5. Доброе утро

      Утро встретило Второго безумным, словно из ведра ливнем и шквалистым ветром, раз за разом пробующим на прочность защитное силовое поле маяка. Отогревшись за остаток ночи в сухом тепле обогревателя, Ким чувствовал себя на удивление сносно, в нем даже проснулась давно забытая утренняя бодрость и жажда деятельности, которым некогда так ворчливо завидовал Всеволод. И, стоя под ледяными струями душа (теплый он теперь физически не переносил, как и горячий), Ким позволил себе немного предаться ностальгии.       Первый капитан с детства был клинической «совой» и ранний подъем считал одной из изощреннейших пыток человечества, а потому вид довольной физиономии друга с утра его неизменно раздражал, вызывая недоумение пополам с обидой: как?! Второй же, никогда не чувствовавший никакой привязанности ни к ранним подъемам, ни к поздним, лишь хохотал и пожимал плечами. Для него всегда было главным только количество сна, а то, в какое время и на какой поверхности он произойдет — дело уже десятое. Всеволод бесился и швырялся подушкой, выгоняя раннего визитера, этот «будильник на ножках» прочь из своей каюты, грозился, что уж в этот раз точно проспит до полудня, и гори она синим пламенем, эта служба! А через полчаса неизменно появлялся на мостике, сонный и злой, но всегда умытый, причесанный и одетый с иголочки. Требовал чашку кофе (единственный раз за день, когда он его вообще пил), и только после нее начинал «возвращаться в мир живых», как беззлобно поддразнивал его Ким. И становился тем самым добродушным и надежным Первым, которого все знали. А информация о том, что капитан Буран по утрам — самое опасное в галактике существо, подходить к которому на расстояние полета подушки — дело рискованное, оставалась лишь для самых близких.       Когда Второго освободили и Севка с Эллой, после всех больниц и санаториев, забрали его к себе, тот был крайне удивлен, обнаружив, что Первый теперь ежедневно, без всяких будильников, криков и возмущений спокойно встает в пять утра. На его вопрос (а где-то даже и праведное возмущение), мол, как так-то, Всеволод уклончиво ответил, что это все семейная жизнь и рождение детей внесли свои коррективы. Ким видел, что это ложь — ни Элла, ни малышня, если позволяли обстоятельства, не поднимались раньше девяти, но допытываться не стал. Прошло то время, когда у них практически не было секретов друг от друга, теперь каждый из бывших «космических братьев» нес свой груз в одиночестве. Ким ведь тоже так и не рассказал Севе, что с ним делали в Медузе. Ограничился общеизвестным «пытали», что Всеволод и без того знал благодаря медицинской карте друга и тому, в каком виде Кима вызволили из застенков. Разумно это было или нет, но Второй так и не смог заставить себя рассказать о той дряни, что ему регулярно пускали по венам, из-за чего он после долго путал явь и вымысел, видел чудовищные по своей силе галлюцинации и боялся лишний раз подняться с грязного пола, потому что всюду его окружали призраки разума, говорящие и делающие ужасные вещи. Не смог он заговорить и о бесконечном шантаже чужими жизнями, как и о том, что он этому шантажу так ни разу и не поддался. Как и о том, чем это в итоге для него обернулось. Но в особенности — чем это обернулось для тех несчастных, которыми его и шантажировали. Об этом Ким не смог бы заговорить и под угрозой смерти — челюсти намертво сводило от одной мысли о подобном разговоре. Нет, нет, ни за что! Лучше уж собственноручно отрезать себе язык. Или уйти в отшельники, в глушь, на задворки галактики, где его никто больше не достанет. Как он, собственно, и сделал в итоге. Третий не в счет.       Мысли о его бесплотном соседе догнали Кима, уже когда он стоял на холодном полу и вытирал голову большим жестким полотенцем. Второй понадеялся, что тот обладает достаточным тактом и воспитанием, чтобы не «вламываться» в душ, когда там кто-то есть. Раньше его это не побеспокоило бы, да и делом было, в общем-то, привычным — на службе, как и на учебе, мало кто уважал чужое личное пространство, а душевые и бани зачастую были общими. Но раньше и он был другим, а его тело со спины, от шеи и до пят, еще не покрывали безобразные отметины от хлыста. Теперь же он даже при Севке старался не поворачиваться обнаженной спиной и отклонил все попытки вытащить его на море или хотя бы на дачу, к реке. Первый, конечно, и так все знал, но одно дело, когда он знал это молча, и совсем другое — дать повод об этом заговорить. Ким понимал, что это иррационально, но для него это было сродни возвращению в те моменты, когда он был отвратительно беспомощен и полностью зависим от чужой злой воли. Не хотелось даже краем касаться этих воспоминаний и лишний раз демонстрировать другим свидетельство своей слабости, пускай и подневольной.       Третий, к счастью, никуда вламываться не стал. Не ощущал Ким и знакомого «потепления» пространства, так что нигде поблизости тот также не присутствовал. Возможно, еще отдыхал — час был ранний. Тем более, Второй разбудил его посреди ночи. Ким не много знал о фиксианцах, но, кажется, те предпочитали ночные часы дневным. Возможно, его бесплотный сосед окажется такой же «совушкой», как и Буран в свое время. Это, безусловно, будет немного огорчать. Впрочем, устроить полноценный совместный завтрак или поболтать за чашкой кофе они все равно не смогут, так что какая, в сущности, разница? Спит, и пусть спит. Вечером пообщаются.       Душ взбодрил и разогнал кровь по телу, и теперь оно, привыкшее к ежеутренним тренировкам, требовало физической активности. Ким натянул спортивный костюм, который заблаговременно прихватил из спальни, и отправился в основную жилую комнату маяка. В здоровом теле — здоровый дух, а утренней разминкой он не пренебрегал даже в плену, в своей камере, если, конечно, позволяли обстоятельства и физическое состояние. И ему было абсолютно наплевать, если кто-то из тюремщиков следил за ним через скрытые камеры. Пусть видят, что офицера Содружества так просто не сломить, и что лежать пластом и плакаться о своей судьбе он не собирается. Впрочем, под конец своего заточения он именно что лежал и не вставал, надеясь поскорее умереть, но то был уже его собственный выбор, а не навязанная чужая воля.       В гостиной, как Ким окрестил эту комнату, было еще более холодно и сыро, чем в спальне ночью. Пришлось сперва заняться розжигом печи-камина, чтобы хоть немного отогреть помещение, и только после этого приступать к упражнениям. Но оно того стоило: живое пламя сразу добавило уюта, и шторм за окном перестал казаться таким недружелюбным.       Тренировка заняла почти час. И уже когда Ким почти закончил, с потолка оглушительно выдохнули:       — Бу!!       Второй от неожиданности нелепо взмахнул руками и едва не приземлился на мягкое место. Прижав руку к груди, он постарался незаметно перевести дух, чтобы после от души высказать своему неугомонному соседу все, что о нем думает, но тот не дал и слова вставить:       — Испугался? Не бойся, я друг, я тебя не обижу. Иди сюда, иди ко мне, сядь рядом со мной, посмотри мне в глаза. Ты видишь меня? Я тоже тебя вижу. Давай смотреть друг на друга до тех пор, пока наши глаза не устанут. Ты не хочешь? Почему? Что-то не так?..       Ким почувствовал, как волоски по всему телу у него поднимаются дыбом. Повернув голову вбок, он с опаской скосил глаза на потолок где, естественно, никого не было.       — Т-третий, ты чего? — Второй даже запинаться начал от шока. — Это как понимать, о чем ты?       «Звезды пресветлые, неужели он не выдержал своего состояния и сошел с ума?! И что мне теперь делать?..»       С потолка театрально помолчали, а потом, видимо не выдержав, очень искренне и заливисто рассмеялись.       — Прости, прости, не удержался! Но видел бы ты свое лицо! Извини, если напугал. Я просто не спал остаток ночи и снова взялся бродить по инфосети. Нашел какие-то совсем уж старые архивы, а там столько странных штук… Оттуда и фразу эту взял, там такой кот чуднОй был, ох, видел бы ты его…       Снова заливистый смех.       — Еще раз прошу прощения. Ты, наверное, подумал, что я совсем свихнулся, да?       Ким тактично промолчал, что именно это он и подумал. Но Третьему, похоже, и не нужно было подтверждение. Второй невольно вспомнил их ночной диалог.       «Эмпат же, и утверждал, что способности начали приходить в норму. Наверняка чувствует все мои эмоции».       Он многозначительно прищурился.       — Даже не буду озвучивать, что я о тебе сейчас подумал, ты, как эмпат, должен и сам обо всем догадаться.       С потолка виновато вздохнули. Похоже, искренне.       — Ты прав, еще раз извини. Иногда мое чувство юмора принимает совсем уж глупые формы, мне за это еще дома выговаривали. На самом деле, я пришел позвать тебя в фонарное помещение. Там находятся журналы, которые смотритель должен заполнять каждое утро, отчитываясь о работе лампы и о том, что ничего не произошло — ну, или произошло, по обстоятельствам. И там же находится носитель моего сознания, и мы сможем познакомиться, так сказать, лицом к лицу. А еще позапрошлый смотритель любил пить там свой утренний кофе.       Ким мигом оживился и позабыл все свои претензии в адрес чувства юмора Третьего.       — Иду. Только переоденусь и куртку накину, а то там наверняка промозгло.       Уже поднимаясь по лестнице в свою спальню, он услышал, как за спиной заработал кофейный автомат. Второй сокрушенно покачал головой: сосед, похоже, был неисправим.       Наверху, вопреки ожиданиям, оказалось на порядок теплее, чем в жилых комнатах. Сперва это вызвало у Кима недоумение, но, когда в стене загорелся встроенный туда экран и на нем запульсировал спутанный клубок фиолетовых молний, все встало на свои места. Искины в своем главном компьютере тоже всегда обозначались подобным светящимся шаром, даже если по всему кораблю для связи с экипажем проецировали совсем другие образы. И, конечно, компьютер, чтобы поддерживать мощность живого сознания, заключенного в него, должен был работать круглосуточно и очень активно. Оттого и странное чувство, что с появлением Третьего в комнатах всегда становилось теплее — электроника маяка, не рассчитанная на подобные нагрузки, просто-напросто нагревалась каждый раз. Очевидно, не критично, раз бесплотный сосед обитал здесь уже столько времени, но все же ощутимо. А наверху, где он находился большую часть времени, и нагрев шел сильнее всего.       — Привет, — Ким ухмыльнулся изображению шара, на что тот с энтузиазмом, как показалось Второму, закружился. — Так вот, значит, каков твой истинный облик…       — И тебе не хворать, — фыркнул в ответ Третий, и теперь его голос шел сразу с нескольких сторон. — Журналы вон там, в нише, в сейфе. Заполни, пожалуйста. Откидной столик и складной стул можно найти там же.       Журналов оказалось два, электронный и бумажный «под старину». Ким добросовестно отчитался о прошедшей ночи (Третий заверил его, что бдил, и что ничего серьезного не произошло), сложил журналы обратно в сейф, а после перенес найденный стул к экрану с «истинным обликом» соседа и примостился чуть сбоку. Третий, притихший, когда он взялся за отчет, лишь задумчиво покачивался из стороны в сторону, делая по пол-оборота вправо и влево. Ким отхлебнул чуть остывшего кофе, что прихватил с собой из гостиной, и довольно вытянул ноги.       — Понимаю того смотрителя, которому нравилось пить здесь кофе, — искренне признался он, любуясь штормовым буйством за защищенными стеклами. — При такой погоде чашка чего-то горячего — самое уютное, что только можно придумать.       Третий издал какой-то невнятный звук, который, должно быть, означал задумчивое согласие, но говорить ничего не стал. А Второму и не требовался ответ, ему импонировало то взаимно-уютное молчание, что установилось между ними. Он молча пил свой кофе, смотрел на дождь, наслаждался чужим ненавязчивым присутствием и впервые за очень долгое время ощущал, что действительно может назвать утро добрым.