2.1. Баба моего бабы, подчиненный моего подчиненного.

Синьмо неустанно молился на всемогущий мороз северных земель, но все без толку. Оказалось (ожидаемо), у Небесных Демонов кровь весьма горячая, и Ло Бинхэ, игнорируя все призывы надеть шапку, на зло маме морозил уши, то есть щеголял с неприкрытым торсом. Ша Хуалин такой же стойкостью не обладала, вероятно, во имя клише. Правда, никто ей согласно клише одежды одалживать не собирался с барского плеча, потому что на единственном физическом барском плече их тоже было немного. Да и Ло Бинхэ, кажется, она не особо волновала. В итоге Ша Хуалин откололась на середине пути, прикрываясь восстанием на ее землях, которое всенепременно требовало ее внимания. Но не Ло Бинхэ, нет, она сама справится. Не знай Синьмо, что она сочиняет, настоял бы проводить ее — не дай бог, еще ввяжется в сюжет жены, а им потом разгребать. А так они продолжили путь своей изначальной компанией из одного полудемона с двумя дедами в голове. Из изменений — Ло Бинхэ не носил многочисленных слоев не потому, что порвал и было негде достать, а потому что мог (и откровенно выпендривался, как подросток с бушующими гормонами — или в каком он там возрастном периоде находился по сяньсяшным стандартам?), и Синьмо обзавелся ножнами и кисточкой, спасибо Ша Хуалин. На самом деле она была куда более милым ребенком, чем выставляла себя. Жаль только, никто из его собратьев по разуму этого мнения не разделял. Но это просто она им еще не полировала и не смазывала маслом лезвие (хотя нет, постойте, это прозвучало весьма двусмысленно). В общем, Синьмо чувствовал себя полным сил, чистым и ухоженным, достойным гордого звания великого меча. И был свято уверен, что все, что нужно всяким великим мечам и злобным демонам, чтобы быть счастливыми, — чтобы их почесали за ушком. Это его утверждение тоже никто не поддержал. Хотя Ло Бинхэ сам был готов на коленях ползать, лишь бы шицзунь его погладил по головке, лицемер. Ло Бинхэ за такие мысли его дернул за кисточку, краснея ушами. У него всегда в первую очередь краснели уши. Синьмо затаился, планируя пакость. Они все продвигались и продвигались на север, а север все не кончался. Что-то это ему напоминало… Когда вдруг резко похолодало, Синьмо почувствовал запах жареного. То есть паленого. То есть подвоха. И оказался прав, хотя никто его не слушал — зато теперь он мог полноправно и справедливо свербеть, мол, «а я говори-и-ил». Подвохом, собственно, оказалось то, что они без приглашения забрели на территорию Мобэй-цзюня (имя которого Синьмо опять не вспомнил, но услужливо подсказал Мэнмо). А Мобэй-цзюнь, почувствовав сильного соперника у себя под окнами, загорелся внезапным желанием поспарринговать и, как полагается плохому парню, без предупреждения напал со спины. Синьмо, разумеется, не спичка и удар отбил — но, скажет он по секрету, шарахнуло его этой ледышкой знатно. А он вообще холод не любил! Жару тоже, но к ней хотя бы привык за время пребывания в Бездне. Впрочем, после минутного недовольства его накрыло безграничной радостью от предвкушения хорошей битвы. Он весь гудел и уже не различал, его ли это чувства, Ло Бинхэ ли или это железка, из которой его выковали, подняла голову. Ему было плевать. Ему было весело. Как играть с друзьями в детстве в снежки. Счастье его, правда, долго не продлилось. Стоило Синьмо только разойтись, как он случайно как-то катастрофически неудачно попал по Мобэй-цзюню, и тот отлетел в кювет. То есть в ближайшее дерево — и был успешно погребен под свалившейся на него горкой пушистого снега. Ло Бинхэ пафосно подошел к Мобэй-цзюню, стряхивая кровь с лезвия. Синьмо таким неуважительным отношением к себе не впечатлился, стукнул по голове, и тот выскочил из своего транса, как пробка из шампанского. В три пары умов и одну пару глаз они с интересом наблюдали, как Мобэй-цзюнь что-то очень трагично и неразборчиво прохрипел, сплюнул кровь и покорно склонил голову. Благо переводчик со злобно-немого подоспел тут как тут. — Мой король! — воскликнул он и бросился к Мобэй-цзюню. Ух, какая преданность! Даже Ло Бинхэ пока так штабелями в ноги не падали. Но это только пока, они еще просто мир не завоевали, им простительно. Теперь Ло Бинхэ уставился уже на переводчика. Как там его — Огурец? Самолет? Кажется, Самолет, Огурец — это который зеленый. Логично. Синьмо тоже уставился, и, будь у него голова, он бы непременно склонил ее набок в озадаченности. Этот занятный человечишка вызывал в дикой его части, что обычно требовала крови и сражений, очень странные чувства. — Баба? — попробовал он сам собой. Да, «баба» звучало правильно. Мэнмо рассмеялся в голос. Ло Бинхэ от неожиданности поперхнулся слюной и в ужасе уставился на Синьмо. А Синьмо что? Он ни при чем — это все железяка!