2. Уборка

      Если бы кто-нибудь когда-нибудь предсказал Второму капитану, что после Медузы он начнет панически бояться мыть полы, Ким лишь покрутил бы у виска в ответ на подобные «пророчества». Мало кто во Флоте обладал его любовью к чистоте и порядку и, главное, тягой наводить эту чистоту самому, своими собственными руками. Большая часть его знакомых предпочитала привлекать к уборке роботов, тем более что те справлялись с нею куда лучше разумных. А оставшееся время всегда можно потратить на куда более приятные занятия: любимые проекты и увлечения, общение с друзьями и семьей, отдых. Ким прекрасно понимал, почему индустрия домашних роботов так процветает, и почему разумные предпочитают именно этот вариант, но сам все-таки чаще всего действовал по-старинке. Когда-то ему даже по-научному разъяснили эту странную тягу мыть-стирать-очищать руками, сказали, что так он компенсирует себе невозможность очистить каждый уголок галактики от преступности. Навроде того, как излишне тревожные и мнительные люди стараются поддерживать идеальный порядок и хоть где-то ощущать, что все у них под контролем. Он тогда согласился, что в этом есть здравое зерно, им с Севой ведь и вправду так и не удалось полностью выжечь пиратскую заразу. И это очень грызло их тогда. И это очень аукнулось ему позже самым печальным образом.       Киму срочно был нужен робот-уборщик.       Он старался работать механически, спокойно, так, как привык за всю жизнь. Шорх-шорх, шорх-шорх… Большая шершавая тряпка скользила вперед-назад по дощатому полу, оставляя за собой блестящие влажные полосы, уничтожая слой раздражающей пыли. Одевшись в свою самую что ни на есть затрапезную одежду, бывший капитан упорно забирался в каждый угол, решительно воюя с завесями паутины и разгоняя местных здоровенных (к счастью, не ядовитых) пауков. Швабры на маяке, увы, не нашлось, и ее отсутствие мало-помалу оборачивалось настоящей бедой. Если бы у него была швабра, Ким смог бы обмануть свой мозг, убедить его, что он просто занимается уборкой. Обычная рутина, что такого-то? Но швабры не было, и ползать по полу приходилось на коленях, метр за метром перетаскивая за собой ведро, моющее средство и неповоротливую тряпку. Он старался дышать глубоко, размеренно, даже вспомнил, как именно их учили контролировать дыхание, если попадешь вдруг на допрос. Не помогало. Шум в ушах нарастал, слабое и редкое подрагивание рук, появившееся еще пару часов назад, в самом начале уборки, постепенно перерастало в неконтролируемый тремор. И когда перед глазами, одна за другой, начали вставать картины, которые он зарекся вспоминать, Ким понял, что в очередной раз проиграл. Не выдержав, он бросил тряпку и согнулся, стиснул неприятно-мокрыми руками голову, надеясь, что дискомфортные телесные ощущения прогонят морок прошлого. Но стало только хуже: как наяву ощутил он в собственных волосах такую же ледяную руку, но уже с цепкими пальцами, с пятью суставами каждый и длинными когтями, впивающимися в кожу головы с такой силой, что наверняка останутся раны.       — Вот тебе, капитан, результат твоего упрямства. Нравится?       Глаза полны слез не то от боли из-за оттянутых волос, не от зрелища, что раскинулось перед ним. Весь пол залит кровью, ее столько, что несчастные остатки комбинезона, еще каким-то чудом уцелевшие на нем, мигом промокают там, где колени соприкасаются с этим багряным месивом. Здесь не только кровь, здесь и внутренности, размазанные по полу, словно каша, и остатки конечностей, и клоки волос, чернеющие то тут, то там. Вонь стоит невыносимая, железистая и тяжелая, она против воли заставляет желудок сжиматься и переворачиваться, хочется выблевать все его содержимое, но о каком содержимом может идти речь, если его не кормили уже, наверное, неделю? Ким сотрясается в сухом надрывном кашле, больно обдирающем гортань, хочет зажать нос, но руки болезненно вывернуты и связаны за спиной, поэтому получается лишь неловко дернуть ими. Пират над ним глумливо клокочет своим невыносимым смехом.       — Ну как, приятно? Мне-то да, а вот тебе, капитан? Ты ж у нас добрый, жалостливый, о разумных печешься… Ну так вот тебе наглядный пример, чем твоя опека может обернуться. Женщину помнишь? Ее тоненькие пальчики тоже где-то здесь, возможно, я раздавил их сапогами, не уверен, но что-то под подошвами точно хрустело. Почти так же красиво, как тогда, когда я дробил их молотком при живой еще владелице. Кричала она, кстати, так же мелодично, как и разговаривала, и так же красиво умоляла не трогать ее и других. И ты ведь мог прекратить ее мучения, как и мучения еще всех прочих, мог! Но ты предпочел упрямиться и молчать. Так что теперь наслаждайся.       Чужая рука тянет его вверх еще больше, а после с размаху швыряет в кровавое месиво. Второй падает в него лицом, брызги разлетаются во все стороны. Не имея опоры из рук, он, тем не менее, поспешно вскарабкивается обратно на колени, почти вскакивает, лишь бы как можно скорее оказаться подальше от алой жидкости, на каменном полу кажущейся багрово-черной. Что-то с грохотом опускается неподалеку, и Ким, сквозь туман из слабости, шока и непролитых слез кое-как умудряется рассмотреть огромное железное ведро, в которое его тюремщик брезгливо швыряет скомканную белую тряпку.       — Тебе здесь ночевать, капитан, сегодня, завтра и до конца твоей никчемной жизни. Так что, если не хочешь спать в кровавой луже, вот тебе вода, отмывай. И, пока будешь убирать, думай о своем поведении. Это не последние пленники, я приведу еще сотни, если понадобится. Пока до тебя не дойдет, что их жизни здесь исключительно в твоих руках, и что одно твое слово, вернее, формула, сможет остановить этот конвейер. А пока — приятного вечера.       Нож в руках пирата рассекает веревки на запястьях и локтях, и от нарушения равновесия Ким снова едва не падает в кровавое море. Он тихо растирает исхудавшие и содранные запястья, дожидаясь, пока не лязгнет замок на двери и не стихнут шаги его тюремщика, гулко разносящиеся по коридору. А после переводит взгляд на ведро и стискивает зубы. Ему и вправду ночевать здесь, это же его камера, пираты порешили всех пленников именно здесь. Удивительно еще, что не заставили смотреть, Ким до сих пор не понимает, почему. И, если он хочет отмыть от вездесущей крови хотя бы минимальный угол, придется затолкать свой ужас подальше и сделать это. Как бы ни мутило от одной подобной мысли.       И он моет. Давясь рыданиями и бесконечными беззвучными «простите», сотрясаясь от отвращения и ужаса, едва не теряя сознание от слабости. Вода в ведре мгновенно становится красной и густой, и он относит ее в угол камеры, выливая в дыру в полу, заменяющую ему отхожее место. Слава богу, рядом есть кран с чистой водой, слава богу, что пираты, по каким-то одним им ведомым причинам, никогда не истязают его жаждой, и он может набрать новой воды, выполоскать проклятую тряпку, в которой с содроганием узнает платье той самой женщины, о пальцах которой ему напомнили. Потом возвращается к отмытому куску пола и начинает все заново. И так бесконечное количество циклов, сбиваясь со счета, сколько раз он уже менял воду.       Ким заканчивает с уборкой только к утру, судя по нарастающему шуму и движениям с той стороны двери. В последний раз сполоснув руки, он обессилено падает на деревянный настил, заменяющий ему постель, и мгновенно проваливается в забытье, больше напоминающее потерю сознания, чем сон. Камера буквально сияет, но отвратительная вонь, въевшаяся в стены, никуда не уходит и преследует его еще очень много месяцев, вплоть до того дня, когда его, наконец, находят и освобождают…       Резкий сухой звук вырвал Кима из оцепенения. Вздрогнув — да что там, почти подскочив — он рывком выпрямился и абсолютно ошалелым взглядом обвел комнату. Что такое, кто?! И обессилено уронил руки, с трудом разжав сведенные судорогой пальцы, которыми до этого вцеплялся в собственные волосы.       Кофейный автомат. Чертов кофейный автомат!       Поскольку маяк строило Содружество, он не мог похвастаться ни древностью, ни минимальным благоустройством (чему Ким, с детства грезивший о морской романтике, был, признаться честно, не слишком-то рад). Здесь была защита силового поля: двойная вокруг наружных стен на случай сильной бури, что случались здесь регулярно, и одинарная вокруг винтовой лестницы, ведущей наверх. Изнутри стены были начинены «умной» электроникой, контролирующей исправную работу маячной лампы, а заодно и поддерживающей комфортную температуру внутри помещений, а пять комнат, предназначенные для смотрителя, мало чем отличались от любого жилого помещения в Содружестве. В «гостиной» вот даже кофейный автомат был, правда, вряд ли это входило в стандартное оборудование, скорее всего, Сева подсуетился, зная, насколько неравнодушен Ким к данному напитку, был, есть и будет. Даже плен не сумел переломить это его пристрастие.       И вот теперь этот автомат включился сам по себе. Так мало того, он не просто вхолостую щелкнул выключателем, он еще и кофе наливал, судя по характерному шипению и подрагиванию красно-белой чашки в окне выдачи. Ким сам поставил туда эту чашку перед уборкой, рассудив, что где-то в середине процесса ему захочется хлебнуть кофейку. Что ж, перерыв сейчас и вправду не станет лишним. Непонятно, правда, какие силы благодарить за эту паузу, но автомат его и вправду спас. Не выдерни он Кима из воспоминаний, и, вполне вероятно, тот просидел бы так до вечера, утонув в очередном приступе с головой. И после еще несколько дней провалялся бы пластом, не в силах перебороть то всепоглощающее бессилие, что всегда охватывало его после мысленных встреч с прошлым.       Кое-как поднявшись на затекшие ноги, Ким неловко доковылял до автомата. Содержимое чашки манило вкусным ароматом и теплом, которое было весьма не лишним в здешней сырости. С отвращением оглядев свою пыльную одежду, Второй решил, что будет опрометчивым садиться в ней на чистый диван и вместо этого привалился плечом к стене, сбоку от иллюминатора. Бездумно глядя на раскинувшийся внизу океан, он неторопливо выцедил кофе (обычный черный без сахара — техника удивительно точно угадала его вкусы) и почувствовал себя значительно лучше, чем было даже с утра, не говоря уже о периоде приступа.       — Спасибо, — вполголоса, не пойми кому сказал он, когда кофе в чашке подошел к концу, но горячие стенки еще приятно согревали озябшие ладони. Для Второго не было внове обращаться к технике как к живой: во время службы на «Синей чайке», чей ИИ был удивительно схож с человеческим женским, он привык машинально благодарить ту за любую мелочь. Ему не сложно, а кораблю приятно. Во время заточения это, в том числе, помогло не сойти с ума от тишины и одиночества. Пока, спустя два года мучительного ожидания помощи, пираты не нашли способ вскрыть его корабль, словно консервную банку. И именно тогда Ким узнал, что за ним никто не придет, так как для общественности «Чайка» и ее капитан трагически погибли на просторах космоса. Подстроено все было мастерски, — пираты даже не поленились создать его двойника. И Сева, уже получивший его сообщение о важном открытии, которым поделились с ним жители другой галактики, уже мчавшийся навстречу, наткнулся лишь на обломки «Синей чайки» и нечто, в чем угадывался обгорелый труп ее капитана. Первый, конечно, не поверил, начал поиски. Но спустя год бесплотных попыток был вынужден отозвать все поисковые отряды: ресурсы для подобных действий требовались немалые, а командование не посчитало их трату целесообразной, когда буквально на руках у них были все доказательства крушения «Чайки» и гибели Второго капитана.       Ким мотнул головой, отгоняя очередную волну воспоминаний. Не сейчас. Не когда он чудом избежал полного провала в предыдущий приступ.       — Спасибо, — повторил он в пространство и усмехнулся, прокручивая чашку в ладонях. — Черный и без сахара, именно такой всегда и делай, если увидишь, что я снова оцепенел и не могу прийти в себя, договорились?       Сказано это было, разумеется, в шутку, Ким и близко не ожидал, что автомат ему ответит — маяки на богом забытых планетах не оснащают дорогостоящим ИИ. Да что там, им даже корабли далеко не все одаривают, разве что самые передовые или значимые. Поэтому, когда противоположная стена, в которую как раз и смотрел Второй, утратила свою деревянную текстуру и превратилась в темный экран, а в глубине этого экрана, абсолютно черного и непроницаемого, распахнулись два огромных глаза, Ким почувствовал, как сердце совершило кульбит, а седых волос на голове значительно прибавилось.       — Договорились, — доверительно сообщили ему «глаза» голосом, который, казалось, шел отовсюду. — А как вас зовут?       Чашка, выпавшая из ослабевших пальцев, усеяла только-только вымытый пол осколками.