6. Теплая зима

      — А на что это похоже?       — Мм? Что именно?       — Ну, эмпатия ваша, вся эта способность видеть чужие эмоции. На что она похожа? Вы действительно видите чужие чувства? Как... цвет? Или, хм, свет? Возможно, как некое излучение, энергию, я не знаю, завихрения там всякие?       На последнем предположении Третий искренне рассмеялся.       — Нет, нет, никаких завихрений. Впрочем, как и света с цветом тоже. Это больше похоже на...       Он замолчал на несколько секунд, а потом задумчиво хмыкнул.       — А вот знаешь, ты сейчас поставил меня в тупик. Оказывается, не так-то просто объяснить разумному с иной физиологией и иным устройством органов чувств, что из себя представляет подобное восприятие. Все равно что объяснять незрячему от рождения, что такое тот или иной цвет. Впрочем, если подумать и подключить фантазию... Дай мне пять минут, ладно? Постараюсь сформулировать.       — Конечно, - с лёгкой улыбкой согласился Ким. - Спешить нам все равно некуда.       Он взял со столика чашку с кофе, сделал неторопливый глоток и с удовлетворенным выдохом откинулся на спинку кресла. Веселый треск огня в камине и задумчивое молчание незримого соседа расслабляли и наводили дрему почище всяких колыбельных, а летящие за окном хлопья снега только довершали идиллическую картину.       На рабочей планете 51/F2, где они оба коротали дни за своими нехитрыми обязанностями, наступила зима. Снег укрыл разбросанные в море островки и архипелаги, выбелил значительную часть суши, где располагались шахты по добыче руды и заводы по ее переработке. И Кима это даже огорчило — теперь до суши стало не добраться до самой весны. До этого он, любопытства ради, пару раз все же брал катер и, пока море ещё не начало замерзать, съездил на эту «большую землю», разведал, что там и как. Оказалось, все было очень даже неплохо, гораздо лучше, чем Второй представлял себе изначально. Рабочие городки функционировали здесь уже не первый десяток лет и потому были обжитыми и уютными, а люди и иные разумные, живущие в них, давно уже взяли за правило переселяться на эту планету с семьями и даже домашними питомцами, и потому их быт почти не отличался от любой другой планеты Содружества. Кима встретили приветливо и тепло — к смотрителям маяков здесь относились с особенным уважением. Второй опасался, что будет сложно, думал, ему сразу же захочется сбежать, но оказалось, что когда тебя никто не знает, взаимодействовать с людьми становится куда как проще. Его приняли как дорогого гостя, накормили и напоили так, что он почувствовал себя тем самым внуком, которого встретила искренне соскучившаяся бабушка. А уж когда, после бесконечных угощений и чаепитий, пригласили на местные скромные гуляния по случаю выходного... Знакомствам и разговорам воистину не стало конца, но при этом Ким не мог не заметить, что, хотя рабочие с лёгкостью рассказывали о себе и травили бесконечные байки о местном житие-бытье, его при этом никто ни о чем не спрашивал, не выпытывать, зачем и почему он решил поселиться на маяке. Второй по достоинству оценил такую тактичность местных: желание сбежать у него за все время первого визита трепыхнулось лишь пару раз, да и то больше по привычке. Он уехал уже ближе к ночи, когда веселый выходной кутеж, в который его так легко и непринужденно втянули, сам собою начал затухать, уступая место приятной субботней усталости. Уехал потому, что пора было и честь знать, но также и потому, что понял, насколько, оказывается, успел соскучиться по своему бесплотному соседу и другу. За прошедшие два с лишним месяца Третий настолько плотно вошёл в жизнь бывшего капитана «Синей чайки», что целый день без веселого и неугомонного товарища теперь стал казаться Киму каким-то неправильным. Словно в нем не хватало одной, но крайне важной детали.       Сейчас, спустя месяцы жизни бок о бок с фиксианцем, Второй не мог не признать, что они действительно подружились. Причем, подружились не поверхностно, как двое разумных, просто вынужденных сосуществовать бок о бок, а по-настоящему, так, как было у него когда-то с Севой. Когда другой становится частью твоей жизни и души, встраиваясь в них настолько органично и легко, словно ему всегда было отведено там особое место, и он просто пришел и занял его, наконец. Третий был необычным, на первый взгляд — непоседливым, страшно любопытным и, иногда, весьма неуместным, когда дело касалось каких-то несерьезных ситуаций. Он мог начать распевать во все горло песни с потолка, когда Ким читал, мог начать к месту и не к месту цитировать старые «мемы», как он их называл, и тогда приходилось умываться и чистить зубы под декламирование очередного «и если у меня кандибобер на голове, это не значит, что я…» из-за двери душевой. Мог влезть в цифровую игрушку, которую Второй хотел пройти уже лет двадцать, да ранее все времени и возможностей не хватало. И тогда по игровому полю, вместе с фигурками персонажей, с веселым улюлюканьем, носился маленький фиолетовый клубок молний. Сперва это обескураживало, ставило в тупик непониманием, как реагировать, выбивало из колеи. Но почему-то никогда не злило, напротив, вызывало приступы острого, хоть и немного нервного веселья. И Ким сам не заметил, как начал улыбаться выходкам соседа, все чаще и чаще. А после, когда тот в очередной раз влез в игру и принялся там беззастенчиво хозяйничать, попутно весело комментируя происходящее, он не выдержал и расхохотался. Долго и безудержно, до слез из глаз и колик в желудке, впервые за… да он и сам не помнил, за сколько последних лет. И хохотал, пока вызванная смехом икота совсем не достала, и не пришлось вставать и идти за стаканом воды. А Третий в течение всего этого приступа веселья довольно искрился с экрана и молчал. Именно после этого случая бывший капитан «Синей Чайки» заподозрил в своем бесплотном соседе не просто врача, а психокорректора или кого-то в этом роде. Потому что невозможно было не заметить, что все выходки Третьего были строго дозированы им самим и мягко выбивали Кима из привычного мрачного настроения. И что, несмотря на всю свою кажущуюся бестактность, фиксианец ни разу не затронул вопросов, что могли бы вызвать у Кима неприятные ощущения, а если все же нечаянно подходил к такой теме слишком близко, то сразу это чувствовал и незаметно переводил обсуждение в безопасное русло. Второй не знал, делалось ли это намеренно или было естественным следствием эмпатических способностей соседа, но был искренне благодарен ему за проявленный такт.       — Это чем-то похоже на обоняние, — наконец, собрался с мыслями Третий, и Ким тут же переключил внимание на слова, звучащие с потолка. — Вот представь, ты подходишь к человеку и чувствуешь исходящий от него запах, хоть хороший, хоть плохой. Ты ведь не мгновенно понимаешь, что и откуда, в первую секунду ты ощущаешь только сам запах, а твой организм, еще не успев разобраться в источнике, уже принял в себя одоривекторы, они уже вызвали соответствующее раздражение, заставляя мозг начать анализ, разбираясь, что и откуда, от кого или от чего. Вот с эмпатией очень похоже: когда эмпат вступает во взаимодействие с каким-либо разумным, он в первую секунду ощущает исходящую от этого разумного эмоцию, как свою собственную. То есть, тебя может окатить злостью, радостью, ужасом, удовольствием, и в первое мгновение будет такое чувство, будто это твое личное — эмоция отзовется тебе полностью. Но почти сразу мозг и эмпатическая система включат анализ и определят источник, отделяя внешний раздражитель от психики воспринимающего. И можно будет, например, выставить щит. Или просто переждать, если воздействие не сильное. Или попытаться смягчить чужую волну, так тоже можно. Но, честно говоря, не приветствуется.       — Почему? — тут же загорелся любопытством Второй.       — Потому что чужие эмоции — это чужое личное дело. Даже неприятные или тяжелые. Мы же не кидаемся сходу поливать другого разумного парфюмом, даже если от него исходит неприятный запах. Здесь что-то похожее, наша внутренняя этика. Можно смягчать эмоции членов своей семьи или друзей, если знаешь, что они не будут против. Можно и нужно забирать и перенаправлять эмоции детей, так как они еще не умеют полностью управлять собой, а их эмпатическая система не совершенна. Можно помогать тем, кто лежит в восстановительных центрах, у кого есть какой-либо слом в собственной эмпатии. Но в простом разговоре и общении, с другим взрослым разумным, хоть своим соотечественником, хоть нет, так делать не стоит — негласное табу.       Третий помолчал немного, давая Киму время осмыслить новую информацию, а после добавил:       — А если говорить о важности эмпатии для нас, то тут сравнение с обонянием будет уже некорректным. Без обоняния жить полноценно можно, и, хоть это и неприятно, но не критично. В этом вопросе эмпатия для нас гораздо ближе к зрению или конечности: ее утрата навсегда лишает возможности вести полноценную жизнь. Я тебе даже больше скажу: утрата конечности, а то и зрения для нас не настолько критична. Конечностей у нас и так с избытком, по меркам абсолютно всех народов, а зрение то же эмпатическое восприятие заменяет если не полностью, то хотя бы на какую-то долю. А вот когда остаешься без эмпатии… Это очень тяжело. Пожизненная инвалидность в самой тяжелой ее форме.       Его голос погрустнел, и Ким поспешил вступить в разговор, лишь бы только Третий не ушел в мысли о том, что и сам до недавнего времени практически пополнял категорию таких вот эмпатических «инвалидов». И, вспомнив свой самый яркий раз, когда видел фиксианцев вживую, Второй ляпнул первое, что пришло в голову, то, о чем они с Севкой тогда беседовали:       — Слушай, а как вы ощущаете эмоции, если они направлены на вас самих? Я имею в виду…       И только тут сообразив, что он имеет в виду, Ким запнулся, умолк и невольно смутился. Третий же весело хмыкнул.       — Да не тушуйся ты, я и так догадываюсь, что за вопрос должен был прозвучать. Как мы ощущаем чужое вожделение, правильно? Это логично, я же сказал тебе, что мы чужие эмоции при первом контакте воспринимаем, как свои собственные. И, конечно, непонятно, как должно отзываться чужое желание, ведь нельзя же захотеть самого себя. Что ж, тут случай особенный. Вообще чужие сильные эмоции, что направлены на тебя лично — это отдельная категория, и у каждой из таких эмоций есть свой маркер. Конкретно чужое физическое желание — когда хотят именно тебя — ощущается как покалывание по всему телу. Несильное такое, больше похожее на щекотку. Это, конечно, если второй пласт эмоций при этом чистый.       — А? — Второй, все еще смущенный, что так опростоволосился, поднял взгляд к потолку. — Что за второй пласт?       — Пласт, уровень. Подтекст эмоции, ее причина. Допустим, кто-то кого-то хочет. Что послужило причиной этому? Влюбленность, восхищение? Или же желание обладать, подчинить, сломать? В первом случае второй пласт будет чистым, и такая направленная эмоция переносится эмпатом легко. Во втором же случае…       Третий умолк на мгновение, а после, заметно помрачневшим голосом, продолжил.       — О втором случае лучше не знать. Я сам не испытывал — или не помню этого. Но слышал рассказы тех немногих, кому повезло вернуться домой из пиратского плена. Просто поверь, это жутко. Когда на тебя лично направлены такие вот эмоции и желания, это очень тяжелое испытание для психики. И именно это служит первопричиной смерти любого эмпата, если над ним вздумают надругаться физически. Тело бы еще, может, и выдержало, а вот психика и эмпатическая система уже не могут и погибают первыми, утаскивая за собой и физическую оболочку. И тут уже никакая процедура расщепления не спасет, все происходит очень быстро. Настолько, что зачастую насильник слезает уже с трупа. Опять же, сам не видел, звезды миловали. Ну, или не помню этого, но все-таки надеюсь, что не видел. Но очевидцев и без меня хватает.       Кима продрало ознобом. Он невольно поежился и придвинулся поближе к огню. Боевое прошлое и собственные года заточения не были милосердны к его воображению — бывший капитан прекрасно понимал, о чем толкует Третий, и смягчающий иллюзий на этот счет не имел.       — Тяжело вам, — сказал он, чтобы хоть как-то развеять повисшее гнетущее молчание. – Получается, ваша психика регулярно вывозит не только свои эмоции, но и сотни чужих, и далеко не всегда легких. Это же свихнуться можно. Просто перегореть психически.       — Да, — без тени улыбки подтвердил Третий. — Можно. Добавь к этому еще и то, что мы, кроме прямых эмоций, воспринимает также остаточный эмофон различных мест, и что он тоже нередко бывает далеко не безобидным. Нагрузка выходит значительная. Именно поэтому мы редко покидаем родную планету — в родной среде, среди таких же эмпатов, все эти нюансы сглаживаются и становятся практически незаметны. Среди не-эмпатов же… В галактике есть расы, которые эманируют настолько ярко, что буквально сбивают шквалом своих эмоций с ног. И тут уже не играет роли, хорошие эмоции они испытывают или плохие, когда тебя накрывает условной огненной волной, становится как-то не до подобных тонкостей. А эмпатический щит требует немалых умений и сил, в первую очередь твоих собственных, жизненных.       До Кима начало кое-что доходить.       — Именно поэтому вы живете всего по двести лет? — тихо спросил он. — Я знаю, многие удивляются этому, мол, с вашими-то медицинскими знаниями и технологиями вы легко могли бы продлить себе жизнь чуть не до тысячи лет, а вместо этого — стандартный срок жизни в Содружестве.       — Да, — а вот теперь Третий явно улыбался. – Мы сами так постановили. Двести лет – это предел, который наша психика способна выдержать сама по себе, без искусственного вмешательства, без стимуляторов. Мы не умерщвляем себя искусственно, как думают некоторые, нет. По прошествии плюс-минус двух столетий наше сознание, мозг, психика, а с ними и тело сами прекращают функционировать. Как правило, это происходит во сне, тихо и спокойно. В древности были эксперименты по продлению жизни, и они увенчались успехом, но только в том, что касалось тела. В психике же и эмпатической системе после искусственно запущенного долголетия постепенно нарастали необратимые изменения, и в итоге подопытный не выдерживал, понемногу лишаясь рассудка. Это страшно. И ни один современный фиксианец ни за что не согласится на подобное продление жизни. Мы и без того устаем к ее концу так, что уже не чаем, когда отдохнем, когда этот бесконечный водоворот чужих эмоций вокруг тебя и в тебе самом прекратится. И, откровенно говоря, — Третий устало вздохнул, — иногда мы устаем от этого куда раньше отмеренного нам срока...       Позже Второй сидел за столом в своей комнате, смотрел в синие снежные сумерки за окном и думал, думал, думал. Откровения Третьего произвели на него сильное впечатление, и, кроме того, Киму все время казалось, что он вот-вот ухватит за хвост какую-то очень важную мысль. Что-то, связанное с этими самыми откровениями, что-то такое важное, просто жизненно-важное для него. И для Третьего. И, может быть, даже для Севы. Но время шло, и мысль, резвящаяся у поверхности вод памяти, махнула хвостом и ушла на глубину; Ким понял, что сегодня он до нее так и не доберется. Устало вздохнув, Второй в очередной раз проводил взглядом ослепительно-желтый луч, скользнувший по стеклу, и развернулся к столу. Сделать лампу поярче, включить межпланетный коммуникатор, настроить соединение… Запись, конечно, дойдет до Севы не ранее, чем через неделю, а то и две, но и то неплохо, чай, не в соседний город звонит.       Коммуникатор пиликнул, оповещая о подключении связи. Ким улыбнулся и поднял взгляд на глазок камеры.       — Сева, привет. Как ты? Как Элла, дети? У меня все хорошо, в принципе, как и неделю назад, как и две. А еще к нам наконец-то пришла зима. Но она очень теплая, знаешь, я сам удивлен, насколько...