Часть 2

      Обычно некролог — это конец истории, а не начало еще более странной.

      Новый учебный год в Неверморе Уэнсдей кажется абсолютной насмешкой. Повсюду портреты «героев-спасителей» — всех, кроме художника, который точно так же пытался сохранить академию в ночь нападения пилигрима. Новый директор четко обозначил позицию, что в стенах учреждения не может быть напоминания о том, что погиб ученик. И если в случае с Роуэном позиция замалчивания была хотя бы немного обоснована, то подобное отношение к Ксавье раздражало. Единственное, что в данной ситуации заставляло злорадствовать — это то, что Винсент Торп отказался спонсировать школу и нового ее управляющего в частности, из-за чего последний был в крайне раздражённом настроении.       Аддамс старалась отвлечься — насколько это вообще было возможно. Ловила маньяка-кукловода, выслушивала Энид с её любовными страданиями, помогала Пагсли освоиться на новом месте. Но каждый вечер с началом писательского часа мысли, словно хомяки в бесконечном колесе, начинали вращаться вокруг художника и всех возможных исходов, которые могли бы… Хватит!       В попытках переключиться Уэнсдей искала способ вернуть контроль видениям. Еще одна насмешка судьбы — Аддамс так отчаянно ненавидела свой дар, что сейчас, когда можно было бы вздохнуть спокойно, она скрупулёзно искала ответы в древних книгах и беседах с матерью. Кто бы мог подумать, что события в Неверморе послужат спусковым механизмом сближения в семье? Определенно, Уэнсдей становится размазнёй, как её брат.       Аддамс старательно избегает мастерскую Ксавье. Кажется, что он там — просто не выходит к остальным, рисуя очередного монстра или ворона. Воспоминания об огромном портрете, на котором Уэнсдей словно голая в своих эмоциях, ощущаются, как пытка на дыбе — в самом отвратительном смысле. Хочется сжечь хлипкий сарай — как будто это поможет, как будто получится вернуть контроль и равнодушие. Ничего не чувствовать. Ни о чём не сожалеть. Никого не…       Ночь, как всегда, наступает слишком быстро. Аддамс начинает ненавидеть полнолуния — Энид сбегает к стае, и мрачная девчонка остаётся наедине с кошмарами, в которых из-за неё опять кто-то погибает.       — Я умру из-за тебя, как Ксавье! Все из-за тебя! — кричит соседка, и Уэнсдей просыпается. Опять. Ещё немного — и Аддамс начнёт позорно вопить во сне, как Пагсли после пыток. С этим определённо нужно что-то делать.       Попытки найти причину, по которой Энид должна умереть, сталкивают Уэнсдей с Тайлером. Противное чувство дежавю — она уже стояла вот так — по другую сторону решётки. Всё это было год назад, но тогда Аддамс не знала. Не могла знать. Сейчас должно быть всё по-другому.       По-другому — это свободный полёт из окна психиатрической лечебницы. Уэнсдей не больно — она словно наблюдает со стороны. Интересно, Ксавье чувствовал себя так же в ту ночь? Если в последние секунды вся жизнь прокручивается в ускоренном режиме, то почему Аддамс видит только зелёные глаза?

***

      — С добрым утром! — лёгкая улыбка и ямочки на щеках — первое, что попадает в поле зрения. Пахнет лекарствами, и всё, что происходит, кажется затянувшейся галлюцинацией. Может, ничего не было, кроме дурацкой статуи, сброшенной Роуэном? Не было пилигрима, хайда и той ночи, когда Ксавье…?       — Что происходит? — Аддамс резко принимает сидячее положение на больничной койке. Торп выглядит ровно так, как она его помнит, и где-то внутри щекочет противная надежда.              — Ну… Эмм… Я вроде как твой духовный наставник, — неловко потирает затылок. — Никто из твоей родни не захотел помогать, а у меня нет выбора, иначе так и буду здесь торчать.       — Наставником может быть только умерший родственник, — хмурится девчонка, на что Ксавье ухмыляется.       — С первой частью я успешно справился, как ты помнишь, а насчёт кровных связей — это твои домыслы. Мы не родственники, Аддамс. Даже в тринадцатом поколении.       Уэнсдей впервые так много хочется сказать человеку, но подходящих слов как будто не существует ни в одном из известных ей языков. Глупое «прости» щекочет нёбо. В сущности, вины Аддамс в смерти художника нет — он сам решил пойти на пилигрима с дурацкими луком и стрелами. Уэнсдей честно пыталась загородить Торпа, но хваленая скорость реакции подвела. Это просто глупое совпадение и стечение обстоятельств, что стрела попала точно в сердечную мышцу, что рядом не было никого, чтобы оказать медицинскую помощь, пока сама Аддамс боролась за академию — гори она синим пламенем! Уэнсдей не виновата, но что-то неприятно бередит нутро. Если бы она успела, стрела бы прошла по касательной. Если бы рядом был хоть кто-то, кроме Аддамс и Торпа, художнику можно было помочь. И это навсегда останется с ней. Её личный провал.       — Ксавье… — сочетание букв имени, произнесённое вслух, кажется чем-то нереальным. Несказанные слова щекочут кончик языка, мыслей так много, что начинает болеть голова. Приборы пищат, в палату входит медицинская сестра — почему-то с букетом — и все события вместе кажутся квинтэссенцией сюрреализма.       Художник первый с любопытством заглядывает в открытку с посланием и тут же меняется в лице. Аддамс с непониманием смотрит то на Торпа, то на медсестру, что со стороны выглядит наверняка очень странным. Женщина протягивает Уэнсдей букет из черных роз с открыткой: «Вы с Энид умрёте сегодня». И ответ на вопрос «Кто отправитель?» не заставляет себя долго ждать, потому что в конце коридора Аддамс видит ухмыляющегося Тайлера в больничной форме.