Часть одиннадцатая, в которой правда становится чуть ближе.

      Придирчиво оглядывая скудные пожитки гардероба, который удалось собрать за те немногочисленные деньги, вырученные с продажи девичьего норкового полушубка, Диана раздражённо выдыхает. В таком плачевном положении она не бывала с… Да никогда она, вашу мать, в таком положении не бывала!       Одни единственные джинсы, в которых она уже успела проходить неделю, благополучно барахтались в тазике, кое-как застиранные. Там же расположились водолазка и футболка, служившая ночнушкой. Пухлые губы поджались бантиком, пока синие глаза исследовали остатки тряпок, которые в теории ещё можно было бы натянуть на свои конечности: юбка цвета осенней грязи, из плотной ткани; блузка, способная сделать из красивой девушки обыкновенную зубрилку с параллельного класса; платье, в котором её закинуло в это откровенно дерьмовое времечко; и… собственно всё.       Это не её домашний гардероб, где вещи висели годами, порой даже с несорванными бирками. Суворова отдала бы всё, чтобы хотя бы четверть вещей перекочевала в никитин полуживой шкаф. Но, к огромному сожалению, сколько не мечтай — подобное не осуществиться, а времечко-то уже поджимало.       Костылёв, почтивший девчонку своим присутствием утром, смерил Диану пронизывающим взглядом, ничего не сказал по поводу её выходки в больнице и неумелого побега с универсамовским супером, только один вопрос задал, посматривая на выложенные шмотки: «С Турбо?» Суворова ему тогда кивнула и отвернулась, не видя, насколько сильно стиснулись мужские челюсти. Кащей своих пацанов не просто поименно знал, он имел полное представление о каждом универсамовском. Кто с кем дружбу водит, кто с какой девчонкой гоняет, а кто на кого зуб точит. И Валеру Костылёв тоже знал, как облупленного: Туркин, при всем своём грозном внешнем виде, был до глупости простым. Иногда авторитет искренне не понимал, как юноша до девятнадцати лет дожил со своей слепой верой людям. Если ему кто скажет, что земля плоская, а за горизонтом тот самый конец мира — поверит, и еще дальше эту теорию понесет. А люди со спокойной душой начнут эту дрянь себе на уши вешать, будто лапшу, потому что язык у Турбо не то чтобы уж без костей, в этом пацанячтем органе даже связки, по всей видимости, отсутствовали. Никита порой на сборах слушал сбивчивые объяснения супера, и искренне не понимал — какого лешего, он Валере его еще не укоротил?       Только при всех своих недостатках, Турбо оставался одним из немногих, на кого можно было сбросить заботу о новом поколении, и не волноваться о том, что произойдёт какая-нибудь хуерга. Слишком понятийных, одним ударом объясняющий простую истину уличной жизни. А самое главное — Валера не задавал лишних вопросов, молча, исполняя указания старших. Да, и не слышал Кащей никогда, чтобы Туркин был замешан в любых разборках, так или иначе затрагивающих прекрасный пол.       Не то чтобы Никите дело было до размалёванной и её похождений, но за дни, что девочка из будущего прожила рядом с прожжёенным алкоголем и наркотиками авторитетом, второй как-то даже проникся этой неумехой. Конечно, она его всё еще раздражала, своим поведением доводила до нервной трясучки, буквально заставляла превращаться в бешеную псину, пускающую изо рта пену. Только происходило это уже не из-за опасений за свой личный вес на улице — за нее. Глупую, безрассудную, не понимающую, что в их мире за один неаккуратный взгляд могут отправить на тот свет, и повезёт, если сразу коньки отбросишь.       Изначально ведь показалось, что его «сестрица» и универсамовский испытали друг к другу искреннюю неприязнь: Диана не привыкла стушеваться перед любым представителем мужского пола; а Валере, как и любому группировщику, претили девчонки, строящие из себя царственных особ и задирающие свой курносый нос. К таким на лямой кобыле не подъедешь, да, и они в сторону обычных парней не смотрят, предпочитая сразу со старшими гонять. А тут Диана, что вчера с Туркиным съебалась, что сегодня с ним же на танцы собралась. Стоит ли раскрыть ей некоторые особенности таких вот появлений в общественных местах, или пусть сюрпризом будет?       Задумчивый девичий взгляд скользит по закрытым дверцам шкафа, за которыми скрывается скудный кащеев гардероб. А чем чёрт не шутит? На одной единственной вешалке висит на удивление приличный черный костюм, с четко отглаженными лацканами, не хватает только бутоньерку всунуть, и чем не жених? Суворова нервно вздёргивает плечами — именно этот костюм Костылёв нацепит через пару лет, когда будет Рудакову в жёны брать. Несколько мятых футболок с желтоватыми пятнами от постоянных стирок, брюки, джинсы, на которые, едва взглянув, девушка сразу поняла, что малы они Никите стали лет так пять назад. Парочка свитеров с растянутыми рукавами и вытянутыми нитками, куча носков, давно потерявших свои пары, и нижнее белье. Не густо, ой, как не густо.       Выбрав самый приличный свитер из всех возможных, — внешний вид наверняка сохранился лишь потому, что шерсть села и больше не налезла на широкие плечи, — тёмно-зелёный, без лишних рисунков и узоров. Тяжелые тупые ножницы находятся в еле-еле выдвинутом ящике. На мгновение Диана начинает сожалеть о прогулянных уроках труда, на которых её одноклассницы чего только не шили: и фартуки, и сорочки, один раз даже брюки соорудили, у одной Суворовой руки из задницы росли. Натянув на бедра плотную ткань юбки, чтобы удобнее было подходящую длину определить, девушка безжалостно щелкает ножницами, делая засечку примерно на середине бедра. Коротковато, конечно, будет, но ничего, и так сойдёт. Тяжелые лоскуты падают на пол, срез получается ровным, аккуратным можно сказать, даже если ткань сыпаться начнет — вполне себе модно.       Для двадцать первого века.       Не для восемьдесят девятого. Здесь её за бомжиху примут быстрее, чем она сможет объяснить значение слова «кежуал».       Никитин свитер становится еще одной жертвой Дианиной фантазии: крупные дырки появляются вначале на рукавах, еще одна спереди, и парочка на спине. Выглядит совсем не так, как представляла себе девушка, кто же знал, что одна блядская нитка удерживает на себе практически все крупноватые петли. Ей можно со спокойной душой выпускать сборник, прописав в нем всевозможные способы, испортить любую вещь. Выдох полный разочарования срывается с губ. Ладно, хоть не стала единственную мужскую рубашку портить, а то бы ей быстро показали, где раки зимуют. Методом тыка определив нужную нитку в первой дырке, Диана вяжет на ней небольшой узелок, чтобы в дальнейшем не стало еще хуже. Если не двигать руками, и, в принципе, практически не шевелиться, то свитер не превратиться в половую тряпку.       Проделав тоже самое с ещё несколькими нитками, Суворова облегченно прикрывает глаза. Нет, все-таки рукоделие не её стихия. Лучше переплатить в магазине, или на крайний случай к профессиональной швее обратиться, чем тратить нервы и время. Благо, что одни единственные колготки были сделаны из плотного материала, таким явно не страшны ни какие стулья, и падения. Не хватает еще стрелками или дырками светить — Диана планировала сегодня приковать к себе абсолютно все взгляды.       Скудные пожитки косметики размещаются на тумбочке, что стояла поближе к окну. В сумке, с которой девушка ходила в клуб в последний раз, отыскивается карандаш для губ глубокого коричневого цвета, и небольшая палетка теней. Суворова даже не помнила, для чего таскала с собой эту детскую приблуду: яркими цветами она красилась редко, практически никогда, но в этот раз судьба благоволила — по самому центру, среди синих и розовых оттенков, затесались мелкие серебряные блестки, которые явно спасут всю ситуацию.       Сверкать кудрявой шевелюрой, ставшей ещё более пышной и объемной из-за отсутствия изобилия масочек и кондиционеров, не хотелось. Диана ведь на одуванчик похожа, и короткие пряди все время норовили в рот залезть. В своё время, выпускаясь из детского садика, Суворова просила мать сделать ей прическу, в точности такую же, как у девочки, которую увидела на улице. И не объяснить ведь ребенку, что та самая девочка на соревнования по бальным танцам шла, а у них куча разных лаков для волос и мазей, коих и с огнем не сыщешь.       Наталья часа три колдовала над неусидчивой дочерью, перепробовала целую кучу прыскалок, пока не вспомнила старый проверенный годами собственной молодости способ — сахар, вода, и расческа. Да, в последствии, Диана осознав, что коротенький хвостик косички стал сладким, обсосала все волосы, но ведь сработало. Держалось же.       Не веря тому, что она делает, Суворова вооружается гранёным стаканом и потрескавшейся сахарницей. Бахнув сразу три ложки и хорошенько размешав, девушка снова пробежалась глазами по комнате. Внезапно поднимается, направляясь к брошенному в углу утюгу. Видела бы сейчас Дианина парикмахер, что она творит… Лишь бы не спалить всю шевелюру, а то вместо восторженных взглядов получит глаза полные ужаса. «Ну, что? Погнали». — до прихода Туркина осталось около часа, а девушка только-только разобралась с планом действия.       Ровно в семь часов вечера Суворова выглядывает за окно, тут же находя знакомую темноволосую голову и его обладателя, восседающего на лавочке возле подъезда. Едва видимый огонек от тлеющей сигареты, чуть сгорбленные плечи, и ноги, гоняющие от одной стопы до другой какую-то ледышку. Захотелось назло ему замедлиться: еще разок осмотреть внешний вид, еще раз пройтись блестящими тенями по векам, и просто слоняться туда-сюда по квартире. Собственно именно это уже полностью собранная девушка и делает, создавая себе пятиминутное опоздание.       Нарочито медленно запихивает ноги в сапожки, несколько раз перекручивает шарф, чтобы скрывал с горем пополам вытянутые волосы, что стали жёсткими и ломкими. Зато пахло от них теперь карамелью, никакие духи не нужны.       Толкая тяжелую дверь плечом, она тут же ощущает на себе недовольный взгляд, буквально кожей ощущает, исходящие от универсамовского пары раздражения, но ни один мускул на Валерином лице не дёргается. Он только поднимается, запихивая руки в карманы чересчур лёгкой для погоды куртки. Максимально незаметно, но от этого не менее скептично, Диана осматривает своего кавалера на сегодняшний вечер — спасибо, что вместо треников брюки нацепил. Хотя по их длине, оголяющей щиколотки с каждым шагом, становилось понятно, что они у него с глубоких школьных времен. Спасибо, что рубашку белую не нацепил, обошёлся очередным клонированым свитером, в точности таким же, какой сейчас на Диане, только темно-серого цвета. Ну, и не искромсанный ножницами.       — Извини. — тонкая полуулыбка трогает накрашенные губы. Интересно, а легкий румянец на мужском лице от холода проступил, или вспомнил, чем вчера прогулка закончилась? Мурашки пробежали вдоль всего позвоночника, отчего-то зачесалась шея и щеки. Оставалось только нервно сжимать в руках каблуки собственных туфель, которые Костылёв, после часовых уговоров, всё-таки починил, вернув каблук на законное место.       — Да ладно. Я бы удивился, если бы ты вовремя вышла. — Валера внезапно перекатился несколько раз на пятках, разгоняя кровь по окоченевшим мышцам. — Погнали? А то десять минут осталось.       Казань жила своим субботним вечером, особым, можно сказать «праздничным». Вечер дискотеки в Доме культуры всегда был событием важнейшего масштаба. Даже если ты туда не собирался, улица все равно опускала в эту атмосферу: ребята сбивались в кучки у подъездов; девчонки, натянув юбки повыше, то и дело поправляли волосы в зеркальных витринах гастрономов. Даже снег казался более мягким, зазывающее хрустел, поблёскивая бликами от редких фонарей. Молодые люди шли рядом, практически плечом к плечу. Турбо не изменял своей привычке, держа руки глубоко в карманах, изредка поворачивая голову в её сторону, проверяя, идёт ли она. Диана же в эти моменты нарочно отставала, заставляя его шею оборачиваться сильнее.       По пути встречались компании ровесников: у парней на головах модные шапки-петушки, которые вызывали у Дианы тихие смешки, у девчонок — как под копирку, дутые шарфы, расправленные так, чтобы красиво спадали. Кто-то смеялся, кто-то делился сигаретами, а кто-то, скрывшись за углом, самозабвенно делились друг с другом слюнями. Около центрального Универмага стояла целая стайка группировщиков — «Хадишевские», мимолетно мелькнула мысль в пацанячьей голове, — трое парней в тренировочных костюмах «Адидас» и две девчонки в блестящих кофточках, пахнуло дешёвыми духами и крепким табаком». Один из парней лениво покосился на Диану, и Турбо автоматически выпрямился, вскинув подбородок чуть выше. Казалось бы, ничего не изменилось, но взгляд сразу прочерчивал границу: «моя территория».       Чем ближе они подходили к ДК, тем плотнее становился поток подростков. Дворы, обычно пустые зимой, сегодня оживали — где-то у лавки гудела компания, где-то прямо на снегу распивали бутылку «Ясной поляны», прикрытую бумажным пакетом. На обледенелой детской горке орали мелкие пацаны, не обращая внимания на общий ажиотаж, — у них был свой праздник. Диана чувствовала себя странно: одновременно внутри щекотало любопытство и волнение, но взгляд не улавливал ничего «особенного». Казань конца восьмидесятых не спешила переодеваться в праздничное платье, здесь не было витрин с гирляндами, как в её времени, или рекламы, призывающей к веселью. Всё выглядело серым и привычным — облупленные стены домов, тёмные окна, из которых веяло теплом чужих кухонь. Но именно это серое полотно будто подсвечивалось изнутри — за счёт шумных голосов, суеты, за счёт ожидания того, что внутри Дома культуры будет совсем другой мир.       Перед ними раскинулась широкая улица, ведущая к главному входу. Там уже толпились ребята: курили, делились «по секрету» кассетами с записями «Modern Talking» и «Bad Boys Blue». Кто-то таскал с собой огромный магнитофон «Весна» и щёлкал кнопками, выпуская в морозное небо глухие басы. Звук рвался наружу, смешиваясь с топотом сапог по утоптанному снегу и звонким девичьим смехом. Диана на миг прикрыла глаза, задержав дыхание. Всё это было настолько «живым», настолько отличным от её собственного времени, где каждый шаг под контролем телефонов и социальных сетей.       Здесь — простота и хаос, но именно в этом хаосе чувствовалась жизнь. Неважно, что у кого какие сапоги или сколько денег в кармане — важно, что все сейчас шли к одному месту, будто тянуло их неведомой силой. Валера чуть прибавил шаг, и ей пришлось ускориться, цепляясь каблуками за снег. Он обернулся, скользнул по ней взглядом и усмехнулся — мол, держись, царевна московская. И она, сама не заметив, улыбнулась в ответ.       Дом культуры уже маячил впереди — мрачный и массивный, с облупленной штукатуркой и темными окнами. Но на его ступенях бурлила жизнь: здесь, в отличие от остального города, всё казалось светлым. Под фонарями толпились десятки ребят: кто-то в открытую обнимал девчонок, кто-то толкался плечами, изображая показушную браваду. По ступеням сыпался снег, подталкиваемый валенками и сапогами. Сквозь двери уже пробивалась музыка — глухие удары баса и голос, доносившийся откуда-то из глубины зала. Диана вдохнула глубже, чувствуя, как сердце ускоряет бег. День завершался, вечер вступал в свои права, и вместе с ним начиналось что-то новое.       — Турбо!       Голос разрезал воздух, как нож — громкий, с нажимом, так, что даже самые шумные у дверей обернулись. Они уже почти протиснулись сквозь массивные дубовые створки, пахнущие старым лаком и чужими руками, когда звук настиг Валеру. Мужская ладонь, до этого лежавшая на Дианиной талии вроде бы «невзначай» — чтобы толпа не утянула её в сторону, — вдруг крепко сжалась. Слишком крепко, как железное кольцо. Суворова сразу это почувствовала: пальцы врезались сквозь ткань юбки в кожу, и она едва заметно дёрнулась, но промолчала. Универсамовский изменился в лице мгновенно. Ещё секунду назад он был таким — чуть взлохмаченный, смешливый, с этой своей глупой улыбкой, которая способна зарядить любого. Но теперь, стоило оклику врезаться в уши, как всё это с него слетело. Челюсти стиснулись, будто кто-то невидимый ударил снизу по подбородку. В глазах блеснуло раздражение, и по лицу пробежала тень — тяжёлая, мрачная.       Диана заметила перемену краем глаза, когда бросила короткий взгляд через плечо: губы сжались в тонкую линию, спина выпрямилась ещё сильнее, и во всём облике появилось что-то от загнанного зверя, который, однако, готов кинуться первым. Растянувшийся в шальной ухмылке, словно кот, обожравшийся сметаны, он вынырнул из толпы — высокий, уверенный, хлёстким движением сбрасывающий с русых волос налипший снег.       Владимир Суворов собственной персоной.       На нём всё сидело так, будто шилось под заказ: свежая дембельская выправка ещё не успела сойти, в каждом шаге чувствовался тот самый армейский налёт силы и привычки к власти. Он не стал останавливаться — сходу, по-свойски, хлопнул Турбо по плечу. Хлопок гулко отозвался, будто подтверждая: «я здесь главный».       Диана стушевалась мгновенно. Будто всё тепло, накопленное за вечер, осело где-то в животе холодным комком. Она подняла глаза на Валеру — тот смотрел вперёд, не моргая, будто сжавшийся изнутри. В его взгляде не было ни веселья, ни прежней бравады, только напряжение, которое чувствовалось каждой клеткой.       — Адидас.       Слово слетело с губ Турбо тяжело, вымученно. Прозвище её отца прозвучало так, словно оно застряло у него в горле и вырвалось наружу с усилием. Это было не приветствие, не радость — скорее признание факта. Глупо было надеяться, что Суворов не появится здесь. В конце концов, это всего лишь вторая дискотека после его дембеля, и Валера слишком хорошо знал: такие события Адидас не пропускал.       — На танцы, смотрю, пригнали. — голос Суворова прозвучал легко, почти насмешливо. Улыбка расползлась ещё шире, обнажая белые зубы, и теперь он смотрел не на Валеру, а прямо на Диану. Губы едва заметно дрогнули, уголки приподнялись в ответ — не улыбка, а скорее нервный тик, жест вежливости, к которому приучили с детства. Приветствие вышло импровизированным, смазанным, но отказаться от него она не смогла.       И как можно было этого человека отправить за решётку с пожизненным заключением? Как судья, прокурор, кто угодно вообще смогли смотреть в эти живые глаза, в это лицо, разрисованное улыбкой, и сказать: «виновен»? Не верилось. Вот хоть убей — не верилось.       — Это хорошо. — Суворов произнёс коротко, будто подвёл итог разговору, хотя тот и не успел толком начаться. Толпа у входа теснилась, кто-то за их спинами начинал недовольно ворчать, требуя быстрее проходить внутрь. Туркин чуть заметно толкнул Диану локтем в бок — мол, проходи вперёд. Девушка шагнула, неуверенно, будто ноги налились свинцом, а Валера остался за её плечом — напряжённый, настороженный, словно готовый сорваться в любой момент. Адидас же в этот миг обернулся наполовину. Его правая рука крепко сжала чью-то ладонь, будто не желая отпускать. Но две широкие мужские фигуры, что держались чуть позади, заслоняли обзор. Диана видела только силуэт — намёк на женское присутствие, и не больше.       И этого хватило. Хватило, чтобы в животе скрутило от гадкого предчувствия. Чтобы стало мерзко от одной мысли: да, там девушка. Он пришёл не один. И почему-то от этой уверенности внутри разлилось холодом, словно по венам пустили лёд.       Эта дискотека не шла ни в какое сравнение с той, куда её впервые затащил Кащей — громогласно, с привычной самоуверенностью, будто хвастался новой игрушкой или трофеем, а не живым человеком. Тогда Диана чувствовала себя неловко, чужой среди чужих: косые взгляды, сдавленные шепотки за спиной, будто каждый здесь уже знал, кто она такая, и решал, как именно стоит к ней относиться. Но сегодня всё было по-другому. Не то чтобы атмосфера стала мягче — нет, просто в ней будто что-то щёлкнуло. Может, она наконец перестала сопротивляться происходящему, позволила себе принять этот странный, грубый мир, в котором музыка гремит громче мыслей, а жизнь измеряется количеством танцев до драки? Может, научилась не ловить на себе чужие взгляды, а просто существовать в этой пульсирующей толпе?       Свет бежал по стенам, разрезая тьму синими и пурпурными всполохами, от которых мелькали лица — оживлённые, пьяные, взвинченные. Воздух густо пах сигаретным дымом, потом и чем-то сладким, дешёвым — духами, которыми заливались девчонки, мечтающие хотя бы сегодня поймать чей-то взгляд. Пластинки хрипели, диджей курил прямо за пультом, а где-то у сцены уже гремели первые смехи, хлопки по плечу и визги тех, кто сорвался в пляс. И Диана — странное дело — впервые не чувствовала себя сторонним наблюдателем. Всё вокруг будто впитывало её в себя, растворяло, превращало в часть этого вихря, где можно не думать, кто ты и откуда, а просто быть.       Все те же круги, те же компании, что и в прошлый раз — знакомые лица, привычные движения, та же уверенность в том, кто с кем и кто против кого. Только сегодня пространства, будто бы, стало больше: воздух свободнее, музыка громче, а напряжение — почти незаметное. Может, просто несколько групп решили проигнорировать сегодняшние танцы, или же ушли отплясывать в другой ДК — в Казани всегда хватало мест, где можно было показать себя и помериться «авторитетом». Здесь же остались в основном свои, те, кто знал, что этот вечер не про выяснение отношений, а про шум, музыку и короткое ощущение беззаботности, которое редко кому здесь выпадало.       Заправив прядь волос за ухо и случайно зацепив локтем Валеру, что стоял слишком близко — почти касаясь, будто всё ещё опасался, что её кто-то уведёт из-под его руки, — Диана подняла взгляд и сразу нашла знакомую лысину, блестящую под тусклым светом прожектора. Вахит, как всегда, сиял улыбкой во все тридцать два, замахал им рукой, будто видел старых друзей после долгой разлуки.       Сколько она его не видела? Два дня? Три?       Смешно, но Диана вдруг поняла, что действительно успела соскучиться. В этом картавом, шумном, вечном балагуре было что-то до нелепости живое, будто он один из всех умел по-настоящему радоваться, не деля мир на «наших» и «чужих». С ним даже в этой прокуренной, душной толпе становилось чуть легче дышать. Он уже что-то выкрикивал, подзывая их, расталкивая пацанов и ловко лавируя между девчонками, подпрыгивающими в такт музыке. Диана успела только усмехнуться, замечая, как рядом Туркин выдохнул — то ли от облегчения, то ли наоборот, собираясь с мыслями перед очередной встречей со «своими».       — Какие люди?! — Валера уже было собрался протянуть товарищу руку, но Диана оказывается быстрее. Суворова чуть ли не бросается на шею Зималетдинова, легонько пихая универсамовского в грудь плечом. Что-то противное шевельнулось в районе валериного желудка — когда они успели настолько сблизится?! Лысый пацан мимолетно хлопнул ладонью по девичьей лопатке, — а у самого уши гореть начали, благо в темноте зала это не так уж заметно, — и наконец-то добрался до широкой ладони Турбо. Жилистые пальцы сжались в разы сильнее, нежели обычно, нотка напряжения скользнула во взгляде серых глаз, и Зима был готов поклясться, что пару раз друга таким уже видел. Валера таким взглядом всегда смотрел на людей, которые посягали на то, что он уже успел присвоить.       — Хадишевских нет. — Зима только кивает, оглядывая растянувшиеся по залу круги. — И на районе не отсвечивают. — тело само подается за ускользающей фигурой девушки, чтобы банально не потерять кудрявую макушку среди толпы. — Я бы сказал, что наносит дерьмом.       — Не думаю. — Вахит добавил чуть тише, — Может, Кащей за Ералаша спросил? Залёт ведь.       Вряд ли. Совсем уж вряд ли. Костылёв и более серьёзные косяки соседям на тормозах спускал: один раз и вовсе глаза на полноценную мокруху закрыл. Еще и универсамовским рты заткнул, чтобы забыли, как выглядел один из смотрящих за возрастами, почивший не своей смертью несколько месяцев назад. Но ведь там и ситуация была совсем другая, стенка на стенку с чайниками шли, а Сивый и сам на рожон неплохо лез, посчитав, что всаженная до этого бутылка самогона сил ему прибавит. Не прибавила. Так, то не последний человек был, из окружения самого Кащея, а Миша… скорлупа какая-то, которую порой и за людей не считают.       Откуда-то с левой стороны до Туркина донёсся голос Светки, теряемый в противных визгах и смешках её тупых подружек, но отчего-то так наплевать на неё стало. Будто и не было тех недель, что он таскался за блондинкой побитой собакой, каждый раз притаскивая то шоколадку, то дешёвую безделушку. Всё внимание сосредоточилось на другой. Той, что сейчас одёрнула рукава нелепого свитера, и поправила на округлых бедрах коротковатую юбку. Слишком короткую, как по скромному мнению самого универсамовского, для мероприятия на котором собралась добрая половина местных группировщиков. Странное поведение не ускользнуло от острого глаза его лучшего друга — Зималетдинов хмыкнул, и подтолкнул его плечом, чтобы не стоял истуканом, а занимался тем, для чего привел сюда девчонку.       Суворова втискивается в небольшое пространство, возникшее между двумя суперами, когда другим группировщикам пришлось выделить новоприбывшим место. Сознание тут же принимается купаться в крышеносящей энергетике, мелькающие огнёчки перестают раздражать, а периодические столкновения локтями начинают приносить своеобразное веселье: то острый девичий локоток проедется по боку Турбо, отчего челюсти сожмутся, а из носа вырвется выдох полный негодования; то мужская нога заденет женскую, отчего Диану чуть шатнет из стороны в сторону. Положа руку на сердце, она готова признать — музыка этого времени была создана для того, чтобы люди под неё скакали, словно суслики, взбудораженные предстоящей случкой.       Темный низкорослый силуэт скользнул вдоль стены напротив, лавируя между танцующими подростками, направляясь прямиком к их части зала. Парня этого Диана узнала, кажется, сапоги его мамки она натягивала на свои конечности, после знакомства с Вахитом и Валерой, и имя которого естественно не удосужилась запомнить. Больше всего девушку заинтересовала явно оттопыренная куртка, и, когда группировщик подошел совсем близко, а знающие что-то товарищи предвкушающе заулюлюкали, до Суворовой дошло — не все организмы предпочитают пляски трезвыми. Приличных размеров бутылка, — литра на полтора, если не два, — тут же прячется под скамейку, и намётанным глазом Суворова сразу отмечает на какую именно седушку нужно вмостить свою задницу, чтобы иметь возможность беспрепятственно приложиться к чужому сокровищу. Главное — поймать момент и не попасться самой.       Буквально через полчаса активных телодвижений, большинство которых максимально однотипные, и напоминают детсадовскую зарядку, в огромном зале становится значительно теплее. Воздух прогрелся, напитался целой кучей запахов, — и не сказать, что самых приятных, — кожа лица и шеи стала липкой и соленой от пота. Тонкая ладошка проводит по лбу, вместе с мелкими капельками заодно смазывая слой нанесённого тональника. Хочется подставить налившиеся кровью щеки под слабенький сквознячок, или пробраться на улицу, даже не накидывая куртку. Абсолютно плевать, что подобное грозит по меньшей мере несколькими днями повышенной температуры. Диана нарушает целостность универсамовского круга, отступая за колонну, и присаживается на скамейку. Ноги гудят, на виски давит громкая музыка и периодические вскрики, но внутри все бурлит от сквозящего из всех щелей ощущения праздника. Происходящее позволяет на несколько часов позабыть, что на дворе восемьдесят девятый год, а если ещё и глаза закрыть — абсолютно рядовая пятница в любом из ночных клубов Казани: подвыпившие юноши, смеющиеся девчонки, и, непонятно как, залетевшие во всё это блядство малолетки.       Взгляд отщепляет одну мужскую спину от других: Владимир не так рьяно отдаётся танцулькам, предпочитая перекидываться словами со своими товарищами, и Маратом, что крутился вокруг старшего брата. Не нужно быть гением математики, чтобы рассчитать простой пример — Диана родилась в начале декабря, а, значит, момент её зачатия приходился на конец февраля, или край — на начало марта, плюс время на знакомство Натальи и Адидаса, сверху к этому конфетно-букетные периоды… Неутешительный итог. У неё есть всего каких-то несколько недель, чтобы уберечь биологического отца от тюрьмы, каким-то образом уверить мать, что не может Костылев, — особенно в нынешнем наркоманском положении дел, — конкурировать с красавчиком-военным, и наконец-то вернуться в собственное время к настоящей семье.       «А ты видела, что Турбо с какой-то девкой пришёл?» — внезапно русоволосая обращается в слух, концентрируясь на шайке девчонок, что к своей глупости слишком громко упомянули универсамовского супера. Закинув ногу на ногу, и придав себе максимально не заинтересованный вид, Диана чуть разворачивается к компании местных сплетниц. Разговоры о Туркине её мало интересуют, но вот послушать о собственной персоне становится слишком заманчивым.       Две рыжих, две брюнетки и одна блондинка, к которой, по-видимому, была адресована фраза. Размалёванное лицо девушки скуксилось и стало похоже на перемороженную картошку. Неужели одна из тех, кого Диана неосознанно лишила Валериного внимания? Даже если и так, то становилось жалко Туркина — неужели у него настолько заниженные критерии? С первого взгляда на мочалку из светлых волос было видно, что бабища крашенная, причем много раз, и далеко не качественно. Выщипанные и четко прорисованные брови, вульгарные синие тени, что осыпались и нарисовали непривлекательные синяки под бесцветными глазёнками. Да, и фигурой она не могла похвастаться, хотя данный факт больше на любителей нацелен. А успев довольно тесно познакомиться с пацаном вчера в коридоре, Диана могла бы сказать, что его шаловливые руки предпочитают тискать всё, до чего могут дотянуться.       Рыжая что-то еще сказала, но слова затерялись в музыке, не долетев до незадачливой шпионки. Зато противный смех прекрасно был услышан. Сложилось четкое ощущение, что в данный момент объектом насмешки этих куриц стала именно она. Губы недовольно поджались, ногти оставили глубокие царапины на внешней стороне ладони. Синдром самовлюбленной мрази, который Суворова нарочно воспитала в себе, требует хорошенько съездить этой неизвестной козе по круглощекой харе.       Просто потому что. Без какой-либо ясной причины.       Активные мелодии наконец-то прерываются, уступая место тягучему и размеренному мужскому голосу. Диана знает, что он подойдёт, у него нет варианта отсидеться в сторонке, когда спутница откровенно заскучала. Как забавно, прямо сейчас её раскроют, и придет осознание, что «девка, с которой пришел Турбо» оказалась слишком близко. Зал будто бы опустел, молодые люди засновали из одного конца в другой, в поисках своих или любых других свободных девчонок. Многие суетливо крутили головами, разыскивая друг друга, некоторые парочки уже успели слипнуться друг с другом, всеми своими действиями выражая искренность и широту всех своих чувств. В основном, это были ребята постарше: из ниш, где темнота надежно скрывала пылких подростков, раздавались пылкие шепотки, сопровождаемые звуками поцелуев.       Ударивший в девичье лицо, луч софита ослепил на несколько секунд, и это определенно сыграло Туркину на руку. Он изначально заметил, что пыл москвички погас буквально через двадцать минут после начала танцев, а когда в нос перестало бить запахом палёного сахара, понял — устала. Оно даже к лучшему. Никто не будет сверлить фигуру кащеевой сестрёнки скептичным взглядом, да и он сам скинет львиную долю напряжения с плеч. Юноша нашел Диану в нескольких метрах, скинувшую с длинных ног явно неудобные туфли и потирающую гудящую щиколотку — на кой хер нацепила только, все равно одного с ним роста не стала. Уже привычная и, невольно, поднимающая универсамовскому настроение, недовольная физиономия девчонки прочно въелась в лицо. Проследив взглядом направление Дианиного взора, Турбо не сдерживается, насмешливо хмыкая. Мужская ладонь, не спрашивая разрешения, касается плеча. Обозначает присутствие, чтобы случайно не напугать погруженную в чужие разговоры девушку.       В районе желудка завязался крепкий узел, неизвестного происхождения. Огромные голубые глаза уставились в мужское лицо, создавая видимость искреннего непонимания — чего подошел? Валера сам берет Диану за руку, не отпускает, поддерживая шатающуюся тушку, пока туфли возвращались на законное место. Вытаскивать москвичку в центр зала, в гущу лобызающихся парочек, Турбо не собирался — мало ли что. Кащеевы припевалы, что на дискотеки ходили на ночь телогрейку искать, могли бы посчитать расстояние между супером и девчонкой недостаточно приличным, а потом и руки переломать, если они решат чуть сильнее сжать тонкое тело. Поэтому они отходят ближе к колонне, становясь всего в паре метров от, до этого активно болтающих, девиц. Кучерявый затылок ощутил злобный взгляд, и Туркин бы всё отдал, чтобы увидеть покрасневшее лицо Светки. О, еще бы. Она ведь надеялась, что у Валеры память девичья, и он забыл, какой щелчок издала челюсть, когда щеку обожгла пощечина. Что универсамовский, как ни в чем не бывало, подойдет к ней, и ластиться будет, словно мартовский кот.       Дианины губы дрогнули в полуулыбки, когда тяжесть жилистых пальцев легла на край юбки, заранее подтянутой повыше. Стоило только уложить руки на широкий разлёт плеч, как заправленный свитер выскользнул. Кончики пальцев в полной мере ощутили бархатность кожи, неосознанно прижавшись к ней сильнее. Свитер скрыл мужские руки, а темнота в принципе скрывала странную парочку, отчего Суворова позволила себе ещё одну шалость — конечности сплелись вокруг крепкой шеи, расстояние между ними сократилось практически до нуля. Темноволосая голова склонилась чуть ниже, дыхание потяжелело, обжигая напудренную румяную щеку и щекоча скулу. Суворовой отчего-то стало наплевать на всех вокруг, сознание сконцентрировалось на плавном покачивании и музыке.       От Валеры едва-едва тянуло сигаретным дымом, въевшимся в кожу и волосы, от Дианы — горелым сахаром, два аромата смешались, выдав что-то невнятное, и на первый взгляд противное, но для них… Для них сегодняшний вечер пропах именно сигаретами и сахаром.       Девичья кожа покрылась мурашками, начиная от головы и до самых пят, ровно в тот момент, когда теплые шершавые ладони расцепились. Одна с удобством улеглась на оголённую кожу, только мизинцем цепляя ткань юбки, а вторая, распахнутая словно веер, окончательно расхрабрилась, терроризируя позвоночник. «Блять», — Диану бросило в жар, несмотря на легкий порыв ветерка, создаваемый их движениями. Тело стало ватным, но это чересчур приятное состояние, в котором хочется оставаться, как можно дольше. Находись они в дианином времени, там, где никому нет дела до сосущихся по углам парочек, до стонов в туалетах, до любого бардака, что творится в ночных клубах — Суворова бы в долгу не осталась. Да, и сейчас она бы позволила себе какую-нибудь вольность, только червь сомнения не позволял чуть сильнее сжать его плечи, коснуться губами удобно подставленного виска, ну, или чуть отстраниться, чтобы дать мужским рукам больше вольности. Она сомневалась не в самой себе, и даже не в Валере, — что-то подсказывало, он как-раз-таки воспользовался бы ситуацией, — сомнение тронуло ту часть Суворовой, которая десятки раз обжигалась.       Она хочет этого, чтобы укрепить влечение Туркина к своей персоне, или потому что просто хочет?       Провалившись в эти размышления слишком глубоко, девушка теряет концентрацию и запинается о кроссовок. Висок простреливает болью, а Валера морщится от неприятных ощущений в районе скулы. Только синяк, появившийся после очередной драки, пожелтел, и он перестал напоминать покусанного пчеловода, так нет. Москвичка решила подшлифовать его внешний вид в собственной манере. Виноватый взгляд тут же показался из-под лба и прядки, выпавшей из-за уха, в секунду остужает пыл, и Туркин только выдыхает, покрепче прижимая девицу к себе. Внутреннее ощущение подсказывает — музыка скоро закончится, а когда начнется следующая, только одному диджею известно, но и он вряд ли что-то подскажет, продолжая прикладываться к полторашке с пивом.       — Валер. — Турбо вздрогнул от тихого голоса, показалось, что он раздался в голове, а не над ухом. — Где здесь туалет?       — Помнишь, как заходили? — отрывистый кивок, и его руки нехотя выползают из-под девичьего свитера. По-хорошему надо бы довести её хотя бы до входа в большой зал, и проследить, чтобы приключений на лисий хвост не нашла, но смешливый взгляд Зимы, требующий объяснений на такой контакт с кащеевой сестрой, остановил. Не маленькая, доберётся. — Справа.       Девушка выскальзывает из жарких объятий, отстукивая каблучками, направляется к выходу.       …Холодная вода споласкивает щеки, тонкими дорожками скатывается под воротник, заодно остужая еще и торс. Идея нацепить на себя тяжелый вязанный свитер была самой дерьмовой, что могла прийти в голову. Лучше бы Диана кащееву рубашку изрезала или в нестиранной кофточке пошла, было бы не так тяжело. Волосы увлажнились и уже начинали пушиться, еще немного и родные кудряшки, превращающие девушку в давно не стриженую овцу. Слой тональника благополучно стёк в раковину, блёстки осыпались, а тушь отпечаталась под глазами — ну, просто красавица.       Возвращая себе более менее приличный вид, Суворова не обращает внимания на хлопнувшую дверь. Только когда личное пространство оказывается нарушенным грубым толчком в лопатки.       — Слышь, подруга. — русоволосая медленно откладывает скомканный кусочек туалетной бумаги, и через зеркало смотрит на насупленную девицу, что пафосно сложила руки на пухлой груди. Голос пропитался типично костылёвскиминотками. Всё-таки двадцать лет с ним прожила, а сейчас его молодая и максимально ухудшенная версия каждую ночь сотрясает стены однушки храпом. — Ты берега не попутала?       Блондинка, имя которой Суворовой до сих пор неизвестно, надменно дуёт пухлые губки, смазанные блеском. Боже правый, выглядит так, будто эта дрянь обожралась жирной курицы, а пасть свою протереть забыла. Еще и смотрит на Диану, как на кусок дерьма — зря, очень зря. Никита хоть и достал ей подобие антидеприсантов, но советская бурда справлялась только с нормализованием сна, и позволяла контролировать эмоции первые минут пять. Вряд ли сейчас девушку захлестнёт плаксивость, а вот привычную эмоциональность и последующую агрессию она даже сдерживать не собирается. Под этим оценивающим взглядом, она начинает ощущать себя хозяйской коровой, которую и продать не продашь, и доить бессмысленно.       Язык проходится по кромке зубов, и, наконец, Суворова разворачивается, чтобы оказаться лицом к лицу с нарушительницей ментального спокойствия.       — Глухая что ли? — если дело таки дойдет до драки, шансов у Дианы выйти победителем немного. А внутри что-то подсказывало, что до этого запросто может дойти. Интересно, а как Туркин отреагирует на двух разукрашенных девиц: причем с одной он сегодня пришел, а со второй явно до этого тискался? Никита сдохнет от смеха, когда узнает. — Или мне по слогам говорить, чтобы дошло?       — А ты, типа, умная, да? — фу. Какой противный голосок. Видимо, плохо родители старались, раз природа отдохнула и на внешности, и на других данных. — Или мозгов хватает только на чужих парней засматриваться?       Боже, какой сейчас абсурд происходит! Накрашенная бровь изгибается, а на пухлых губах растягивается ядовитая усмешка, внутри всё уже задрожало, но внешне Диана оставалась спокойна.       — В стране свобода выбора, кто, кого хочет — тот на того и дрочит. — блондинка распахивает бесцветные глазёнки, а Суворовой становится смешно. Как она могла позабыть, что в Союзе секса нет, — а, значит, и других способов расслабиться тоже, — здесь детей в капусте находят. — А чтобы мужики на других не смотрели, нужно знать, чем их можно удержать.       Самой противно от того, что она говорит, но задрожавшая нижняя губа оппонентки приносит своеобразное удовлетворение.       — А ты видимо знаешь. — Света совершает главную ошибку — делает резкий шаг к Диане, заставляя стукнуться копчиком о раковину. — Не думала, что Турбо опустится до вафлерши. Или вы с его мамкой одной натуры? Можно подряд организовать: одна в одной комнате, другая — в другой.       Улыбка исчезает с лица, ногти впиваются в ладони. Русоволосая прекрасно поняла, что её сейчас завуалировано шлюхой назвали, и, в принципе, ничего страшного, первый раз что ли. Диану зацепило другое — прямое указание, что родительница Валеры не самая… порядочная? принципиальная? на передок слаба? Без разницы, какой эпитет подобрать, все равно к одному всё сводится. Если это действительно так, — слухи ведь берут откуда-то начало, — странное отношение Валеры к миру становится чуть более понятным. Нужно с этим разобраться, но немного позже.       — Слушай, курица неощипанная. — Суворова поддается вперёд, оказываясь с девушкой нос к носу. — За свои слова нужно отвечать, тем более за такие. У тебя есть два выбора: ты валишь отсюда нахер, и я, так и быть, забуду твою рожу. Либо, эта самая рожа встретится с полом.       Дверь снова открылась, впуская в туалет еще несколько хихикающих школьниц, в одной из которых Диана узнает подружку дяди Марата. Девочки тут же уставились на старших, не решаясь продолжить свой путь. — Советую хоть иногда думать, что говорить — жить проще. — Суворова огибает тушу блондинки, напоследок цепляя плечом.       На немой вопрос Валеры, где она так долго пропадала, русоволосая отвечает предупреждающим выражением лица. Можно было бы предъявить ему за спектакль, устроенный в туалете, только надо ли? Туркин ведь ни сном, ни духом, каких врагов себе она успевает наживать. Еще и в бабские разборки лезть явно не станет — не так устроено нынешнее мировоззрение.       Оставаться в Доме культуры Диана больше не намерена, о чём тут же сообщает своему кавалеру, но парень вроде и сам уже не против свалить куда-нибудь подальше. Раньше, когда он гонял с неизвестными никому девчонками, его абсолютно не напрягало чужое внимание, но уже знакомая практически каждому сестра старшего невольно притягивает к ним взгляды. Вероятнее всего многие на его месте были бы счастливы — на девчонку распространяется кащеева неприкосновенность, а, значит, и ему опасаться нечего. По крайней мере, пока. И все равно в сегодняшних танцах был значительный плюс — один танец ему был уже подарен, а если диджей все-таки раскочегариться, и поставит таки заказанную песню, будет еще и второй.       Суворова быстро лавировала между вновь собравшимися кругами, не обращая внимания на то, идет ли за ней супер. Внутренние ощущения все равно кричали — идёт. Внезапно тело сковывает судорогой и оно замирает, будто вкопанное. В спину врезается крепкая молодецкая туша и придерживает локоть. Ожидаемая медленная мелодия зазвучала из шипящих колонок. Встретили её более радужно, нежели предыдущую. Диана, словно заворожённая, следит за смущённой улыбкой, выросшей на скуластом лице. За рукой, обвившей женскую талию, и уводящей тело в танец. Мужчина и девушка о чем-то переговариваются, и звонкий девичий смех долетает даже до другого конца зала. Кончик его носа касается лба, щекочась о светлые мягкие кудри, а руки более чем целомудренно ложатся на талию, согревая неловкими объятиями.       Владимир Суворов весь растворяется в этом танце, не собираясь никуда отпускать девушку, что сегодня была рядом с ним. А Наталья Рудакова даже и не думает сбегать…       Под ложечкой засосало, глаза непроизвольно увлажнились, легкая дрожь пробежала по телу, и Валера, что хотел было повторить действия большинства парней в этом зале, это почувствовал. Расшатанная внезапной стычкой психика дала трещину, девушка только успела отвести взгляд от танцующих родителей, чтобы не выдать своего внимания, как грудь сжало тисками, а крупные слёзы покатились по щекам. «Ты чего?» — Туркин, осознав, что что-то не так, обступает девушку, всматриваясь в зажмуренные глаза. Не сдерживая порыва, Диана втыкается лбом в широкую грудь и пытается совладать с подступающей истерикой. Тут же мужские руки обвиваются вокруг плеч, покрепче прижимая к себе, в полной мере ощущая, как девушку начинает потряхивать.       Тик-так. Тик-так.       Тихий скулеж тонет в шерстяной ткани. Диана копошится, чтобы поскорее закрыть уши, будто это спасёт от раздавшегося в голове звука.       Тик-так. Тик-так.       Она не может разобрать ни слов певицы, ни нот песни, слышит только непрекращающееся тиканье часов. Диана боится открыть глаза и осознать, что стены пришли в движение — она и без того ощущает, как бетон сдавливает со всех сторон. Легкие не могут вдохнуть достаточного количества кислорода, они вообще не могут расправиться, принося головокружение и тошноту.       Тик-так.       Валера не знает, что делать. Искренне не понимает, что вызвало такую реакцию девичьего организма. Он просто стоит, позволяя слезам и косметике впитываться в шерсть свитера, слегка покачиваясь в такт музыке. В моменте становится чуть тяжелее, предплечья начинают ощущать давление чужого веса — Диана медленно сползает на пол не в силах удержаться на ногах. «Тише, тише», — Турбо удержит, в этом нет проблемы, но это ведь мало чем поможет. Сухие губы прижимаются к взмокшему виску, ладони сползают на поясницу. Даже если москвичка повиснет на нём, их положения это не изменит. Универсамовский покрепче стискивает вынужденные, но от этого не менее приятные, объятия.       — Хватит. Пожалуйста, хватит! — в носу захлюпало, то ли сопли, то ли кровь, из-за лопнувших сосудов. На языке возник вкус сырости и плесени, будто она снова оказалась в том ужасном подвале из сна. — Хватит, хватит, хватит.       Диана ощущает, как уложенные волосы зашевелились, а давление равномерно вздымающейся груди на лицо усилилось — Туркин буквально вдавливает её в себя, позволяя глушить голос в одежду. Наверное, это и спасает. Девушка заставляет себя подстроиться под его дыхание, под успокаивающее шипение. Для чего-то считает быстрые прикосновения мужских к губ к виску, и мышцы потихоньку начинают расслабляться. Паника отступает, оставляя вместо привычной усталости, тошнот, и сухость всех слизистых.       Анализировать и выяснять истинную причину внезапной панической атаки сил нет, по крайне мере, сегодня. Пальцы легонько сжимают ворс мужской одежды, а голова чуть поворачивается, чтобы нормализовать поступление кислорода в лёгкие. О стенки черепной коробки продолжает обстукиваться звук только заведённых часов, разве что он стал тише. Не причинял такой боли, как поначалу.       На первый взгляд показалось, что странного поведения Кащеевой родственницы никто кроме Туркина и не заметил — оно и к лучшему. Суворовой не упёрлись новые слухи о её персоне, тем более, если они затрагивают душевное здоровье. Даже разбираться никто не будет: настучит какая-нибудь тварь, — вероятнее всего белобрысая, — что находится рядом с припадочной девчонкой опасно не просто для здоровья, а еще и для жизни, и направится Диана на принудительную госпитализацию под звуки мигалок и в компании смирительной рубашки.       Чисто чтобы глаза не мозолила, и вокруг универсамовского не крутилась.       А может это Суворовой кажется, что всем вокруг есть дело? Группировщики заняты своими возлюбленными, девицы — возлюбленными, а со стороны наверняка казалось, что Диана тоже в крепких объятиях Валеры купалась. Ну, подумаешь — топтались на одном месте, и топтались, что с того? Тяжелый вздох срывается с пухлых губ, и вместе с ним от тела будто бы отваливается с десяток пиявок, высасывающих каждую каплю энергии. Турбо отстранился всего на миллиметр, чтобы взглянуть на женское лицо: несколько капилляров на щеке лопнули, создавая некрасивую едва видимую сеточку, а абсолютно стеклянный взгляд голубых глаз уставился куда-то в глубину зала.       Легкое жжение тронуло слизистую, но веки так и не содрогнулись, не желая ни на секунду потерять связь зрачка и рассматриваемой карт инки: нежная и хрупкая мама; крепкий и статный отец… Память откладывала в голове самую мельчайшую подробность — каждую родинку, которые в последствии Наталья безжалостно удалила; каждое неаккуратное движение Владимира головой; и взгляд. Полный искренности, молодости, и жажды жизни. Оказывается не нужно было лезть из кожи вон, придумывать хитро сплетенные схемы, родители и без того притянулись друг к другу магнитом, и, видимо, гораздо раньше, чем Диана вообще объявилось в этом сраном восемьдесят девятом. Уберечь, нужно просто уберечь отца от необдуманного поступка, предупредить о возможных подставах, на крайний случай — использовать все знания, полученные за годы учебы в университете и в ходе практики у Марата, и вытащить Владимира из-за решетки.       Это единственное, что она может для них сделать.       Зубы по детской привычке, которая прорывается на свободу как итог нервного перенапряжения, прикусывают мягкую подушечку большого пальца. Несмотря на духоту помещения, Диане холодно. Кости ломит, слипшиеся от слёз ресницы подрагивают, а тиканье воображаемых часов хоть больше не оглушает, но где-то на задворках сознания продолжает напоминать девушке: «Ты больная. Больная-больная-больная».       Может, это действительно так? Может, всё происходящее вокруг — плод её больной, воспалённой препаратами, фантазии, а сама Суворова валяется сейчас в квартире отчима в полумёртвом состоянии? Ни Олеся, ни мать, никто вообще не знает, где она заночевала.       Будут ли её искать?       Найдут ли? Живой или мёртвой?       И застрянет ли она в этом времени, словно в личном аду?