Okuri-inu

В свете зеленых огней разукрашивались каменные улочки деревни. Легкий ветерок ласкал ленточки фурин, вынуждая те воспевать свои звонкие песни. Где-то послышались свисты фейерверков — это начался праздник спасенного. По мере приближения к поместью, стали слышаться громкие ритмичные удары барабанов и мелодии сямисэна. Крыши домов были украшены цветными фонарями и хрустальными фигурками — в частности зеленые цвета преобладали в традиционных элементах. Девушка нетерпеливо шла впереди родителей, приподнимая длинный шлейф своей мятной юкаты. Возле поместья уже ждали праздничные факелы и танцоры — на этот раз попался очень щедрый спасенный. Игривые глазенки уже выискивают светлые локоны среди зеленой толпы и бегут за ней. Девушки трепетно переглядываются и уходят в гущу праздника.       — Неужели Хьюга сбились с пути на этот раз? — хихикает в ладошку она.       — Забавно звучит, не правда ли? Они и так считают себя благословленными богами, а тут еще и это. Сакура сомнительно оглядела праздничные украшения большого дома, прошлась глазами по всем гостям, и не увидела хозяина вечера. Вдруг послышался гонг, это самураи привлекли всеобщее внимание для тишины. Заглохли барабаны и флейты, а вышедший из главного дома белоглазый мужчина с каштановыми волосами одобрительно поприветствовал гостей. Это был Хиаши Хьюга — самый честолюбивый человек Конохагакуре, и поэтому подобный праздник к фанфарам и музыкой — самое обычное дело для клана. Ино много рассказывала о нем, то была персона властная и все подозревающая, из-за чего благодарный вечер в честь Окури-ину кажется до боли странным. Хотя не было ничего ужасного в том, чтобы благодарить великодушного духа. Коноха — самая благословенная из деревень, ее защищает великий дух Оками, провожающий потерянных путников до дома, оберегающий тех от опасностей. Многие в поселении верили, что каждый спасенный Оками — одаренный несметным счастьем и удачей, и потому великой традицией в деревне стали благодарные вечера. Спасенные путники, каждый в силу своих возможностей, угощали людей и устраивали праздник в зеленом цвете — цвете, любимом их духом-защитником. Коноху окружал густой нефритовый лес — в нем несложно заблудиться, но он служил верным щитом для деревни, а потому у них никогда не было врагов. Красивая сказка сложилась за сотни лет, кто-то перестал верить в мифическое существо, а кто-то благодарно отдавал дань уважения божественному волку. Сакура, по большей части, относила себя к числу первых, называя величавое создание легендой. Однако же даже ее скептицизм иногда скакал от от лесной чащи до самого сознания — казалось, что в лесу и вправду жил кто-то, приглядывающий за ними. Родители — благоверные Харуно — отчего-то относились к сказочному волку как к жестокому божеству, они были уверены, что любое деяние требовало платы. Они утверждали, что есть в деревне человек, напрямую служащий Окури-ину — он отбирал в деревне самых прекрасных девушек, и подносил волку. В это Сакура тоже не верила, но в Листе и впрямь пропадали иногда девушки. Бред. Просто бред.       — Что побудило неверующую Харуно придти на праздник? — подначивает Ино, усаживаясь на удобное кресло и поправляя шикарнейшую юкату.       — Стало интересно поглазеть на Хьюговский размах, — ярко улыбается Сакура, на чьем светлом личике отыгрывается игривость, — К тому же, я не всех тут знаю. Зеленые глаза, единственные, горящие среди множественной толпы скучающих бледных лиц, замечают вдали седую макушку. Беловолосый мужчина разделял компанию с другими Хьюга, те, словно бы, сверлили белоснежным жутким взглядом его натуру. Мужчина казался выше остальных, а его сокрытое от мира лицо под маской излучало загадку. На зеленом хаори были вышиты неизвестные ей символы и иероглифы, должно быть, думает Сакура, очень важная персона. Девушка незаметно указывает на него подбородком, якобы отыгрывая непонимание.       — Кто он?       — Хм? — прищуривается Ино, — Хатаке, его называют Господином Оками.       — Господин Оками? Почему его так называют? — Харуно не верит ушам, когда девичий голос называет странное имя, подстать всему его загадочному образу.       — Потому что с давних времен моему клану принадлежит волчий лес, и все его звери под моей охраной. Мужчина появляется неожиданно, мистически сверля своим серым взглядом девушек. Харуно замирает на месте, от неожиданности в сердце бьет гонг, подобный тому, что стоит во внутреннем дворе дома. Сакура могла бы поклясться, что видела, как названный Господин Оками стоят в десяти метрах от нее, и разговаривал с другими мужчинами. Как он ее услышал?       — Здравствуйте, Какаши-сан, — склоняет голову Яманака, — Вы напугали нас.       — Не представите меня своей подруге? — бархатистый голос разъедает Харуно изнутри, она млеет от каждого сказанного им слова и заглядывает в этот серый взгляд. Он был неизвестным, и до боли знакомым, привлекающим и отталкивающим.       — Конечно, это — Сакура-чан, дочь семьи Харуно, — приветливо отвечает Ино.       — Приятно познакомиться, Сакура-чан, — Хатаке склоняет голову в ответ, чуть нагинается, и снова смотрит в душу.       — И мне, Господин. Сакура с понимающим блеском в глазах застывает, глотает ртом воздух, но старается выдержать достойный образ леди. Мужчина издает довольный вздох и и странно прищуривается — только сейчас Харуно заметила на левом глазу, что был закрыт, продолговатый шрам, уходящий глубоко под маску. Как он потерял глаз, в бою? У нее разыгрывается воображение, ей хочется расспросить необычного мужчину обо всем на свете. Сакура не была влюбчивой девочкой, по крайней мере не считала себя такой, полностью уверенная в том, что надолго останется одна. Но отчего-то скучающий мужской серый взгляд заколотил в сердце доски, те напрочь вбились куда-то глубже. Харуно отпирает душу, ей хочется впустить зеленую прохладу внутрь, чтобы посмотреть, что же будет. Сквозь густой туман вдумчивости пробивается родной голос, он забирает ее с собой и ограждает от леса.       — Сакура, нам уже пора, — торопливо поглаживает ее плечо мать, одетая в такое же глубоко мятное кимоно с узорами, — Простите нас, Господин.       — Но мы только пришли, я даже не успела познакомиться с Господином Оками, — Сакура бросает светлый взгляд на хищную пропасть. Он не сводил с нее глаз.       — Мебуки-сан, у вас просто прелестная дочь, — говорит он вдруг как-то тихо, вкрадчиво проникая в сознание. Быть может, все это гипноз?       — Прошу… она самое дорогое, что у нас есть, — женщина отвечает с явной тяжестью в груди, а ком, застывший в горле, резал не только старшую Харуно, но и Сакуру. Девушка никогда не видела мать такой — обезвдиженной от страха, с бегающим взглядом. Казалось, женщина старалась смотреть куда угодно, но только не на молодого мужчину с седыми волосами. Хватка на плече Сакуры усиливается, и ей хочется что-либо сказать, пока вдруг женщина не вздыхает. Какаши исчезает с поля зрения, вновь проваливаясь в неизвестность, где девушка и нашла его.       — Идем домой. Оставшийся день проходит в тишине, Мебуки что-то тревожно рассказывает супругу, и тот принимает эстафету мрачного молчания. Сакура не понимает, что нашло на родителей, не понимает и в чем провинилась этим вечером — возможно вся проблема в излишней паранойе, думает она. Девушка стягивает с себя нарядную юкату цвета ее собственных глаз, с нелепо ярким розовым оби, что тяжким грузом валится на пол. Сакура выглядывает в окно — улица все также разукрашена лесным цветом, она пела, а почти что полная луна на небе застенчиво освещала дороги. Харуно окутывает сном, желанным и глубоким, он уносит ее в неизведанные вечно зеленые дали, где растут высокие деревья. В этом сне ее провожают волки, они точно знают, куда ей нужно идти. Замереть в крепком сне заставляют темные глаза, заглядывавшие в душу — они надавливали на нее и опускали ближе к земле. Сакура всегда считала себя потерянной на дороге жизни, и единственным ее страстным желанием было выбраться на берег страстного моря. Она никогда не видела океана, что так отчаянно плескался в одиноком сердце.

***

Утро начинается суматошно, Сакуру преследовали ночные мысли, которым она не могла дать объяснения — странное чувство накрыло ее будто одеялом. Девушка чувствует себя не выспавшейся и невероятно потерянной. На часах полдень — неужели она так долго проспала? Снаружи дома слышится какой-то шум — это родители привычно спорят с садовником, понимает Сакура, и выходит в гостиную. На татами сидела взволнованная мать, пока отец что-то бухтел во внутреннем дворе, отыгрываясь на голых ветках сакуры. На бледном лице Мебуки горела тревога, еще хуже чем вчера.       — Ока-сан, что такое? — девушка хватается за материнские плечи, прощупывает в тех наличие жизни, — Ока-сан?       — Мы выдаем тебя замуж… Голос у матери сиплый, слабый, точно она долгое время болела, не вставая с постели. А Сакура меж тем пропускает удар сердца, чувствует, как подрагивают ноги, словно те вот-вот ее не выдержат. Зеленые глаза мечутся по дому — он у них был небольшим, но чрезмерно уютным, таящим в себе многолетние воспоминания. Кажется еще недавно маленькая Харуно совершила первые шажки, впервые опробовавшая тяною — перед глазами мелькает вся жизнь.       — Что… з-за кого?       — Сакура, — зовет вдруг отец. Мужчина, гордо носивший фамилию Харуно, непринадлежащей к числу кланов, ведь их семья — всего лишь семья, строго зазывает к себе. В голосе у Кизаши такая же слабость, скрытая за маской уверенности. Девушка неспешно ступает по теплым полам к их небольшому садику — самому прекрасному во всей Конохе. Родители всегда говорили, что желают дочери лучшего, а потому хотят, чтобы Сакура вошла в сильный клан, навсегда объединив их семью к традиционным домам. Неужели все дело было в этом?       — Ото-сан, папа… что происходит?       — Этим утром к нам пришел Господин Оками… и потребовал твоей руки. На щеках Харуно расцветает румянец, разгоряченное чувство граничит с безумием внутри сердца — что же происходит?       — Хатаке-сан? — на всякий случай уточняет она, не верящая своим ушам. Отчего-то будоражила сама мысль, что невзрачные зеленые глаза, оттенка ранней весны, могли влюбить.       — Сакура, нам надо поговорить, — обеспокоено говорит мужчина. Трепет в глазах дочери пугал больше всего. Мужчина усаживается на деревянную энгаву, набирает в легкие побольше осеннего воздуха, слышит, как журчит вдалеке ручеек — становится спокойнее.       — Двадцать лет назад, когда я перевозил товар между деревнями, меня поглотила лесная чаща, — тяжело вздыхает он, хватая девичью руку покрепче, — Я тогда был похож на тебя, тоже не верил сказки и деревенские мифы. Мне казалось, что это всего лишь лес — нечего бояться. Но, чем дольше я находился в этом страшном зеленом лабиринте, тем лучше осознавал, что схожу с ума — густые деревья пробивали небо, не было видно ни луны, ни солнца. Среди бесконечной зелени слышались страшные крики, вой, свисты… я не знаю сколько провел там времени. В какой-то момент мне показалось, что это Ками наказывают меня за святотатство, за неуважение Окури-ину. И именно в тот момент появился он. Девушка слушает с замиранием сердца, точно представляя все сказанные события, точно лесная глубина захватывает и ее.       — Я подумал, что он убьет меня. Вот сейчас. Но громадный прекрасный волк только молча подошел ко мне, заглянул мне в душу, и стал принюхиваться, будто бы искал, за что гадкое и темное уцепиться во мне. Страх поглотил меня, и я, не зная что делать, достал кинжал. Ошибка мне обошлась дорого, дороже, чем потерянный глаз у зверя. Оками не произнес ни слова, ни даже не прорычал, он просто смотрел на меня. Я молил его простить меня, клялся в верности своей веры, за что он отвел меня к выходу. Точно сошел с ума — подумал я тогда, увидев врата деревни. Окури-ину остановил меня у входа и заговорил. Голос у него был неземной, какой-то глубокий и раздающийся со всех сторон, — Кизаши прерывисто вздохнул, — Он сказал, что когда придет время, он заберет у моей семьи самое дорогое, иначе обрушит свой гнев на деревню… Вот уже сотни лет он проводит через леса людей, охраняет нас, а я ранил его… Харуно схватился руками за голову, жалобно воскликнув в воздух.       — Папа…       — Послушай, Сакура, я был молод и глуп. Сразу после этого я совершил и другую оплошность — сообщил все Хьюга. Все знают, они не терпят, когда кто-то претендует на власть, а тот факт, что леса принадлежат Оками… я рассказал им, что волка можно ранить, что самолично вырезал глаз зверю, на что Хиаши отреагировал очень странно. То время я боялся даже выйти из дома, пока не родилась ты. Мы с твоей матерью поняли, что должны сделать все, чтобы защитить тебя, поняли, что даже великую сказку можно ранить.       — Но ты говоришь, что Хиаши Хьюга не воспринимает власти Оками, почему тогда он устраивает благодарный пир? — недоумевает Сакура.       — Никто не знает, что это значит. Хьюга готовят какой-то переворот, а это не тайна, Хиаши возможно хочет напасть на Окури-ину, чтобы навсегда подчинить себе лес. Поэтому он недолюбливает Хатаке, которому принадлежит волчья чаща, говорят, что он служит Окури-ину. За десять лет до того, как я угодил в этот треклятый лес, Хатаке женился на дочери Йоды Нохара. Ходили слухи, что Какаши не подчинился великому зверю, и не стал отдавать невесту в его лапы. С тех пор Нохара никто не видел… Сакура сводит брови в непонимании — тридцать лет назад? Сколько же было лет Хатаке-сану, что выглядел не старше тридцати? Она будет его не первой женой? В голове метались мысли, спутывались в единый клубок из узлов и ниток, а Сакуре, кажется, стало труднее дышать. Рассказ отца гремит в душе, он похож на ураган среди ясного дня, похож на глубокий океан, что она отчаянно хотела увидеть. Девушка понимала, что родители не посмеют противостоять Окури-ину, а потому готовится гордо принять свою судьбу. Она ведь все выдержит, не так ли?

***

Стояла поздняя осень, когда прошла свадебная церемония, разукрашенная забвенными лентами и колокольчиками. Сакура лишь помнит, как надела прекрасного кроя кимоно сиромуку, с которого просто не сводил глаз новоиспеченный муж. В розовых волосах была вплетена фамильная заколка, на той были выгравированы чудесной красоты цветы весны — на это тоже обратил внимание ее муж. Сакура крепко держалась за белоснежный веер, символизирующий чистоту и благоверность ее души, старалась отвлечься от всех насущных мыслей. Но глаза мужа — глаза Господина Оками — смотрели на нее пристально, глубоко, они слышали все ее мысли, они читали ее разум как книгу. Они вошли в новый для девушки дом, громадный, заполненный одиноким простором и фарфором. Все окна выходили на сказочной красоты и угрозы лес, оттуда были слышны песни Ками и светлячков. Бывшая Харуно с нескрываемым любопытством разглядывает простирающуюся вдоль нефритовой чащи дорожку, та уходила все глубже в лес. Казалось, что огромный особняк не был огорожен ничем, кроме леса — дом граничил с неизвестной дикостью вне. И это было первое, что она спросила у мужа, чьи мрачные голодные глаза прожигали ее целый день.       — Разве это не опасно? — указывает она на густой лес снаружи, — Разве в дом не ворвутся волки?       — Вам не стоит переживать, Сакура-чан, волки не тронут Вас, — трепетно отвечает мужчина, а затем подходит ближе, практически на интимное расстояние, — Это, мое Вам обещание. В груди у Сакуры шторм, бьют молнии и гремит гром, пока сама она стоит не двигаясь. Хатаке излучал собой свободу и покой, рядом с ним, отчего-то, хотелось забыться и утонуть. Девушка знала, что происходит после свадьбы, а потому с замиранием души ожидает наступления ночи, та, почему-то, наступает нещадно долго. Сегодня полная луна, понимает Сакура, а потому с большим трепетом разделяет ожидание до становления полноценными супругами с Какаши. Наступает полночь, долгожданная, но супружеской ночи так и не происходит. Мужчина, все еще одетый в свое темное хаори, молчаливо направляется в лес, ленно преодолевая весь путь из дома. Какаши загадочно мычит, влюбленно смотрит на небосвод, и медленно идет вдаль. Сакуре, ныне Хатаке, страшно, она не хочет оставаться одна, не хочет, чтобы муж докладывал Окури-ину о ней, не хочет, чтобы ее забрали.       — Аната, стойте, куда Вы? Что-то в Какаши трескается, и это слышать даже девушка, ступающая по этим самым осколкам за ним. Мужчина застывает на месте, чуть подрагивает, ни то от холода, ни то от гнева, а Сакура все ближе. Она призрачно тянется к его руке, что застывает в воздухе, мысленно завлекая его в первозданный поцелуй.       — Простите, мне нужно идти, — только и говорит он, и уходит, едва девичья ладошка касается рукава халата. Муж скрывается в лесной дали и исчезает, не оставив после себя и следа. Сердце Сакуры — гром, он раздается эхом по всей Конохе. К чему все это, если он даже не хочет ее касаться? В какой-то момент, наполненный бесконечным серым взглядом мужчины, Сакура и в самом деле поверила, что дело в любви, что он отдаст ее волку. Глупая, и наивная. Не быть любимым — всего лишь неудача Сакура поправляет заколку в волосах, расправляет края платья и заправляет веер в карманы, усаживаясь прямо в центре большой комнаты. Девушка послушно ожидает участи, когда голубой диск на небе освещает ее белоснежный лик. В сердце нет страха, отчего-то, есть грусть, обида, гнев — все. Только страха нет. «Будь осторожна», — звучит материнское напоследок прощанье. Сакура мысленно расстается с родным домом, уютными объятиями родителей, лучезарной улыбкой Ино — она вдруг осознает, что всю жизнь жила ради этого момента. Она верно ждет час, два, Луна уже сходит на горизонт, прощаясь со звездами, три часа… четыре. Так она и засыпает, в своем новом доме, негласной погибели, в ожидающей смерти позе. Какаши мчится в густой лабиринт, перескакивает с ветки на ветку, воет от бессилия и терзается собственной слабостью. Обещал ведь себе давным-давно, что не поддастся женской магии, что не утонет в сердечных глазах. Все луна — понимает он, от надвигающегося цикла закипала кровь, кричала о натуре, о назначении его проклятой души. Он не смог устоять, когда в сердце точно выстрелили эти зеленые глаза, когда поразили его до глубины океана внутри себя. Он никогда в жизни не встречал таких зеленых, весенних ярких глаз. Так было и с ней тогда. Он поддался слабости, поддался чарам, но сдержать природы не смог. За много лет он пережил все свои желания, разлюбил каждую мечту, оставшись наедине с бессмертными страданиями пустого сердца. Не любить — вот несчастье.

***

Прошло три дня, такой же полной и одинокой луны — Сакура тоскует, не понимая, чего ждет больше, супруга, или своей смерти. Белое платье сменяется темно зеленым — любимым Окури-ину, она все еще ждет. В полупустом доме она одиноко заваривает чай, разливает тот по двум пиалам, и ласково любовно прикрывает крышку чайника. Эти церемонии — с детства привитые матерью — всегда накрывали тревожную душу хладным покоем. И в самом деле помогало. На четвертый день она повторяет церемонию, разливает в первую чашу горячий травяной чай, с манящим ароматом апельсина. В ее пиале давно нет чая, а его начинает стыть, распространяясь апельсиновой ноткой по всему дому. Неожиданно с улицы, а точнее со стороны леса, слышится шорох, а на каменистую дорожку выходит мужчина, облаченный в такое же зеленое. Какаши выглядит иначе, хотя стоит абсолютно также как и в ту ночь, и смотрит на нее все также — голодно и жадно.       — Здравствуйте, — вдруг говорит он, так бархатно и нежно, что девушка едва ли удерживает равновесие.       — Аната, где Вы были эти дни? — Сакура старается скрыть грусть в голосе, глотает обиды и смотрит прямо.       — Я принес Вам подарки, — отвечает он ей в сердце, — И приобрел саженец сакуры — всегда хотел посадить ее у дома. Мужчина стягивает с себя одежды, аккуратная складывая те на пол, и устало усаживается за стол — чай не остыл. В руках у него красная коробочка, а на лице, закрытом за маской, легкий румянец.       — Это Вам, — протягивает он супруге ту самую коробку, — Я посчитал, что Вам очень подойдет красный цвет. Сакура принимает подарок и обнаруживает в нем невероятной красоты юкату, цвета спелой вишни, обагренной кровью. Бывшая Харуно мысленно прощается с ужасающим волком, и крутит в голове неряшливые мысли — что все это значило? Хатаке не отдаст ее волку? Она стесняется спросить, лишь трепетно перебирает догадки в сердце. Волки не тронут Вас — это, мое Вам обещание       — Но я вынужден уйти снова, прошу, не грустите в этом доме. Он и в самом деле не задерживается — уходит прочь, как только закат ложится на деревню. Так и проходит долгий месяц томящего одиночества, и редких визитов супруга. Сакура разделяет пустые ночи в звенящей тишине — она скоро оглохнет. За окном поют волки, из-за чего ей кажется, что реальная жизнь происходит в том лесу, где пропадали люди. Хатаке не спится, она не может понять, куда ведет волна ее судьбы, куда уходит муж. Вдруг слышится шорох, отчего кровь в жилах застывает насмерть, кто-то топчется в их саду, граничащим с лесной чащей. Девушка не таит надежды встретить угрозу, но идет осторожно, обходя скрипучие участки паркета, что успела изучить за долгий месяц. На небе светит неполная луна, но и этого хватает, чтобы осветить темный силуэт мужчины. Это был Какаши, он стоял поддавшись порыву зимнего ветра — ему не холодно? Сакура впервые видит его таким расслабленным, не податливым каким-то стеснением и тревоге. Девушка очаровано смотрит на супруга, забывая про морозные поцелуи зимы — что делал мужчина? Хатаке медленно стягивал с плеч темный халат, оставляя тот на вечнозеленой земле. Сакуре тревожно, она боится за супруга, промаргивает ледяное наваждение, и уже не видит перед собой мужчины. Посреди сада стоял больших размеров белый волк, чья седая шерсть посверкивала на ночном свету. Один глаз у него был прикрыт страшным шрамом, а второй знакомо загорелся в сердце Сакуры. У нее спирает дыхание, она не находит слов и мыслей, а потому стоит на месте, поддавшаяся неизвестному чувству. Она в действительности никогда не верила в величественного Окури-ину, но облачный, человеческий и по истине волшебный взгляд вселял в душу необъятную веру. Господин Оками Он замечает ее одурманенный обиженный взгляд, осторожно поворачивает морду в ее сторону, и послушно кланяется.       — Вам не стоило это видеть, — вдруг говорит волк самым человечком голосом, голосом ее мужа, — Мне очень жаль.       — Аната, Вы прекрасны, — спешит ответить ему Сакура, точно все это сон, который вот-вот покинет ее, — Я негодую лишь из-за того, что Вы оставили меня в одиночестве.       — Я хотел защитить вас, — тихо говорит волк.       — Этот месяц Вы должны были стать моим…       — Разве Вам не страшно? — недоумевает он, аккуратно принюхиваясь к ней, точно ищет в ее запахе ответ на вопрос.       — Нет… Сакура подходит ближе, с неистовой нежностью касается руками мягкой белоснежной шерсти, боясь утонуть в ней как в океане, и аккуратно целует. Зверь под губами задрожал, загорелся, а изо рта вышел жалобный скулеж.       — Не стоит…       — Прошу Вас… Откройтесь мне. Оками послушно заглядывает в ее бесконечно зеленые глаза, прерывисто дышит, и роняет удары сердца. Волк рассказывает ей о своем извечном проклятье, о своем тяжком долге и кровавой любви.       — Вы любили другую, что с ней стало?       — Я убил ее… Не смог устоять перед полной луной, а она, подобно Вам, стояла передо мной с влюбленными глазами, обещала быть рядом. Какаши говорит с неподъемным грузом, его слова застывают в горле, а Сакура понимающе слушает его печальную песнь в небо. Он рассказывает ей все, все свои одинокие века скитания по бескрайнему лесу, свои ночные этюды и звериные мысли. У новоиспеченной Хатаке стынет кровь, бешено бьется сердце, и загораются щеки — она умирает? Она влюбляется Окури-ину грустно вздыхает и заканчивает свою историю, разворачивается в лес, что звал домом все эти долгие годы, и серьезно смотрит.       — Прошу Вас, не уходите, — молит девушка, хватающаяся за длинную снежную шерсть.       — Я должен, кто-то угрожает волкам в моем лесу, но я обещаю вернуться. И он сдерживает обещание, на новолуние даря Сакуре незабвенную первую ночь — самую особенную в ее жизни. Обещает показать когда-то океан, и сделать своей госпожой. Хатаке проживает долгие годы возле волчьего леса, где росло прекрасное дерево сакуры, каждое утро ожидая мужа из вечнозеленой бесконечности, в вишнево красном платье, с таким же снежным волчонком на руках.