Часть 3

      — Как мило, что Тайлер помнит, какие цветы тебе нравятся, — саркастично ухмыляется Ксавье, и Уэнсдей замахивается охапкой из колючих цветов с черными бутонами. — О, это приглашение на ваше очередное не-свидание? Угроза смертью вполне вписывается в твои представления о романтике.       — Давай вернемся к делу, — бубнит брюнетка, пытаясь вернуть хвалёный самоконтроль, но Ксавье, кажется, вновь не планирует ей помогать. Художник недовольно косится на мёртвые цветы, лежащие на тумбочке.       — Почему все мои подарки настигала печальная участь, в то время как цветы Тайлера ты до сих пор, как минимум, не засунула в мусорное ведро, а, как максимум, не сожгла и не развеяла их пепел по округе?       — Речь сейчас не о нас… — начинает Уэнсдей и тут же осекается. Она уже произносила эти фразы там, по эту сторону решётки. Может быть, если бы Аддамс тогда не ушла, всё случилось бы иначе, и Ксавье…       — Я знал, что ты станешь моей погибелью. Но не думал, что буквально. Это плата за спасение тебя от горгульи, — художник пытается отшутиться, и это выходит скверно.       Аддамс молчит и злится. Чертовски. У Торпа есть поразительная способность выводить ее из равновесия даже будучи мертвым. Уэнсдей с каким-то внутренним достоинством скорбела по художнику, даже почти скучала по нему. Адово пекло, она даже планировала почтить его память в День Мертвых! И сейчас, когда хитросплетение нитей судьбы вновь столкнуло Ксавье и Аддамс, художник самым натуральным образом провоцирует конфликт. Возмутительная наглость!       — Ты действительно собиралась устроить мне алтарь? — до Уэнсдей с запозданием доходит то, что Ксавье теперь может копаться в ее мыслях, как до этого делала Гуди. И если со стороны родственницы такое вмешательство в личное пространство Аддамс могла стерпеть, то с Торпом это казалось унизительным.       — Я хочу поменять духовного наставника, — смотрит исподлобья. Ксавье на секунду прикрывает глаза — дурацкий жест напряжения.       — Ты не можешь выбирать, Аддамс. Как и я. Нам придется работать вместе, если не хочешь, чтобы я был твоей тенью вечно, — усмехается, и даже Уэнсдей с околонулевым эмоциональным диапазоном ощущает сквозящую грусть в этих фразах.       Что ж. Аддамс это предполагала. Возможно, после того, как все закончится, она перестанет испытывать вину. И скучать. Пожалуй, это даже не так плохо. Наверное.       — Тогда не будем тратить время. Что мне нужно сделать, чтобы вернуть силы?       — Я не знаю, — художник ерошит длинными пальцами, на что Аддамс откровенно пялится. Проклятье!       — Из тебя очень плохой духовный наставник, — ворчит Уэнсдей. Ей очень хочется по-настоящему разозлиться на художника, хочется высказать ему, что он поступил отвратительно, умерев и оставив ее с зияющей дырой внутри. Когда погиб Нерон, Аддамс поклялась никогда больше не оплакивать никого. Ни к кому не привязываться. Потому что было очень больно — терять того, кого искренне… Когда Вещь был на грани смерти — опять же по вине брюнетки — Уэнсдей казалось, что хуже быть не может. Но когда на глазах подбитой птицей рухнул Ксавье, Аддамс вкусила весь спектр утраты.       Оказывается, боль от потери может быть оглушающе сильной. Уэнсдей было так больно, что она перестала ощущать что-либо, кроме вины. Идея-фикс спасти всех вокруг, словно это могло вернуть к жизни художника. Да к черту это сослагательное наклонение!       Ксавье не реагирует на внутренний монолог Аддамс. Не вторгается, не иронизирует, не пытается вклиниться. Хорошо. Очень хорошо. Потому что любой из перечисленных вариантов — очередное подтверждение слабости Уэнсдей, к которому она не готова. Только не сейчас.       — Давай попробуем разобраться, почему прекратились видения. Ты же научилась управлять ими… — рассуждает Ксавье, и Аддамс резко понимает, что он всегда был тут, рядом — на расстоянии протянутой руки. Он видел всё — до каждой последней секунды, до мимолетного взгляда на заброшенный сарай.       — Вообще-то мастерскую, — поправляет Торп, от чего пробирает истерический смех. Уэнсдей точно не в себе — эмоциональные качели, которые происходят в последние несколько часов, выматывают. Аддамс не продвинулась ни на шаг в своем расследовании, Энид угрожает смертельная опасность, но вместо активных действий брюнетка сидит в своей палате и спорит с Ксавье насчет цветов от Тайлера. Поразительно.       — Всё стало хуже после кукольника. Мне казалось, что я полностью подчинила видения, что могла управлять их появлением и сутью, — выдыхает Уэнсдей.       — Может, ты была слишком жадной? Ну, типа исчерпала лимит, из-за чего кончилась подписка на астральные каналы там… — ухмыляется Ксавье.       — Если ты хочешь попрактиковать остроумие, то хочу разочаровать. У тебя это выходит еще хуже, чем стрелять из лука, — слова Уэнсдей звучат резко. Вместо ответа Торп растворяется. Просто замечательно!

***

      Ксавье не появляется на следующее утро. Не сопровождает девчонку во время выписки. Не вклинивается в тишину, пока Аддамс едет в академию. Возможно, и не было никакого духовного наставника — психика выдала галлюцинации, которые помутнённое сознание приняло за чистую монету.       Брюнетка распахивает дверь своей комнаты.       — А ты что здесь делаешь? — срывается с черничным губ, пока глаза буравят пустоту.       — Вообще-то я живу здесь, если ты забыла, — отвечает Энид, которую Уэнсдей игнорирует. Торп вальяжно сидит на кровати Аддамс, словно ничего и не произошло. Взгляд брюнетки невольно цепляется за красную футболку и серые спортивные штаны, которые были на художнике в тот день, когда она пряталась у него под кроватью.       — Я знал, что мне не показалось! Это была ты! — возмущенно цокает Ксавье. — А если бы я был голый?       Сарказм зудит колкими фразами на кончике языка. Но вместе с тем что-то новое, щекочущее, любопытное колышет мысли. Аддамс пытается представить эту картину, но скудный опыт созерцания обнажённых частей мужского тела подбрасывает только торс Тайлера с отметинами хайда.       Художник рвано выдыхает. Почему его даже мёртвого не отпускает это чувство ревности и уязвлённого самолюбия? Хочется со всех сил встряхнуть девчонку, по чьей милости он застрял ровно на границе двух миров. Быть может, выбить из неё дурь вместе с любыми мыслями, в которых есть Тайлер. И, словно в подтверждение этого проклятья, Аддамс начинает говорить Энид о Галпине.       — Мне плевать, Уэнсдей, — отмахивается Синклер. — Это ты облажалась. Из-за тебя мы теперь все в опасности, — и Ксавье ничем не может возразить.       Блондинка резко хлопает дверью, оставляя Аддамс и Торпа одних. Брюнетка ждёт — наверное, впервые она не знает, что делать. Её «правильность» уже стоила нескольким людям жизни. Если бы только видения вернулись…       Мысль — резкая — как удар электричества — пробивает Ксавье. Затея, конечно, дурацкая, и вряд ли из неё выйдет что-то толковое. Но можно же хотя бы попробовать?              — Прогуляемся до мастерской? Да, нет, возможно?