Часть 1

      Пятая банка дешевого пива подходит к концу. Чертов алкоголь не дарит облегчения или чувство покоя – лишь слегка притупляет боль. Как подорожник на открытый перелом.       Ксавье почти благодарен хмурой неулыбчивой девчонке с двумя дурацкими косами – за то, что та нагло скинула с него корону снобизма, за то, что заставила чувствовать, за то, что... Растоптала, уничтожила, превратила в руины все его существование. Ксавье, правда, был почти благодарен – но ненавидел мрачную брюнетку все же сильнее.       Когда это началось? И начиналось ли вовсе? Может, художник просто придумал дурацкую влюбленность – незакрытый гештальт благодарности за спасенную жизнь, таинственность образа Аддамс – что там еще вбивала в его голову Кинботт? Раз за разом психотерапевт пыталась убедить Ксавье, что это глупости, что просто его психика выбрала удачный образ, чтобы спроецировать чувства, что все проблемы родом из детства – подавляемое стремление сблизиться с вечно холодным и занятым отцом, а также тоска по матери. Валери считала, что у младшего Торпа синдром спасателя, но оказалось, что спасать нужно его.       Аддамс спасала – равнодушно и методично – словно хирург во время рутинной операции. Спасала, чтобы затем вновь убить – болезненнее и мучительнее. И Ксавье было за счастье раз за разом давать ей такую возможность. Появление Уэнсдей в стенах академии ощущалось как нечто невероятное, но вместе с тем закономерное. Что-то вроде пытки каленым железом для согрешившего мазохиста – невыносимо и прекрасно одновременно. Их отношения (какое странное слово, которое н-и-к-а-к не подходит, но вместе с тем то единственное и верное, что может быть) были похожи на качели, описывающие «солнышко» – когда тебя уже тошнит и ты не можешь выбрать – спрыгнуть или продолжать быть на чертовой вершине мира. Страх – эйфория – непонимание – Ксавье прошел все стадии проклятого чувства – от ненависти до... Любви?       Любовь. Такое короткое слово, щекочущее нелепостью кончик языка. Оно чертовски не подходит Аддамс. И точно также до ужаса ей не нужно. И если бы Торп мог выбирать – выбрал бы кого угодно – пусть даже Энид, но, к сожалению, переключатель чувств еще не изобрели. Нет, конечно, он мог бы попросить Бьянку – она уж точно была в состоянии помочь, но, черт возьми, это же неправильно. Правильно – умирать от неопределенности, напиваться вдрызг дешевым вонючим пойлом, саркастично усмехаться и делать вид, что Уэнсдей – просто... Кто? Друг? Типа Аякса? Смешно. И до ужаса глупо.       Ксавье знал, что однажды она придет – и тогда ему конец. Это закономерно – Аддамс всего лишь заберет то, что сама подарила, но почему-то никто не предупреждал, что будет так больно. Почему-то никто не говорил, что быть влюбленным в абсолютно равнодушного человека легче, чем знать, что ему безразличен конкретно ты.       – По какой-то необъяснимой причине я тебе нравлюсь, – бросает Аддамс в лицо, и эти слова жалят сильнее, чем обвинения в убийствах.       – Нравишься? – губы художника едва трогает горькая усмешка. – Нравишься... Да, черт возьми, нравишься! Но только не могу понять – чем...       Тихие шаги разрезают тягучую тишину в библиотеке. Ксавье соврет, если скажет, что не ждал – нет, что не надеялся – вдруг Уэнсдей подойдет к нему? Пусть хотя бы скажет, что ей не нужен никто – и он в том числе – Торп поймет – честно поймет. И, возможно, даже сможет с этим смириться и жить дальше. Только вот Аддамс уходит – молча, даже не взглянув на Торпа. А потом все чаще начинает мелькать Галпин...       Художник тянется за очередной жестяной банкой – отец точно устроил бы проповедь – и за то, что его несовершеннолетний сын пьет в принципе, и за выбор напитка в частности. Винсент считал, что свой статус нужно подчеркивать всегда – в напитках, одежде, аксессуарах и спутницах жизни. Торп-старший был рад, что отношения Ксавье с Бьянкой изжили себя – Барклай никак не дотягивала до планки, поставленной медиумом. Вот дочь Аддамсов была вполне подходящей партией – только если бы она не была Уэнсдей. Уж слишком она... Топорная? Ледяная? Не такая, как ее мать? В любом случае мрачная девчонка с косичками четко сформулировала свою позицию относительно каких бы то ни было межличностных отношений. И Ксавье честно пообещал себе – больше он не повторит упрямые слова – никогда больше или больше никогда?       Дверь мастерской нагло распахивается – Торп не удивляется, когда видит на пороге своего унылого убежища Аддамс. Девчонка выглядит непривычно – глаза искрятся какой-то незнакомой эмоцией, на щеках румянец – то ли от холода на улице, то ли от маниакального возбуждения – Ксавье честно не знает, но, тем не менее, пропускает незваную гостью – точно так же, как немногим раньше запустил ее в свое сердце. Аддамс молчит – как тогда, когда пыталась пригласить его на вороний бал. Потому что не хотела. Потому что нужен был удобный предлог для оправдания. Что ж. Интересно, что ей нужно на этот раз?       Ксавье почти не слушает брюнетку – алкоголь превратил тело в практически бескостную массу. Хочется одного – выставить маленькую нахалку за дверь и рухнуть спать – прямо так – в испачканной черной краской одежде. Но Уэнсдей не уходит – лишь продолжает в чем-то обвинять. В очередной раз. Торп так устал бороться, так устал доказывать свою правоту, что даже не сопротивляется и ничего не отрицает, когда Аддамс сначала демонстрирует чей-то нож, а потом чужие руки грубо выкручивают запястья и цепляют на них наручники. Что ж – отец будет просто вне себя от «счастья», когда ему сообщат, что сын находится в тюрьме нормисов по подозрению в многочисленных убийствах.       Художнику не больно. Честно. Ему не больно, когда на допросах его со всего размаха ударяют лицом об железный стол – за то, что молчал. За то, что отказывался строчить липовые признания в преступлениях. Ему не больно, когда так называемые «стражи порядка» достают шокеры – якобы для самозащиты, но на самом деле, чтобы отомстить «монстру». И наплевать, что ничего не доказано. И уж точно Ксавье не больно от того, что кандалы настолько тесные, что врезаются в запястья, оставляя красные следы.       Торпу кажется, что пришло исцеление – не чувствовать ничего кажется лучше, чем чувствовать разочарование в самом себе. Но у Уэнсдей Аддамс другие планы – она приходит, чтобы спасти, но вместо этого вгоняет ржавый тупой клинок в измученную сердечную мышцу по основание. Фраза про поцелуй с Тайлером сказана как будто бы мимоходом, но Ксавье кажется, что он ощущает, как в этот момент рушится мир. Постулаты, начинавшиеся с «Я никогда не...» рассыпаются пеплом, потому что, оказывается, это касается только его – сноба-художника с непомерным эго. И плевать, что Уэнсдей придумала себе все сама.       Торп не хочет видеть Аддамс. Никогда больше в этой чертовой жизни. Пусть его судят, пусть посадят на двадцать пожизненных или поджарят мозги в лечебнице для душевнобольных. Подальше от Уэнсдей. Забыть. Забыть. Забыть, словно дурацкий кошмар. Или еще лучше – никогда больше не проснуться.       Аддамс уходит – так же беззвучно, как тогда – в библиотеке. Дурацкое чувство дежавю сдавливает голову, и Ксавье почти благодарен шерифу, который с проклятиями выводит его из камеры и запихивает в машину. Только вот Торп – патологический невезунчик – и вместо того, чтобы оказаться от Уэнсдей как можно дальше, он направляется прямо к ней. Однако страх за мрачную девчонку с косичками блокирует все посторонние мысли – и Ксавье дает себе мысленную клятву – он готов сбежать на другую планету, но пусть Аддамс будет жива. Просто чтобы знать – где-то в этой галактике все еще существует смысл его страданий.       Новости о том, что именно Тайлер – дурацкий монстр не вызывают ничего – никакой саркастично-кармической радости. Возможно, однажды Торп припомнит Уэнсдей ее неумение выбирать себе друзей, но сейчас это не имеет значения. Ксавье практически на автомате хватает лук и стрелы – единственное оружие, которое есть в стенах академии – и бежит во внутренний двор. Картинка, вырванная Роуэном из книги, внезапно оживает – как будто это колдография из «Гарри Поттера». Аддамс выглядит такой маленькой на фоне пилигрима – хочется схватить ее в охапку и унести подальше. Только бы спасти. Только бы...       Стрела почти пронзает тело ожившего мертвеца – и это «почти» как всегда не сулит ничего хорошего. Пилигрим разворачивает ее в воздухе и направляет обратно. Короткий вскрик «Нет!» разрезает тишину, и Ксавье честно не больно. Больше никогда. Никогда больше.