшее, что могло произойти с ним за всю жизнь.       — Тсунаде-сама рассказала мне, — похныкивает она, — Что В-вы… Вы… почему не рассказали мне? Какаши чувствует, как вмиг становится теплее, пытается понять, это сердце разогналось до космической скорости и разогревает его изнутри, или это Харуно сломала в нем многолетние баррикады.       — Прости… я просто хотел побыть с тобой напоследок. Харуно крепче прижимает к себе мужчину, почти до хруста костей.       — Я Вам нравлюсь? — вдруг спрашивает она, так тихо, что он почти не слышит.       — Да… очень нравишься.       — Хорошо, тогда инаугурация через неделю, — серьезно произносит она и распускает крепкие объятия. Весенний взгляд вдруг заливается пьяным янтарем, а голос у девушки грубеет, моментально превращаясь в старую угрозу.       — Ч-что? — Какаши опешивает и пятится назад, дрожащими руками хватаясь за сердце под жилетом. Из-за угла соседнего здания вдруг выходит краснющая Харуно с бесконечно яркой улыбкой на лице, отчего ему самому становится плохо.       — П-пятая-сама… разве же так можно… — теряется Хатаке и оглядывается по сторонам, ему кажется, что он вот-вот свалится наземь. Женщина заливается громким смехом, а стекающий по щеке ручей слез не прекращался.       — Готовь свою седую задницу к креслу Хокаге. Не умираешь ты, плакса драматичная. Просто ты больно тухленький ходил последнее время, ну я и решила тебя перед должностью немного порадовать — отдохнул заодно! Хатаке потрясено смотрит то на нее, то на Сакуру, что не унимала улыбки все это время.       — Я чуть было не наложил на себя руки, Пятая-сама, — несколько обижено выдает Какаши.       — Весь в отца, — улыбается Сенджу, горделиво направляясь в сторону резиденции, — С того света достали бы, не сомневайся. Тсунаде уходит, а чувство приближаемой к нему смерти так и остается рядом, словно бы стоит под ручку. Какаши чувствует себя преданным, но еще больше — живым.       — Я Вам очень нравлюсь, да? — сзади подкрадывается Харуно, настоящая на этот раз, как убеждается мужчина. В короткий промежуток времени, между тем, как сменяется холодная пустошь и мерзлота, девушка стягивает с него тканевую маску, а Какаши успевает осознать то, что сердце его, больное от неизвестного ранее чувства, болело и терзалось только из-за Сакуры.