Часть 2

Мир переворачивается со скоростью молнии: миг — она была мертвой хваткой прижата к груди Ризли, следующий — она почти лежит спиной на укрывающей стол накидке, не решаясь отпустить его плечи. С заходящимся сердцем Люмин ойкает, ощутив под боком нечто твердое. Ризли вертит ее, как куклу, расправляя под ней ткань и меха, и достает что-то из внутреннего кармана — не раз путешественница видела, как он извлекает оттуда все, что было нужно для их свиданий, и сейчас ей не терпится взглянуть на то, что приготовил Ризли в этот раз, но она замечает только, как в кармане брюк исчезает знакомая баночка со смазкой, чтобы позже ее не пришлось греть в пальцах, и как он кладет на край стола новый шелковый мешочек. После в руках герцога оказывается снятый вечность назад галстук, и вряд ли он собирается его сейчас надевать. Не на себя, так уж точно. Люмин позволяет напряжению отпустить спину и опускается лопатками на надежную поверхность, но не решается расслабить шею, внимательно следя за действиями герцога — голодного, злого и расчетливого. Ризли нависает над ней, каменно-возбужденный, вклинившись между согнутыми в коленях ногами; ее обутые ступни упираются в край стола. Герцог едва ли сможет увернуться если путешественница сделает пасс силой элементов, она почти полностью одета, само это место принадлежит ей… Но сейчас, под тяжестью стального взгляда, Люмин чувствует себя пузырином, с которого еще не сняли кожуру только потому, что решают, разрезать его напополам и выжать ароматный сок в бокал, или почистить и съесть долька за долькой. Или же пузырин можно сжать в руке, швырнуть об землю и вдавить подошвой в грязь, чтобы выместить на нем злость. Люмин сглатывает вязкую слюну, ощутив, как увлажнился рот. — Руки. Вперед. — Голос Ризли шершавый, как наждачка. До того, как Люмин успевает осознать свои действия, герцог уже связывает своим галстуком плотно прижатые друг к другу тонкие запястья, — ее тело подчиняется отрывистому приказу само по себе. Герцог подносит ее руки к своим губам и оставляет обжигающе невесомый поцелуй на костяшках пальцев правой — жест, принятый в Фонтейне для знати, но во взгляде Ризли нет ни капли почтительности. От этой малости путешественницу бросает в жар. — И что ты собрался делать? Мог бы связать их за спиной, это надежнее, — говорит она снисходительно, с капелькой любопытства, вот только голос слегка дрожит, и сами слова выдают ее с головой — будь Люмин спокойна и уверенна, она бы молчала. Но ее спокойствие и уверенность — первая долька пузырина, которую Ризли сожрал, бесцеремонно выцарапав ее из едва ли наполовину очищенного плода. Он скалится, уложив связанные руки на обнаженную грудь, и принимается за ее обувь. — Во-первых, я собираюсь доставить принцессе удовольствие. — Разув правую ногу, он ставит ее обратно пяткой на стол. Ризли ничего не стоит обхватить в кольцо пальцев ее лодыжку. Люмин давит в себе вопросительное: «А во-вторых?» Без намека на продолжение Ризли спокойно обнажает левую. Когда второй сапог падает в траву, герцог сминает ее юбку, как невоспитанный ребенок — бумагу, в которую запакован предназначенный ему подарок, — и грубо лезет под ее белье. Широкая ладонь сжимает ягодицу до полукружиями впившихся коротких ногтей, мнет ее и шарит по бедру, заставляя рефлекторно отодвигаться в желании избежать коктейля ощущений, пролитого на чувствительную в этой области кожу, но Ризли не позволяет этого. Свободная рука сжатым кулаком опускается на стол на уровне ее лица, Люмин отворачивается, прикусив щеку. Герцог наклоняется к ней, между их телами только ее связанные руки. Прохладное дыхание обжигает ухо и шею. — Во-вторых, я собираюсь сделать так, чтобы принцессе не приходилось задавать неуместные вопросы. «Кляп или…» — Люмин косится в сторону мешочка, но возникшая было догадка развеивается бесплотным туманом, когда лапающая ее ладонь широко накрывает лобок, скользит вниз, и пальцы давят по бокам от половых губ. На открывшийся клитор тут же ложится средний, грубой подушечкой надавливая на чувствительный бугорок. Люмин откидывает голову назад, напрягаясь в пояснице. Спустившись пальцами ниже, чтобы собрать смазки, разве что еще не стекшей на ягодицы, Ризли возвращает обратно средний и указательный, зажимая клитор между, и начинает двигать ими. Но едва он устанавливает любимый ей ритм, становится понятно, что сейчас герцог просто играется. — Бездна! — цедит путешественница, когда он начинает беспорядочно шарить пальцами по отзывчивым к прикосновениям и, напротив, малочувствительным зонам. Средний пару раз бестолково скользит внутрь, дразня намеком на ощущения, которые она могла бы получить. — Ах, разве воспитанные принцессы так выражаются? — Иди на хрен, Ризли, — шипит она, упираясь ему в грудь связанными руками и тщетно пытаясь отпихнуть коленями. — В другой раз, госпожа. Он перехватывает ее руки одной ладонью, сжимая запястья, и проникает в нее двумя пальцами на глубину пары костяшек. Ширины этих двух пальцев хватает Люмин, чтобы вскинуть бедра, и Ризли — наконец-то! — сгибает их и давит в нужное место. Он задает ровный ритм, запуская волны легкого удовольствия, и широко лижет открытую шею. Дует на мокрую кожу морозом, ведет напряженным кончиком языка. Она подставляется, открывая больше кожи, прикрывает глаза, не сдержав стона. Хочется, чтобы Ризли укусил, оставил следы, но ей не нравятся метки на не скрытых повседневной одеждой участках, поэтому сейчас он не делает этого. Люмин напрягает бедра, сжимает внутри его пальцы. Она знает, что не кончит без внешней стимуляции, но ловит тонкие ощущения, наслаждаясь пульсацией возбуждения. Жесткая, почти болезненная хватка на запястьях дарит чувство беспомощности. Холод на шее заставляет ежиться и желать большего. Ризли тяжелый и горячий, его запах и взгляд — воплощение ее удовольствия. И его грубые умелые руки. Она поворачивает голову, сильнее открывая шею, и прикрывает глаза, закинув ногу на герцога и вжавшись пяткой в его ягодицу. Но рука сбивается с ритма, и он отстраняется. Люмин поворачивается обратно и молча одаривает его уничтожающим взглядом. По голодной морде видно, что тот беззастенчиво развлекается. Ризли одной рукой приподнимает ее бедра, подцепляет ткань и стягивает белье с ее ног. Стоит признать — ей доставляет удовольствие даже то, что он может быть тем еще сукиным сыном. Особенно это, если быть с собой откровенной. — У меня есть кое-что, что понравится тебе больше. Раздражение не уходит, но к нему возвращается интерес, возникший, когда герцог шарил по карманам плаща. — Сначала сними с меня платье. — Люмин следит за тем, как он берет со стола шелковый мешочек. — Я передумал. Мне слишком нравится вид. Грудь, свободная от корсета, связанные руки, скрытые юбкой бедра и Ризли между ними — ей тоже нравится вид, но… — Оно может испачкаться. — Ха, не смертельно. Путешественница прищуривается. — Станет смертельно, если повесишь на меня лишнюю стирку. — Я сам его постираю. Моргнув, Люмин склоняет голову. — Ладно, — удовлетворенно кивает она. Хмыкнув, герцог поднимает брови и развязывает мешочек. В нем оказывается достаточно компактная вещь небесного цвета. С фонтейнскими приспособлениями, чье единственное назначение заключалось в том, чтобы получать и доставлять удовольствие, Люмин познакомилась еще в Сумеру, но только оказавшись на родине того, что именовалось здесь невинным словом «игрушки», путешественница узнала обо всем многообразии этих девайсов — местные гении специализировались не только на меках. А Ризли регулярно предлагал ей оценить не только разнообразный чай. Мастера Фонтейна создавали как простейшие приспособления из каучука высшего качества, так и механизмы, работающие на пневмусии. Некоторые фирмы наделяли свои изобретения силой элементов. Наиболее высоко путешественница оценила те, что обладали электро. Герцог подносит вещицу к ней, чтобы путешественница могла ее рассмотреть: она гладкая, чуть вытянутая, ее явно удобно держать. То, что озадачивает Люмин — широкое отверстие ближе к концу, похожее на носики чайников из Ли Юэ. — Одна попытка угадать элемент, — предлагает Ризли. Люмин приподнимает связанные в запястьях руки и подставляет ладонь левой. Герцог передает ей игрушку. — Гидро? — с сомнением тянет она, неловко повертев ее в пальцах: носик, позолоченная кнопка, на обратной стороне тем же цветом мелким шрифтом выбито Lenke. — Активируй ее. Отвернув носик от себя, путешественница нажимает на позолоченный выступ. Ни воды, ни электро-импульса, ни ощутимой дрожи в руке. Она подносит носик к ладони, прижимает. — Анемо? — заключает путешественница, но впечатленной не выглядит. — Oui, ma princesse. — Наблюдая за сменой эмоций на ее лице, герцог достает из кармана смазку, и Люмин чувствует, как его пальцы наносят ее на клитор. — Попробуй здесь. Он мягко тянет ее руки вниз, поворачивает устройство в ее ладонях, скрытых теперь от взгляда Люмин ее же одеждой, и прижимает. Импульс, прошивший тело, оказывается не тем, чего ожидаешь от воздействия воздухом. Герцог отпускает ее пальцы, и Люмин двигает игрушку в поисках лучшего положения. Поймав его, она чувствует желание сдвинуть ноги и в итоге зажимает коленями Ризли. — Как ощущения? — интересуется он, поглаживая ее коленку. Она прикрывает глаза. — Да… Ризли ухмыляется. — Я мог бы трахнуть тебя сейчас, и тебе бы понравилось. — Не мог бы… — тянет она с ленцой. Она игнорирует Ризли, когда он отпускает ее ноги, и тепло и тяжесть его тела уходят. Янтарные глаза открываются тогда, когда его силуэт перекрывает свет фонаря позади нее. Он стоит за ней, и Люмин видит его перевернутое лицо. Ладонь Ризли ложится на ее шею — четыре пальца касаются позвонков, а большой нежно поглаживает горло. — А мне кажется, мог бы. Ее рот увлажняется, и когда она сглатывает, чувствует движение своей гортани под его рукой. Ризли кладет руки под ее лопатки, приподнимает, и Люмин ахает, когда он одним движением подтягивает ее ближе к себе. Положение ее ног изменяется, теперь длины столешницы хватает, чтобы почти полностью выпрямить их, но бедра напрягаются, когда клитор лишается стимуляции. Плечи снова оказываются на столе, и Ризли отпускает ее. Бросив на лицо герцога наполненный жаждой взгляд, она на пробу расслабляет шею, и ее голова свисает за край. Член Ризли оказывается перед ее лицом, возбужденный и тяжелый. Люмин лихорадочно глотает, когда рот наполняется слюной, и, открыв его, вытягивает язык. Усмешка герцога, раздавшаяся откуда-то сверху, отзывается уколом негодования, но она не успевает ничего высказать, когда головка проникает внутрь. Люмин ведет уже просто от ощущения нежной кожи на языке и заполняющей рот тяжести, а когда Ризли слегка подается вперед, тело пробирает дрожь. Не двигаясь, он оглаживает ладонью ее шею, переводит руку на ключицу и ниже и сильно сжимает грудь. Люмин стонет, и член Ризли дергается. Другой рукой он гладит ее по щеке, нежно, на контрасте с тем, что творит с ее грудью. Затем мягко кладет ладонь под голову, зарываясь пальцами в волосы, и тянет полным самодовольства голосом: — Хорошая девочка. Собака! Путешественница сжимает руки, втягивая носом воздух и впиваясь в игрушку, про которую Ризли заставил ее забыть, и желает вместо этого впиться ногтями в его наглую задницу. — Ну-ну, принцесса, эта штучка предназначена для другого. Люмин прижимает язык к головке члена и обнажает зубы так, чтобы герцог видел, лишь едва не касаясь ими нежной кожи. Оставив в покое ее грудь, бесстрашное чудовище в ответ смеется и примирительно оглаживает ее нижнюю губу. — В следующий раз принесу приспособление для твоего прекрасного ротика, а пока покажи, что заинтересована в моих маленьких подарках. С накатившей еще сильнее волной возбуждения Люмин спускает руки вниз и возвращает игрушку на место. Ризли вцепляется в ее волосы и тянет. Свободную руку кладет на основание члена, подается бедрами вперед, и Люмин с трудом глотает накопившуюся слюну. Зафиксировав кулак на нужной длине, чтобы не приходилось сдерживаться, герцог начинает двигаться. Хватка в волосах стальная, путешественница чувствует себя уткой, которая может сколько угодно трепыхаться, но охотничий пес не выпустит ее из пасти. Она ерзает бедрами по столу, скрещивает и разводит ноги, пока Ризли, набрав обороты, берет ее так, как если бы трахал, вцепившись в ягодицы, как если бы мог раскрыть ее, надавив на внутреннюю сторону бедер или закинув ее ступни себе за спину. Она задыхается, отчаянно втягивая носом запах Ризли, и не успевает сглатывать, слюна вытекает изо рта по члену и губам на солено-мокрое лицо. Перед глазами мутно от пелены слез. Путешественница беспомощно стонет, отчаянно хватаясь за игрушку, и понимает, что скоро окажется на грани. Ризли тихо рычит и полностью выходит. Между головкой и ее губами тянется нить слюны и капает, когда Люмин хватает воздух ртом, пытаясь отдышаться. Ризли несколько раз резко проводит кулаком по головке. — Оближи. Она вытягивает язык и вылизывает все, до чего может дотянуться, ведет губами по его члену, повинуясь руке на затылке. Он вновь входит только самой головкой. — Соси. Люмин вспыхивает от очередного приказа. Обе ладони обхватывают ее голову, одна ближе к затылку, вторая — на подбородке, пальцы давят на горло. Она едва успевает провести языком по головке, почувствовав рельеф, как горячая капля терпкого предэякулята, смешавшаяся со слюной, окончательно доводит ее. Люмин выгибает в оргазменной судороге, перед глазами вспыхивает чернота Бездны, игрушка выпадает из рук. Член исчезает, и она больше не чувствует надежного давления ладоней. «Это… было быстро… Быстрее обычного…» — мысль мелькает в сознании, пока она переживает опустошающее онемение — la petite mort, как говорят в Фонтейне, — и ждет, когда к конечностям вернется чувствительность. Свет двух сумерских фонарей рождает радужные узоры на фоне черного неба, жемчужины звёзд множатся перед глазами, прикрытыми мокрыми ресницами. Обессиленная и восторженная, Люмин смаргивает контуры листьев и цветов. В мир тактильных ощущений ее неуверенно возвращает холод на лодыжках, а до слуха доносится звон цепи. Герцог по-хозяйски подтягивает ее к другому краю стола, и будто сквозь туман Люмин видит, как он поднимает ее ноги, кусает за голень — сильно, но онемевшими мышцами едва ощутимо, — до красноты втягивает кожу и затем сковывает их своими наручниками. Прикрыв глаза, принимается мучить непомеченную ногу — пальцы вжимаются в плоть, на белом расцветают следы зубов и синяки засосов. Не отошедшей от оргазма, ей вдруг неуютно кажется, что что-то не так. Обнимая ее ноги одной рукой, Ризли трется об нее, еще не получивший разрядки, а потом смотрит ей в лицо ледяными, напрочь лишившимися блеска глазами. Внезапно путешественницу пробирает страх. — Знаешь, еще никогда мне не хотелось взять тебя так сильно, как сейчас. — Желание в его голосе ненормально контрастирует со взглядом — в нем нет пламени, одно лишь спокойствие, решимость и расчётливость того, кто не раз убивал. Слабое после оргазма тело прошивает холодом. Люмин пытается двинуть ногами, но жесткие руки укладывают их на стол и сгибают в коленях, заставляя ее всю перевернуться на правый бок. — Что… — шепчет она на выдохе. Ризли хватает ее за запястья и прижимает к столу. Человек, который нависает над ней, кажется чужим и безумным. Его взгляд говорит о том, что он способен на что угодно, и в этот момент — на нечто конкретное. Неприкрытые намерения Ризли заставляют ее сердце сжаться от паники. — Ты такая беззащитная. Она чувствует, как в нее проскальзывают два пальца, и всхлипывает, распахнув глаза. Холод, ощутимый шеей и позвоночником, рождает новую волну онемения. Путешественница понимает, что не способна шевельнуть даже мизинцем. — Мокрая и расслабленная… Он проталкивает их глубже, не сгибая и не заботясь о ее удовольствии, бедром она ощущает еще влажный от ее слюны член Ризли. Люмин напрягает руки, пытаясь сделать хоть что-нибудь, и чувствует, как от собственного бессилия начинает щипать в носу. Нет… Ризли не может… Он никогда!.. Паника и неверие подстегивают предпринять еще одну жалкую попытку вырваться или вызвать элементальные силы. Она отчаянно изворачивается, отчего грубые пальцы неприятно проходятся внутри, а потом исчезают. Ладонь оказывается на ее мокром лице, зажимает рот, заставляет посмотреть на него. — Ну, тише. — Глаза Ризли льдисто сверкают. Вокруг них появляются знакомые лучики, и Люмин замирает, осознав в его взгляде веселье. Затем он наклоняется к ее уху и бархатным голосом спрашивает: — Разве пёс осмелится пойти наперекор желаниям своей принцессы? Путешественница чувствует, как к щекам горячо приливает кровь, и испытывает желание укусить его ладонь. Слезы страха и отчаяния, выступившие унизительно быстро, сменяются слезами гнева и облегчения. Последний раз до сегодняшнего дня она видела это же выражение на лице герцога, когда он довел до безысходности бедного Лини, заставив его самостоятельно нарисовать самые мрачные картины о том, что Ризли сотворил с его сиблингами. Никто бы не поспорил с тем, что герцог крепости Меропид был вынужден сыграть злодея, вот только Люмин прекрасно видела, что Ризли этой игрой наслаждался. Довольный, он убирает ладонь с ее рта. — Развяжи меня! — тут же приказывает она. Ее голос дрожит. Ухмыльнувшись, Ризли ловко подцепляет узел галстука и расслабляет его. Когда ткань спадает, ее левая рука устремляется вверх и вцепляется Ризли в волосы. — Сукин сын… — Подрагивающими пальцами она дергает его за пряди вниз. Герцог костяшкой пальца проводит по ее щекам. — Тебе так идут слезы. Люмин впивается мечущимся взглядом в его лицо — в испарину на лбу, изогнутые губы, блестящие глаза, растрепанные влажные волосы и шрам. Осознает, что правой цепляется за его плечо, прижимая ближе. Она никак не может понять, что хочет сделать с Ризли, но чувствует себя чудовищно возбужденной. Она мелко дрожит всем телом, напряжение требует выхода в чем-то несдержанном и диком. Остановив взгляд, наконец, на тонкой самодовольной улыбке, Люмин впивается в нее губами, желая стереть. Их поцелуй похож на борьбу — яростное столкновение языков во рту и руки, вцепляющиеся в волосы, шею, уши. Люмин отстраняется, тяжело дыша, все еще возбужденная, но больше не чувствующая себя сжатой пружиной, готовой в любой момент выбить кому-то глаз. Ризли, напротив, взведенный сильнее, чем раньше, касается кончиком языка своей нижней губы, прикушенной жестче нужного, затем проводит по ней большим пальцем. — На вкус твои слезы тоже прекрасны. Люмин обжигает его взглядом. — Я еще не получила всего, что хотела, — заявляет она и пихает тяжелое горячее тело в грудь. Пусть Ризли сам разбирается с продолжением. Герцог неторопливо моргает, словно довольный результатом охоты, но еще не утоливший голод волк, уверенно оглаживает ее ногу, и Люмин понимает, что тот уже давно со всем разобрался, и игра шла и идет по его сценарию. Ризли переворачивает ее обратно на спину, едва успевшую отдохнуть от соприкосновения с жесткой столешницей, пусть и через накидку, без лишних церемоний стягивает с нее юбку и корсет, поддерживая за поясницу, и подсовывает ей под ягодицы свернутую в валик рубашку. Люмин притягивает под голову меховой ворот и мнет ткань, смотря на свои скованные по лодыжкам ноги, закинутые Ризли на одно плечо. Теперь на ней совсем не осталось одежды и, склонив голову набок, она получает ничем не прикрытый вид на то, что приготовил герцог. Слегка раздвинув ее ноги, он щедро наносит на бедра теплую смазку, которая начинает щекотно стекать вниз. Ризли смазывает член, склоняется над ней и проводит им по лобку. Эта картина будоражит ощущением риска и фантазией о том, чтобы вместить его в себя. Люмин сверкает глазами Ризли в лицо и роняет взгляд обратно. Герцог направляет член ниже и дразняще скользит между половыми губами, задевая головкой клитор. — Сожми, — говорит он, обвивая рукой ее ноги. Люмин сдвигает бедра, слегка скрестив их. Ризли начинает двигаться. Путешественнице нравится, когда герцог сдерживается ради нее, являя завидный самоконтроль; она испытывает наслаждение, когда тот стремится что-то получить, но не может, благодаря ей доведенный до злости и отчаяния; и она обожает его лицо, когда тот сосредотачивается на своем удовольствии. Член скользит между ее ног, и она видит его, зажатый между своими бедрами, каждый раз, когда Ризли подается вперед. Он крепко обнимает ее колени, впивается другой ладонью в ее талию и ускоряется, подбирая необходимый ритм под себя. Люмин чувствует звонкие шлепки плоти о плоть, красная головка мелькает все чаще. Дыхание Ризли вырывается из приоткрытого рта, блестящий льдом взгляд затуманивается. Ее дыхание такое же поверхностное, она то и дело кусает губы. Иллюзорный ветер холодит влажную кожу и пылающее лицо. Ризли, склонившийся над ней, берущий ее, оставляющий пальцами синяки на коже, заставляет ее цепляться за ткань его плаща. Полностью сконцентрированный на своих ощущениях, управляющий целой подводной империей кажется Люмин ранимым. Моменты искренности, разделенные с ней и с ней связанные, коллекционируются путешественницей в сундучке тайных воспоминаний. Так отличная от его главной роли, герцогу головокружительно идет уязвимость. — Ризли, — нежно выдыхает Люмин. Широко распахнутые глаза смотрят на нее. Он почти провалился за грань. Герцог отпускает ее талию и лихорадочно хватает за руку, заставляя разжать пальцы. Крепко сжав ее запястье, кладет кисть ей на живот и, спустя несколько толчков, со стоном — протяжным, низким — выплескивается на нее. Горячие капли попадают на грудь, пах и сильнее всего пачкают ладонь и пальцы. Жар затапливает Люмин с головой. С последним изможденным выдохом Ризли, будто разбитый на множество ледяных осколков, почти падает сверху — обессиленный, он ухитряется только отвернуть ее скованные ноги, чтобы не сложить пополам. Своей часто вздымающейся грудью Люмин чувствует, как Ризли пытается отдышаться. Тяжелое дыхание обдает сухим жаром шею и ухо. Осколки льда плавятся на ней. Путешественница выпрастывает руку из-под герцогского бока и смотрит на вымазанные в сперме пальцы. «Животное», — думает она ласково. Чистой рукой касается мокрых волос и мягко поглаживает лохматую голову. — Если ты сейчас не встанешь, мы приклеимся друг к другу и нам обоим это не понравится. Я хочу вымыться. Ризли поворачивает к ней голову и расслабленно улыбается. — Могу вымыть тебя своим языком. — Позже. Давай, горячие источники ждут. Как огромный пес, во время отдыха потревоженный хозяином, Ризли тяжело вздыхает и поднимается. — И сними их с меня, — указывает Люмин, приподнимаясь на локтях, чтобы неловко удерживать на столе скованные ноги, пока герцог разувается и стягивает с себя, наконец, сползшие до колен штаны. В пальцах герцога мелькает достанный из кармана ключ. — Позже, — хмыкает он и закидывает путешественницу себе на плечо. — Ризли! — рычит Люмин, впрочем, не сопротивляясь. Герцог поворачивается в сторону источника и идет босиком по ночному лесу, уверенно удерживая ее за задницу.

***

Горячий источник, воссозданный по чертежам из Инадзумы, был одним из ее любимых мест отдыха. Путешественница расслабляется в согревающей воде, подставив лицо и плечи легкому ветру. Нежный бриз дразнит контрастом, играет в ветвях древа небесных листьев, испускающих мягкий голубой свет, и подгоняет в ночном небе ленивые тонкие облака. Ризли сидит на дне, чтобы вода могла достать до шеи. Локти закинуты на нижнюю ступень в паре ладоней от бедра Люмин, длинные ноги вытянуты, веки блаженно прикрыты. — Кто вообще додумался использовать для игрушек анемо? Герцог приоткрывает глаза, синие в свете флуоресцирующих листьев. — Один умник родом из Мондштадта, благословлённый Анемо-архонтом. Перебрался сюда со своей женой в поисках новых технических возможностей и разрабатывает эти штучки вместе с ней. — Слава Барбатосу. — Понравилось? — ухмыляется Ризли. — Нет, я притворялась. — Люмин приподнимает бровь. — Ох, видимо, придется ее забрать. — Ты забираешь либо ее, либо свои штаны, выбирай. — Штаны мне нужнее. — Тоже так думаю. В зарослях неподалеку от источника слышится шорох. Путешественница поворачивается и видит поросенка с одиноким грибом на покрытой мхом спине. — Где такие водятся? — спрашивает Ризли. — В Сумеру. — Люмин закидывает руку на верхнюю ступень и кладет на нее подбородок, указывая на зверька пальцем. — Это детеныш. У них более яркий мох для лучшей маскировки, и гриб выглядит не особо привлекательным для хищников. С возрастом окрас бледнеет. — Удивительно, — с искренним интересом отзывается Ризли. — На самом деле он и другие животные здесь не совсем настоящие, в отличие от деревьев. Это проекция, образ живого существа, которое реагирует как прототип, но не привязывается к тебе. Иногда мне хочется завести питомца, но с моим образом жизни… Никогда не знаешь, где окажешься завтра — на вершине горы или в пустыне. — Или в тюрьме. — Или в тюрьме... — Путешественница смотрит на поросенка. Тот встряхивает клыкастой мордочкой, поворачивается и чинно скрывается в зарослях. — А ты бы хотел завести кого-нибудь? — Я тоже не могу этого сделать. Неправильно держать животных там, где они не увидят солнца. — Да, но хотел бы? — Может быть, — задумчиво тянет Ризли. Кажется, будто за этим «может быть» скрывается конкретное желание. Повернув голову к герцогу, Люмин кладет кисть под щеку. — Кого? — Котенка. — В синих глазах на миг парой звезд мелькает блеск, когда Ризли направляет взгляд в сторону леса. — Маленького черного котенка. Путешественница прищуривается. — Маленького черного и царапучего? — Хм-м, да. Чтобы мог себя защитить и никому не давался в руки. — А если тебя поцарапает? — Шрамом больше, шрамом меньше. — Ризли пожимает плечами. — Потом перестанет, не буду же я его мучить, в конце концов. На губах Люмин играет лукавая улыбка. В ответ на молчание герцог возвращает к ней взгляд, который мгновенно становится ровным и бесстрастным. — Кстати, почему в изделии из Ли Юэ растут цветы Сумеру? Любезно поддерживая смену темы, путешественница хмыкает: — В следующий раз могу показать тебе все царства мира. Ризли вопросительно поднимает брови. Не вдаваясь в подробности формулировок, путешественница поясняет: — Я могу менять обитель под настроение — подумала, что Сумеру тебя впечатлит, но потом могу пригласить посмотреть на Ли Юэ или Мондштадт. Все, что заключено в моих воспоминаниях, может быть воссоздано здесь. У меня в Фонтейне ещё множество незаконченных дел, так что найди меня, когда выберешься на поверхность в следующий раз. — Обещаешь до этого времени не отчаливать в Натлан? — Не-а, так что поторопись. — Люмин касается ступней его бедра. Их ноги причудливо искажаются под водой, когда она ненавязчиво ведет к колену. Ризли мягко берет ее за голень. — Но даже если мы по каким-то причинам не попрощаемся, Ризли, я вернусь рано или поздно — буду в Фонтейне, обязательно нагряну к тебе в тюрьму. — Постарайся для этого не нарушать закон. — Я придумаю способ. Сколько бы дорог она ни прошла, покуда ее воспоминания принадлежали ей, Люмин никогда не забывала своих друзей. Становится чересчур жарко. Выпутав ногу из ладоней герцога, она вылезает на верхнюю ступень. Путешественница любила горячие источники, но не любила сидеть в них подолгу, зато Ризли жару обожал. В одной из каменных ниш хранится устойчивая к температурам и влаге шкатулка. Тщательно вытерев руки полотенцем, Люмин достает ее и ставит рядом с инадзумским чайным набором, который, лишь слегка дополненный, так же хорошо подходил для чаев из Ли Юэ. — Древесные ноты или фруктовые? — А какие лучше сочетаются с двумя кусочками сахара? — В Ли Юэ чай пьют без сахара. И в Инадзуме тоже — если в этой посуде побывает хоть песчинка, мы нарушим законы сразу двух империй. На лице герцога появляется страдальческое выражение. — Фруктовые, — решает путешественница. — Не наберешь воды там? Ризли смотрит на бамбуковую трубку, из которой льется вода, расположенную на другой стороне источника, и, оценив перспективу идти по воде выше колена с чайником в руках, поворачивается обратно к Люмин. — Признайся, ты просто хочешь полюбоваться на мой зад, пока я проделываю весь этот путь? — Поймал с поличным. Мне полагается наказание? — Безусловно. — Позвольте мне исполнить последнее желание, ваша светлость, а потом делайте со мной все, что хотите. Глаза Ризли сужаются. — Поверю вашим словам, поскольку вы обладаете репутацией человека чести. Люмин торжественно вручает ему большой чайник для воды, а потом любуется на герцогский зад и спину. И на многое другое, пока тот идет обратно. Погрузив ноги в воду по щиколотку, путешественница принимает чайник и промывает подготовленную для двоих порцию чая. Герцог садится чуть выше, чем раньше, но все еще предпочитая наслаждаться жаром воды. Его голова оказывается на уровне ее живота. Выдержав следующий пролив, Люмин разливает его по пиалам. — Белый чай Юньлай, самый нежный из тех, что производят в Чайной деревне. Обычно заваривается при более высокой температуре, но гораздо ниже, чем принято в Фонтейне. Этот сорт выдерживает не менее пяти проливов. — Он точно заварился? Ты его настаивала меньше минуты, он светлее, чем вода в кране после прочистки труб. Люмин цокает. — Это белый чай. И он должен настаиваться еще меньше, но чем ниже температура воды, тем выше время заваривания. Пробуй. Несмотря на скепсис на лице и в словах герцога, она видит, что тот уже оценил аромат. А когда он делает глоток, Люмин понимает, что Ризли пропал. — Там точно нет сахара? Люмин довольно ухмыляется. — Вы можете верить моему слову, ваша светлость. На втором проливе путешественница обещает подарить ему коробочку вместе с сопроводительной инструкцией. На третьем Люмин разминает спину и плечи, купаясь в свете луны. После горячей воды тело ощущается свежим и отдохнувшим, душистый чай оставляет богатое послевкусие на языке. Расслабляться в источнике и устраивать маленькие чайные церемонии — ее ритуал, которым она наслаждалась наедине с собой или с кем-то близким. Сейчас кто-то близкий смотрит на нее исподлобья, вдыхая аромат из пустой пиалы. Люмин отставляет свою на место, и герцог делает то же. Руки Ризли уверенно ложатся ей на колени, мягко разводя ноги. Смотря на нее снизу вверх, он трется щекой о внутреннюю поверхность ее бедра. Четвертый и пятый проливы ждут до рассвета.