Часть 16. О сильных женщинах

Ни одна женщина не хочет быть сильной, да, даже, пожалуй, что ни один мужчина. Их к тому вынуждает самоя жизнь. Если вам вдруг кто-то сказал, что хотел быть сильным изначально, то это он с горяча или по молодости лет. Все уважают сильных, но никто не хочет ими быть. Так уж у человека это заложено: все мы ищем легкие пути, а те же, которым не посчастливилось ступать тропой протоптанной, почитаются в обществе героями. Те же, кто идти тяжелой дорогой отказались, вызывают обыкновенно у таких же, как они сами, лишь пренебрежительное пожатие плеч: слабый духом человек, чего с него взять? Иль того лучше: она всего лишь женщина. Женщины и сами любили поговаривать о себе подобным образом: я всего лишь женщина. Многим это служило секретным женским оружием: притвориться слабой, дабы мужчина, в упоении своей силы, совершил для нее какое-нибудь безрассудство. Но, по мнению Фанории Арсеньевны, у этого оружия была и обратная сторона. Мужчины, слабая и доверчивая от природы половина человечества, начинали верить в это в действительности, и, поскольку они куда менее прагматичны чем женщины, куда чаще готовы биться за идею, они взяли упрямством и числом, оттеснив женщин от первых ролей. И в ответственности за это сами женщины, ведь это они позволили этому случиться, заигравшись. А отсюда и укоренившаяся в патриархальном обществе женская роль — страдалица. Взять, к примеру, господина Лермонтова с его «Героем нашего времени». Ведь Печорин не врёт. Главный страдалец там он, не имея благополучной жизни своей он злится на людей, винит их в этом и разрушает их жизни, хотя в его личную это всё одно — ничего нового не привносит. Однако, глазами общества, а не Печорина, главная страдалица истории — княжна. Это она любит лишь мысленно, любит плотски. Любит образ, идею, а вовсе не человека, для того, чтобы много погодя выйти замуж за нелюбимого человека и страдать, страдать, изменять ему и снова страдать. Какая, в сущности, невообразимая глупость! Почему она непременно должна любить образ? Что, если она просто еще не встретила того человека, для которого образ был бы вовсе не нужен? Ответ метался досаждающим мотыльком на подкорке сознания: потому, что такового человека нет. Нет, нет, нет. Его не существует. На каждого человека княжна Мери будет проецировать образ из собственных грёз, ибо так ей внушило мужское общество, через отца, через мать, через деда, через бабку, через нянек и горничных, через прислугу, и нет конца этому порочному кругу! Глядя вслед уходящему жандарму, баронесса неосознанно прижимала руку к сердцу. Чем она в сущности лучше книжной княжны Мери? Она ведь наступала на грабли уже дважды. В начале она придумала себе любовь к Фёдору, глупо представляла, как будут подпрыгивать его кудри от невесомых шагов по танцевальной зале. Она чувствовала себя невероятной слабой и женственной рядом с ним, готова была отдать ему все чары юности и истинно женской красоты. Не чуралась пыльно-розового платья, кое так ненавидела еще в пятнадцать. Рядом с ним хотелось быть хрупкой. Хотелось даже затянуть себя в самый узкий на свете корсет, чтобы талия была с молодую берёзку, лишь бы он повёл её в танце. И что? Ничего. Он заметил это и элементарно испугался. Должно быть представил, каково это — жениться, связать себя путами брака. Затем перестать ладить, начать друг другу изменять, пустить в обществе мерзкие слухи. И сбежал, даже не рискнув попробовать. С Роберто она вела себя по-другому. Она позволяла себя вести, но направляла ведущего, чтобы вёл именно так, как она желала. Она уже провела шесть долгих лет за рубежом. Пережила там не одно потрясение, ни об одном, из которых не собиралась рассказывать дома. И тем не менее, когда карету открыл красивый высокий итальянский тенор, женское начало вновь взяло верх над рациональным. Да, она его захотела. Но захотела совершенно самолюбиво. Он красиво смотрелся рядом с ней, достойно. Вместе они определенно производили эффектную пару для Московских салонов, да и брата со старой малоросской княжной, (или с кем он там сейчас?), чего греха таить, хотелось затмить в глазах родителей. «Смотрите, какого я вам привела зятя! Итальянец, оперный певец, красив, высок, здоров, силён»! Вот только всё это разрушилось в один миг. О, сила поцелуя! Как быстро ты превращаешь очаровательного седовласого черноокого красавца в мужичонку с жёсткими, сомнительной чистоты волосами и неприятным запахом не леченных зубов изо рта! О, какое коварство! И какой ужас осознать это за миг до неизбежного! Всё равно, что всю жизнь почитать себя за птицу, и осознать противное, лишь прыгнув со скалы. «Я могла бы просто уйти. Могла бы оттолкнуть его и уйти», подумалось Фанории в который раз. Но, нет, она не могла. Кому, как не ей знать об этом? Если не тогда, то уже никогда, она знала это распрекрасно. И она должна была наконец узнать, каково же это. Но упустила ключевой момент: с любимым человеком. Каково это с любимым человеком? Увы, она так и не узнала. Каково это — узнала. Довольно неприятно, но достаточно быстро. По ощущениям что-то похожее на приём зубного врача. В начале неприятно, потом тоже, зато выходишь с чувством выполненного долга: теперь с тобой всё хорошо, ты избавился от того, что было тебе в тягость. Было бы с Фёдором по-другому? Возможно. Возможно нет. Для этого надо было поцеловаться, а ей не хватило дерзости. Теперь же было уже не нужно. Она не привыкла навязываться и терпеть не могла навязчивых. Будь её воля, она была продолжила себя вести с Хорошиловым как знакомая, и не более того, однако, успев узнать характер жандарма, Фанория Арсеньевна была склонна думать, что общение с ним в ближайшее время придется продолжить. С его волей или без оной, а погубить её семью для каких-то эфемерных благих целей она не даст. — Чай, агасси*, — подала ей зелёный терпкий пуэр Су Ми. Чай для таких же терпких жизненных моментов. — Камсамнида**, Су Ми-ним, — кивнула Фанория и налила две чашки. Себе и несуществующему гостю. Осушив в начале одну чашку, потом другую, она поднялась. — Мама, ты куда? Можно с тобой? — встрепенулся Эраст. Он уже видел такой мамин сосредоточенный вид. С таким видом мама всегда уезжала надолго. — Нет, — коротко ответила она. — Вы, баронетт, остаетесь встречать своих родителей вместе с Су Ми. — Что им сказать? — обеспокоился мальчик. — Что я приношу извинения, — вздохнула она и прошла во двор. — Экипажа не нужно. Возьму ямщика на станции, а до нее доеду велосипедом. Слуги и мальчик послушно отступили. Когда Фанория Сокол вступает в большую игру, её не остановит даже внезапно начавшаяся война.

***

— Как вы смогли уговорить Ингу отдать девочку? — полюбопытствовал Фёдор, садясь в экипаж. Предусмотрительная Сокол не отпустила экипаж. — Я не уговаривала. — пожала плечами Сокол. — Девочку не стали бы держать в камере вместе с матерью до суда. В лучшем случае, отдали бы в приют. С Ингой я не виделась, я просто пришла в участок и попросила отдать мне ребёнка, так как задержанная жила и работала под моей крышей. — И вы ей не платили, — не смог не съехидничать Фёдор. — То есть, вы соврали полиции, ведь формально вы были для неё помещицей, а не нанимательницей. — Кто сказал, что я не платила? — удивилась Сокол. — Я плачу всем своим слугам. У нас в доме так принято. — И китаянке? — Она кореянка. И она не прислуга. — На что же она тогда живет? — Это уже не ваше дело, Фёдор Прокофьевич. — Возможно, — согласился жандарм. — возврат ваших клятвенных грамот и не моё дело, однако эта ваша Инга обронила интересную фразу. Чей сын Эраст Арсеньевич? — Моего отца. — А почему Инга и Василий утверждают иначе? — Мне какое дело до их слов? — В свете тоже идут толки. И вы меня знаете. Я за правду. — Вы мне угрожаете? — приподняла брови баронесса. — Прошу обратить внимание, что вы едете в моем экипаже за мои деньги. Фёдор поморщился. Он терпеть не мог таких женщин. Ни скромности, ни стыда. Прёт как конница! Если танцевать, так поведет, если права качать, так не то, что участок, целое ведомство вверх дном поставит. Безнаказанность и деньги, только и всего. — Не угрожаю. Однако, думается, мы ещё увидимся. — О, это непременно. Вы ведь приедете передать почтение моему отцу и отчитаться, что всё исполнили. Ямщик остановил возле жандармского. Фёдор вылез, сквозь зубы отдал честь. Фанория кивнула. Постучала по боку повозки. — Пошел! — Слушаюсь, барыня! Настроение было отвратительное, хотя, казалось бы, почему? В очередной раз сделала над собой усилие, пусть и не бескорыстно, но спасла девочку от сомнительного будущего, отдав отцу и взяв на себя труд отслеживать судьбу. Не бескорыстно потому, что оставлять Ингу в столь пламенных врагах совершенно не хотелось. Любопытно, что потенциальную опасность, исходившую со стороны Василия, Фанория оценивала как нулевую, в то время как фигура «простой крестьянской девки», особенно после того, как с подачи papa***, в деле стал фигурировать Фёдор Хорошилов, изрядно волновала баронессу. Силу сарафанного радио никогда не стоило недооценивать. Их семья и так вызывала у общества много вопросов: брак по любви, на ней же и продолжавший держаться, Алекс, не пожелавший пойти ни в юнкера, ни на государственную службу и живущий недорослем от дворян на содержании очередной мещанки, она, Фанория, в свои двадцать семь преспокойно ходящая в девках, причем мало того, что ходящая, еще и разъезжающая по городам и весям с претензией на преподавательство. Доколе будет работать авторитет отца и матери? До сего момента им всё спускали, даже то, что дочь уехала в Италию лишь в компании иностранной служанки, без боны, как полагается незамужней дворянской дочери. Но если люди начнут говорить, что Эраст её сын, а не младший брат, то вот этого общество не спустит. А она уже допустила ошибку, разрешив мальчику именовать себя маменькой. А люди начнут говорить! Они непременно начнут, потому что Инга раскрутит Фёдора, желающего справедливости, сыграть на истории с её покупкой и отсутствием у неё паспорта, а заодно и подтолкнет к установлению истинного происхождения баронета. Да, разумеется, с бумагами в семье полный порядок, официально Эрасту исполнилось два года, он родился весной, в мае, в день святого Еразма, покровителя моряков. Но если Хорошилов вцепится, то уж верно найдутся свидетели, видевшие бричку, а в нем девушку с ребенком. Сыщется и пограничник, припомнит, как стреляли на воздух. И вот уж тогда завертится не дай Боже. Допустить этого было никак нельзя, и лучше было, разумеется, поубавить количество зла на планете, вытащив Ингу и Нюрку вместе, но поскольку в благодарность первой Фанория не верила, а вторая была слишком мала и глупа, чтобы разделить долю матери, Сокол потребовала отдать ей девочку без согласия её матери. — Эта девица меня обокрала, за что здесь и находится, — объяснила она околоточному. — Но девчонку мучить не за чем, я отвезу её к её родственникам. Ведь если я её не заберу, вы её всё одно изымите да в приют определите, а зачем коль скоро у нее законная семья имеется? Не верить её светлости у околоточного поводов не было. Девочку под вопли задержанной он вывел, от ора ребёнок снова разревелся, и, кажется, снова обдулся. Девочку стало жалко. Не удивительно, что она не спит ночами и до сих пор не говорит членораздельно. Поймав извозчика и усадив воспитанницу, Фанория назвала памятный адрес. Она не сомневалась: Хорошилов, раз не нашёлся в участке, будет там. Инга наверняка во всех красках описала историю своей купли продажи, не преминув, разумеется, щедро полить добрыми словами обе стороны сделки, а себя выставить жертвой. Интуиция, к сожалению, не подвела баронессу нигде. Хорошилов вцепился в дело, теперь, хотелось верить, более запутанное, нежели ранее, ибо одна из потенциальных сторон теперь у нее в долгу и заговаривать вперед не станет. Козырем в руках всё еще оставался авторитет семьи и тот факт, что это у неё попытались украсть личность, и однако же, если дойдет до суда, дело обещает быть громким. Всё еще остро стоял вопрос, как это всё рассказать родителям…