Часть 15. Дилемма Фёдора

В полицейском участке не было ничего примечательного. Идя по улице и не зная точного его адреса, его невозможно было отличить от обыкновенного доходного дома. Если кто-то ожидал ярких вывесок, стоящих по бокам от двери вытянутых во фрунт жандармов с ружьями, скрещенными наподобие средневековых копий, он рисковал разочароваться. Это, разумеется, при условии, что у этого кого-то имеется такая штука, как воображение.  У Фёдора Поркофьевича его, к счастью не было. К счастью, потому что хорошим жандарма делают все те качества, что равноудалены от поэта. Хороший жандарм должен действовать, а не рефлексировать. Для него важнее закон, чем чувства. Хороший жандарм в начале делает, а потом думает.  Поэтому, Фёдор Прокофьевич поместил Ингу с дочкой в отдельную темницу, а Василия вместе с пьяницами и дебоширами.  — Так вы говорите, сударыня, что вас купили как крепостную? — уточнил он. — Я даже не знала, что я свободна! — возмутилась девушка. — Не грамотная я, в школе два класса кончила, работать пошла. У нас в деревне не шибко пошколярничаешь.  Федор покивал, что понимает: жизнь в деревне да в крестьянской семье это вам не сахар. Не то, что дочь Арсения Мироновича живет, как у Христа за пазухой.  — Кто вас продал?  — Так барин мой. — пожала плечами девушка. — У вашего барина имя есть? — Есть-есть, Андрей Трифонович Булкин.  «Из купцов видимо», подумалось Фёдору.  — И Фанория Арсеньевна купила. — констатировал он. Наверное, увидела одно из этих объявлений, за которые издания в пору закрывать. Указом его императорского величества царя Александра  Николаевича продажа людей была запрещена. — В качестве кого вы прислуживали? — В качестве няньки её сыну. А с моей девочкой он играл. Барин малой. — Сыну вы сказали? — уточнил для протокола Фёдор. — Не брату? Инга скривилась. — Ну тут совсем дурачком быть надо, ваш благородие! — заметила она. — Мальчонка зовет её «маменька», она учит его читать, играет с ним. Фёдор нахмурился, но пожал плечами. — Сколько ему лет? На вид вроде не больше двух. Им в таком возрасте сестра что мама.  — Вы сами то в это верите? — задала риторический вопрос Инга. — Дети они же как звереныши, свою мамку за версту чуют. Вот на Нюрку  мою гляньте! Дура дурой, а как мамку уводить стали, так она в рёв. — А я подумал, что это потому, что вы голосить начали как заполошная. — заметил Фёдор, кривя губы в улыбке.  Инга поджала губы. Хотелось сказать что-то дерзкое вроде:  Дурак вы, хоть и городовой. Но Инга молчала. От этого дурака-городового зависела судьба её кровинушки. Тут хочешь не хочешь смолчишь. — Когда вас купили? Месяц вспомните? Сколько примерно уже служите? Год будет? — Да с такой барыней год за два идет! — сморщилась Инга. — Мерзкая она. Не честная. Злая. Неправильная мать. С детьми нельзя в таком возрасте так обращаться. Им играть еще надо, а она его учить и буквам и плавать. И требует с него как с большого! Говорит с ним заумно, что уши в трубочку сворачиваются, вот вам крест!  Фёдор мысленно вздохнул: стало понятно, что от Инги более ничего стоящего не добиться.  — Где живет ваша мама? — поинтересовался Фёдор. — Там же, где я жила до продажи. — хмыкнула Инга. — У Андрея Трифоновича.  — Что ж, — поднялся довольный предварительным допросом задержанной Фёдор. — Нюра! Идем, я отвезу тебя к бабушке.  Девочка не подала никаких признаков активности. Фёдор вопросительно уставился на её мать, и Инга подтолкнула ребенка жандарму. — Иди, дура! — Мамочка! А ты? — А я следом. Сейчас только с дядей городовым договорю и сразу к тебе. — А мы больше не вернемся к Эрасту?  — Думаю, нет. А что?  — Я у него кукол своих забыла.  — Ничего, — ободрила дочку Инга. — Добрый дядя жандарм заберет. — и одарила «дядю жандарма» таким взглядом, чтобы хорошо понял, что будет, если вздумает не забирать.  Идеальной уликой, чтобы установить как долго девушка пробыла в кабале, разумеется, была бы та самая газета, по объявлению в которой и была куплена Инга. Но в мире нет ничего идеального, а значит нет и жандармов, у которых сразу на руках решающая улика. Да и официального расследования никакого нет. Работать придется в частном порядке.  Пользуясь тем, что Сокол старший позаботился о том, чтобы его разгрузили на момент присматривания за бедовой баронессой, Фёдор не стал терять времени.  Андреев Трифоновичей Булкиных в Москве и области было зарегистрировано достаточно, но из них зажиточных было трое. Один держал одноименную хлебную лавку, и вряд ли подходил под того, чтобы держал крепостных. Второй служил в чинах и жил в Москве, тоже не годится, а вот третий потомственный помещик из купчиков. И живет в селе, от города только ямщиком. Вот он похож на его клиента.  Мысленно чертыхнувшись, что придется тратиться из своих кровных, Фёдор отправился на почту. Там пусть и плохоньких, но всегда можно было добыть лошадей и ямщика. Доедешь без комфорта, но да одному Фёдору нормально. А коль заартачатся, так жандармский жетон мигом всех располагает.  Артачиться на почте не стали. Да и дорога до поместья много времени не заняла. Хотя, конечно, назвать найденную разруху поместьем было сильно.  Фёдор придирчиво осмотрел запущенную территорию: давно не стриженный газон, лопату воткнутую в землю так давно, то та поросла диким виноградом, что вился по всему барскому дому. Должно быть, он служил естественной защитой от ветра, только так можно было объяснить, почему его не вырубали или хотя бы не стригли. Среди длинной травы молодой человек ясно видел очертания прошлогоднего осеннего листопада. И почему не убрали в яму для перегноя? Удивительное запустение.  Посреди сада словно памятник царящему унынию стоял пустой бассейн. На дне, в луже дождевой воды и листьев плавали жуки-плавуны и радостно квакали лягушки. Должно быть, выбирали комплексный обед. «Тоска зеленая», подумалось Фёдору. Уж он то бы привел эту территорию в порядок!  Дом, пусть не обладавший балконом, который обязательно будет у загородного дома Фёдора, смотрел на него как старый уставший пёс. Будто просил пристрелить его и избавить от бремени.  Не встреченный никем по дороге, Фёдор прошел в дом, где его встретило то же запустение, что и в саду, если еще не большее.  «Когда в последний раз здесь подметали?», возмутился молодой человек, переступая через огрызок яблока.  — Антип! — послышался хрипловатый и судя по звуку не совсем трезвый голос. — Это ты там ходишь? Подъезд сюда, бездельник! Фёдор, невольно сжав в руке жетон, пошел на голос.  — Антип! Да быстрее, дурачина! — голос приближался и через мгновение из-за ободравшейся некогда искусственно состаренной двери на Фёдора вышел его обладатель. Не старый еще мужчина, он, однако, так себя запустил, что выглядел лет на пятнадцать старше своего настоящего возраста. Могущая быть окладистой борода торчала клоком, как у потрепанного веника. Покраснение вокруг глаз мешало определить их настоящий цвет. Волосы стояли дыбом от скопившегося в них сала.  — А вы еще кто? — возмутился замызганный помещик. — Хорошилов Фёдор Прокофьевич, жандармского корпуса младший офицер. — Фёдор представился, показал жетон. — Вы Булкин Андрей Трифонович?  Лицо хамоватого мужчины тотчас исказилось в гримасе боязливой подобстраности:  — Ах, что ж вы сразу, кумчик, не сказали, что из жандармских будете? Да я-то я, а что, случилось чего? Вы не стойте, садитесь, вот, пожалуйте, стульчик. — засуетился помещик.  Фёдор не без брезгливости протер платком сиденье прежде чем опуститься.  — Ваша ли прислуга была некая Инга? Имя броское, не у каждой крестьянки встречается. Фамилии-отчества не знаю, к сожалению. Сама девица не грамотная, утверждает, что документов у нее никаких. Говорит силком здесь держали, как крепостную, ваше имя назвала. Так ваша прислуга? Аль соврала девка?  На широком, смахивающем на морду борова, лице мужчины начался трудоёмкий мыслительный процесс. Продолжался он с минуту, в течение которой Фёдор мог наблюдать как одна мысль сменяет другую, пока их обладатель, по-видимости, не пришел к решению.   — Моя-то моя, — согласился помещик. — Да только вы ж девку видели, говорили, значит знаете, какова. Вымогательница она последняя! По дому не делала ничего, со всеми скандалила, всех людей мне поразгоняла, сами видели, что на земле творится. — Булкин отрыгнул каким-то газированным напитком, судя по чёткому хлебному духу, пивом, и сконфузился.  Фёдор предпочел сделать вид, что ничего не услышал.  — И что вы сделали? — поинтересовался он вместо каких-либо замечаний.  — Ну как что… — помещик забегал глазами по помещению. Губы то и дело норовили сложиться в нервную улыбку. Верный признак того, что подбирают слова, не совсем понимая, как лучше себя вести. — Ну… выгнал её в шею. Мужчина я или как? Фёдор склонялся больше к «как».  — Просто выгнали? — уточнил он. — Не подыскали ей новых хозяев? Не дали рекомендации? — Да какие тут рекомендации могут быть? — возмутился Андрей Трифонович. — Тут только предостережения. Не сообразил только дать. — А что же насчет документов? Вы выдали их ей, как это предписано законом?  — Разумеется, ваш благородие!  — Всем своим паспорта сделали?  — Ну конечно! Младший жандармский офицер озабоченно покивал, даже задумчивый вид, будто не получив никаких ответов, собирается ретироваться.  — То есть вы не знаете, к кому и куда попала ваша прислуга после того, как вы её выгнали? — уточнил он будто напоследок. В глазах расслабившегося было помещика прибавилось страха. Чувствовал, видимо, что ему не верят.  — Позвольте, — попробовал приласкаться он. — Да коль выгнал и ушла, какая ж она моя?  — Тоже верно, — согласился Фёдор, наконец поднимая взгляд на допрашиваемого. Наступал его самый любимый момент в работе: предъявление обвинений и подкрепление их цепочкой доказательств.  — Всё это было бы так, если бы не было ложью от и до, уважаемый Андрей Трифонович. — заметил он, с вежливой полуулыбкой. — Положение ваше далеко от благополучного. Уж не знаю, что виной ему: женщина, карты, выпивка, да только денег у вас явно нет. И людям вы не платили, держали их как крепостных, да, похоже и до них о свободе и паспортах весть дошла, вот и ушли поголовно. И даже земля-матушка, коей вы их обеспечить должны были, их не остановила. А Ингу вы продали как крепостную. Нам в жандармском даже известно кому. Что ж взяли так мало? Покупательница-то не бедная была.  Андрей Трифонович мрачнел с каждым словом жандарма.  — Побоялся, — буркнул он сердито, зато честно. — Девка с норовом, умений таксебешных. А с паршивой овцы хоть бы шерсти клок.  «Который вы благополучно пропили», заметил про себя жандарм, поднялся. — И напрасно. Когда выбор есть, к газетам не обращаются. — заметил он, направляясь к выходу. — Ваша покупательница заплатила бы вам столько, сколько бы вы ни назначали, ей нянька срочно была нужна. Ей повезло, она не бедствует, а вот вы совершили преступление — торговля людьми. Но я вижу вы себя уже сами наказали. Зачем я стану кормить вас в тюрьме за государственные деньги? Вы-то государству явно давно ничего не платите. — Постойте! — крикнул помещик вслед, но Фёдор не обернулся и не замедлил шагу, вынуждая помещика броситься следом.  Жандармского корпуса офицер Хорошилов вышагивал как Наполеон по взятой Москве, но, как и опального французского императора, в конце пути его ждал неприятный сюрприз. У этого сюрприза были по плечи отросшие кудрявые волосы. На солнце они отливали чистым золотом. Полы дорожного пиджака, одетого поверх  белоснежной блузки с кружевным бантом на манер галстука. Юбка прямого кроя сидела на ней на редкость не женственно.  Да и все черты лица её выражали совсем не женскую решимость. Это Фёдора всегда отталкивало от дочери своего покровителя.  Даже тогда, на балу, она едва сдерживаюсь от того, чтобы не пригласить его танцевать. А прогулка, на которую она его вытащила едва не силой? Разве ведут себя так прилично воспитанные барышни? А ведь она закончила Смольный институт, откуда набирают фрейлин и придворных дам, чья главная добродетель — скромность?  — Я знала, что найду вас здесь, Фёдор Прокофьевич, — заговорила она. И в голосе у нее не было никакого волнения. Как и во взгляде, во всей постановки фигуры. Будто это и не она покупала по объявлению в газете живого человека! — Не это ли ищете? — подняла руку с газетой она. — Можете быть уверены, это тот самый экземпляр, а интересное вам объявление я даже пометила карандашом. Я всегда так делаю в газетах. Далеко не все покупаю, правда. Знаете, это такой своеобразный способ расслабления: рассматриваешь газетные объявления и обводишь интересные. Даже если ничего не надо. Все равно… посмотрел, а будто бы купил.  — Так значит вы готовы сотрудничать? — произнес Фёдор, чувствуя постыдное желание отступить, попятиться, скрыться в доме. Уверенности и торжества как не бывало. Рядом с этой женщиной он никогда не чувствовал себя спокойно. — Я с самого начала была настроена сотрудничать, — заметила она.  — Ваш благородие! — догнал наконец их помещик. Он пыхтел и спотыкался как колченогий паровоз. — Фанорья Арсеньевна? — Добрый день, Андрей Трифонович, — почти по военному резко кивнула девушка.  — Так вы знакомы. — усмехнулся Фёдор. — Я.. ну… мы… — завертелся помещик, воровато бегая глазами по разграбленному саду. — Не стоит. — оборвала его Сокол. — Я купила у вас крестьянку как крепостную. Фёдор Прокофьевич может задержать нас обоих, однако я надеюсь распутать всё дипломатией. Я вижу, у вас всё плохо с деньгами Андрей Трифонович. Я готова помочь вам, обеспечить финансово полностью, взамен на одну услугу. Я буду платить вам содержание, которым вы будете распоряжаться на свое усмотрение, а вы взамен будете растить свою дочь, Анну. Только теперь жандармский офицер обратил внимание на маленькую фигурку, вертящуюся за спиной баронессы. Дура-Нюрка с упоением вертела в руках листок клевера.  — Вы будете отчитываться мне о каждой трате и каждый месяц писать о прогрессе Анны. — тоном, словно это дело решенное произнесла баронесса. — Вы приведете дом, землю, себя и ребенка в порядок. Вернете на место своих крестьян и обеспечите их всем необходимым. Теперь подойдите к своему ребенку. Вашей дочери уже два года, а она почти не говорит, не умеет себя вести, даже сдерживать естественные потребности. Время наверстывать упущенное в отцовстве. А с вами, Фёдор Прокофьевич, — обернулась она к жандарму, пока потрепанный помещик неловко, как гусенок подходил к такому же неряшливому  ребенку. — мы все решим вдвоем.