1. Серость

К работе на маяке прилагался солёный свежий ветер, хороший запас какао в шкафу, шум морских волн и далёкие крики чаек, тёплый шотландский плед из овечьей шерсти, кот — каждый прилив засыпающий у круглого окна, старый, хотя и крепкий двухвёсельный ялик с парой удочек в придачу. И спокойствие в душе. ©

      — В последний раз спрошу: ты уверен? Мы еще можем найти другой вариант, да хоть сотни вариантов, если понадобится. Я задействую все ресурсы и связи, чтобы отыскать что-то более стоящее, только скажи.       Холодный ветер ударил в лицо, осел на губах привкусом воды и соли. Ким убрал отросшие пряди с лица и спокойно покачал головой.       — Не стоит, Сева, меня здесь все устраивает. Ты же знаешь, как я люблю море.       — Да знаю, конечно, но…       Всеволод беспомощно огляделся, обводя взглядом унылый морской пейзаж. Серость, серость, серость… Даже чаек толком нет, только серые скалы и такое же серое море, с грохотом разбивающееся об их подножие. Серая громада маяка, возвышающаяся за их спинами, и вовсе выглядела как башня для узника с иллюстраций старых книг. Ким, конечно, любит море, в этом ему равных нет, но не такое же… В этом даже не искупаешься — сразу оглушит и потащит на дно, да и температура воды оставляет желать лучшего почти круглый год…       — Ладно. — Первый не стал высказывать свои мысли, лишь нахмурился еще сильнее и посмотрел на небольшую автоматическую тележку, что парила рядом с другом. — Провизию и бутилированную пресную воду тебе уже доставили, этот вопрос я проконтролировал лично. Водопровод здесь тоже есть, так что если выхлебаешь все запасы до прибытия следующего корабля, от жажды точно не помрешь. Только умоляю, кипяти ее или хотя бы обеззараживай! Еды там столько, что должно хватить года на три, хотя бы за это я могу не переживать…       Ким тихо усмехнулся.       — Сева, выключи режим наседки, умоляю. Ну, сколько можно? Мне, конечно, лестно, что у меня такой заботливый друг, но не забывай все-таки, что я такой же капитан. Пускай теперь и бывший. Так что как-нибудь да выживу, в конце концов, рыбы наловлю. Или на большую землю уйду, если уж совсем прижмет. Думаю, рабочие накормят, не откажут.       Первый слабо улыбнулся.       — Не откажут, конечно. Если станет совсем одиноко, ты можешь наведываться к ним и не за едой, а просто так. Один из бывших смотрителей так и делал периодически, — катер для подобных визитов хранится на цокольном этаже, как и топливо к нему. Потому что это только поначалу кажется, что тебе никто не нужен и ты здесь прекрасно будешь себя чувствовать, а как поживешь с недельку в гордом одиночестве, так… В общем, ладно, разберешься, не маленький.       Всеволод неловко свернул свои объяснения и еще раз сверился со списком, который они, общими усилиями, ругаясь и споря, составляли почти неделю.       — Электроснабжение в порядке, канализация рабочая, отопление исправно, интернет хоть и не ахти какой, но есть… Обязанности твои тебе разъяснили?       — Контролировать автоматику, — кивнул Ким, плотнее запахнувшись в свою теплую куртку — ветер ближе к вечеру ощутимо крепчал. — Включать маяк вручную, если с автоматической системой что-то случился. Просто и понятно. Уж всяко проще, чем управлять кораблем, так что справлюсь, не сомневайся.       — Не сомневаюсь.       Первый еще раз пробежал глазами по списку и, вздохнув, выключил, наконец, планшет. Убрал его в сумку, немного повозился, нарочно оттягивая момент, а после все же повернулся и нерешительно встретился глазами с другом. Время прощаться подошло вплотную, они оба это знали. Но если у Всеволода на душе альдебаранские кошки скребли, то Ким впервые, пожалуй, с момента своего освобождения выглядел как человек, который действительно находится там, где хочет находиться. Что ж, может, не такая она и отчаянная была, затея эта с маяком? Может, Второй лучше понимает, что ему надо? В любом случае, оспаривать решение друга Первый не собирался. Ким — взрослый человек, капитан, прошедший горнило такого ада, о котором жители их благополучного, в массе своей, мира зачастую даже не подозревают. Так что он вправе сам решать, где и в качестве кого ему находиться.       — Прости, дружище, но мне пора. Рейсовый лайнер уходит через час, а до космодрома еще добраться надо.       Второй кривовато приподнял уголки губ, и у Всеволода привычно уже резануло под ребрами. Раньше Ким всегда громко и заразительно смеялся, но после плена… Даже когда вокруг происходило что-то по-настоящему смешное и все присутствующие буквально катались от хохота, он лишь кривил губы в неловкой гримасе. Словно мышцы лица забыли, что такое нормальная человеческая улыбка. Всеволод, хорошо помнящий, каким веселым и неунывающим был ранее его друг, до боли тосковал по тому громогласному хохоту Второго, по его бесконечным шуткам и подтруниваниям, на которые раньше, бывало, столько ворчал, а то и ругался. Знал бы он тогда…       — Пиши, звони. Хоть раз в неделю шли весточку, что с тобой все в порядке. Межпланетная связь здесь предусмотрена, хотя и не лучшего качества. Если луч не будет добивать до Земли, шли сообщения хотя бы на ближайшую дежурную базу, мне их уже оттуда передадут.       Второй кивнул.       — Добро. И ты тоже пиши, что у вас там и как. Элле передавай привет и мои извинения, что тебе пришлось столько со мной возиться.       Всеволод сердито мотнул головой.       — Глупостей не говори. Элла и сама вся извелась, так за тебя переживает. Считает, что раз ты в затворничество собрался, то я плохой друг, достал тебя, вот ты от нас и сбегаешь.       Второй уронил взгляд себе под ноги.       — Прости, — тихо повинился он, рассматривая носки собственных ботинок, и Всеволод снова дернул головой, на этот раз отгоняя страшное воспоминание о первых днях после освобождения, когда переломанный скелет, обтянутый истерзанной кожей и, по какому-то недоразумению обладающий глазами и именем его друга, тихонько, на одной ноте, выл целыми днями, раз за разом повторяя это проклятое слово.       — Никаких извинений, — грубовато обрубил Первый. — Здесь если кому и просить прощения, то только мне.       Пискнул браслет связи, уведомляющий, что лайнер вышел на орбиту и скоро совершит посадку на космодроме.       — Мне пора. Корабль почти прибыл, а у него стоянка всего полчаса. Я обязательно напишу и, по возможности, вырвусь к тебе в гости. Возможно, с Эллой.       Ким согласно кивнул. Всеволод почти шагнул навстречу, чтобы обнять друга на прощание или, на худой конец, хлопнуть того по плечу, но вовремя вспомнил, что Второй больше не переносит чужих прикосновений. Поэтому, оборвав необдуманный порыв, сделал шаг назад и поднял ладонь в прощальном жесте.       — Не скучай.       — Не буду.       Уже сидя в катере, уносящем его к большой земле, Всеволод все смотрел и смотрел на небольшой каменистый остров, украшенный громадным темно-серым маяком. Фигурка Второго у его подножия выглядела совсем крохотной и беззащитной, и у Первого заходилось сердце от понимания, что друг остается здесь совсем один, без защиты, без заботы, лицом к лицу с беспощадной стихией. Но он сам попросил. И, как бы ни терзали Всеволода плохие предчувствия, он обязан был уважать решение Второго капитана. Пускай теперь и бывшего.       Когда островок скрылся из виду, Первый отвернулся и смахнул с щек попавшие туда соленые морские брызги. У него своя жизнь, которую он не может бросить, у Кима — своя. Когда-то они шагали по космическим дорогам и неизведанным планетам рука об руку, не раз спасали друг другу и жизни, и рассудок, заработали репутацию самых известных космических капитанов, стали героями своего времени. Они были лучшими друзьями, практически братьями. Но то время прошло. Наверное, оно закончилось в тот самый день, когда Первый поверил, что его друг погиб на космических просторах и опустил руки, прекратил поиски. А потом, спустя долгих пять лет узнал, что Ким все это время был жив. Если, конечно, можно назвать жизнью то, что делали с ним в пиратских застенках. И если можно назвать живым того, кто вышел оттуда, но так и не смог прогнать тени прошлого из своего навек потускневшего взгляда. Возможно, в отдалении от людей Второму и вправду будет лучше? Всеволод не знал. Но очень хотел верить.       Ким провожал взглядом катер, белой птицей уносящийся по бурной морской поверхности, и в его глазах скользило тихое облегчение. Наконец-то. Наконец-то он будет один. Сева, конечно, добра душа и искренне пытался помочь, Второй понимал это как никто другой. Но как же он устал… Устал скрывать воспоминания, неизменно находящие лазейку и накрывающие в самый неподходящий момент, устал скрывать чудовищное, рвущееся наружу чувство вины, что хаотично просыпалось при взгляде на случайных, похожих людей. Устал просыпаться по ночам от кошмаров и душить крики в подушке, устал давить в себе страхи и боль, что рвались наружу вообще всегда, едва ли не двадцать четыре часа в сутки. Он от всего устал. Но теперь, возможно, станет полегче. Больше никаких людей, задевающих самые нежелательные воспоминания, никакой удушающей заботы и скрытого сочувствия во взглядах, никаких тихих шепотков за спиной. Если ему захочется орать после ночного кошмара, он будет орать, не беспокоясь, что это кого-то разбудит и напугает; если захочется выть и царапать ногтями стены и пол, он будет выть и царапать, а захочется рыдать — будет рыдать. Когда никто не видит — можно. И, быть может, все то, что он чудовищным усилием воли давил в себе эти два года, найдет, наконец, выход и растворится в соленом здешнем воздухе. И ему станет хоть на малость, но легче.       Ким почти улыбнулся и, отвернувшись от неспокойного и неприветливого моря, неторопливо зашагал к своему новому дому. Груженная немногочисленными вещами Второго тележка плавно двинулась следом.