Часть десятая, в которой Фемиду затягивает болото прошлого.

      Проснулась Диана не от солнца, а от странного скрипа — будто кто-то пытался вытащить ящик, который застрял намертво. Глаза открылись медленно, и первое, что увидела — облезлая спинка дивана и собственная ладонь, торчащая из-под пледа. Голова гудела, но не так, чтобы валиться обратно. С кухни тянуло чем-то… странным. Крепким чаем, вчерашними сигаретами и ещё — сыростью. Где-то за стеной капала вода, и этот ритм сливался с негромким грохотом кастрюли.       Кащей был там.       Он двигался как-то нарочито громко — гремел крышкой, стучал дверцей шкафа, вздыхал, будто ему одному на свете так тяжело живётся. Диана лежала пару секунд, собирая мысли в кучку, и чувствовала, как обрывки вчерашнего вечера сами лезут в голову. Она моргнула — и поцелуй уже стал просто кадром из фильма, в котором она случайно сыграла.       — Проснулась, размалёванная? — донеслось из кухни. Голос был хрипловатый, но без утренней злости.       — Ага, — выдавила она, стараясь, чтобы это звучало так же безразлично. Она поднялась, босыми ступнями коснулась холодного линолеума, на секунду поёжилась. На стуле в углу висела её кофта, пахнущая табаком и чуть-чуть — им.       На кухне он стоял спиной, в майке-алкоголичке, и мешал что-то в кружке. Волосы растрёпаны, одна прядь торчит как у мальчишки, которому плевать на причёску.       — Чай будешь? — спросил, не оборачиваясь.       — Буду.       Казалось, что оба уже привыкли друг к другу и этому случайному соседству. Как к шуму трамваев за окном, к вечным сигаретам на подоконнике и к вечно пустой хлебнице — вроде и раздражает, но уже своё. Он наливал чай так, будто делает это сто лет для одного и того же человека, а она автоматически потянулась за сахарницей, даже не спрашивая, где она стоит.       Её босые ступни привычно скользнули по линолеуму, минуя скрипучую доску у порога, а он уже знал — сейчас она сядет на своё место у стены, закинув ногу на ногу. Ни взглядов, ни намёков. Только это будничное, тихое утро, в котором каждый занимался своим делом, но при этом — вместе.       В принципе, Диана даже была благодарна Костылёву за полное игнорирование этого чуть пошатнувшегося между ними мирка. Будто ничего и не было — ни случайного сближения, ни того странного тепла, что вчера успело вспыхнуть, а потом тут же растворилось в темноте коридора. Он вёл себя, как всегда: громыхал кружками, матерился под нос на погнутое сито и по привычке дёргал дверцу холодильника, даже если знал, что там пусто.       А она… она ловила себя на том, что ценит именно эту простоту. Никаких разговоров «о том самом», никаких косых взглядов, от которых щеки заливает жаром. Всё просто, по-мужски грубо и без сантиментов. Может, поэтому утро и казалось почти нормальным. Почти — потому что в каждом движении Костылёва, в каждом его коротком, рубленом слове чувствовалось: он тоже помнит.       — Никит… — произнесла Суворова тоном, в котором лениво тянулась насмешка, но под ней угадывался острый нерв. Костылёв как раз в этот момент, чертыхнувшись, порезал палец о тупой нож и сунул его в рот. Глаза прищурились, челюсть сжалась — взгляд стал тяжёлым, тем самым, от которого в подворотне пацаны отводят глаза.       — Я надеюсь, вчерашний твой нарко-концерт больше не повторится? — она подалась вперёд, опёрлась локтями о стол, скользнув по нему взглядом так, будто оценивала не только его, но и весь этот «уют» с облупленной краской на стенах. — Не горю желанием наблюдать, как ты дохнешь на моих глазах.       Он вытащил палец изо рта, медленно положил нож на стол и, не мигая, впился в неё взглядом. Пауза была тягучей, как перед дракой.       — Ты страх потеряла, так со мной разговаривать? — прозвучало негромко, но в голосе скользнул тот самый зэковский металл, от которого мороз по коже. Её губы дёрнулись в усмешке, будто она нарочно хотела подлить масла в огонь. И вдруг он, будто вспомнив, кто перед ним, моргнул, откинулся на спинку стула и вернул себе привычное ленивое выражение лица. Уголок губ снова дернулся в ухмылке.       — А чё, испугалась?       — Я? — Диана фыркнула, скрестив руки. — Просто не хочу, чтобы мне медаль вешали за победу в конкурсе «Сиделка года».       Он ещё пару секунд молча смотрел на неё, медленно барабаня пальцами по столешнице. Было видно, что внутри него ещё тлеет то самое, лагерное, тяжёлое, когда любой лишний звук от собеседника можно счесть поводом врезать. Но Костылёв не был дураком — знал, где надо прожать, а где проще отпустить. Не девчонка из подворотни перед ним сидела, а та, с кем ему ещё, возможно, делить один потолок. Да и смысла «ломать» сейчас он не видел — не тот случай. Вздохнул, коротко хмыкнул, словно стряхнул с себя эту минутную злость, и снова стал привычным — чуть ленивым, чуть насмешливым.       — Ладно, чё, спорить не будем. Сама напросилась на мои концерты — так что терпи.       Диана закатила глаза, но уголки губ всё же дрогнули. Она понимала: если бы он захотел, этот разговор давно бы закончился куда жёстче.       — Ты мне обещал к травматологу сходить, — напомнила она, облокачиваясь локтем на край стола и прищуриваясь. Костылёв закатил глаза так демонстративно, что казалось, вот-вот они перекатятся куда-то к затылку.              Вместо ответа авторитет вдруг резко развернулся к ней, держа в руках две глубокие тарелки, из которых валил пар. Манка в них напоминала не столько кашу, сколько плотные, слипшиеся комья теста, и пахла так, будто варилась на скорую руку, лишь бы заткнуть голод.       — А потом к Ералашу. Помню. — добавил он без всякой интонации, ставя перед ней тарелку. Ложка в каше стояла почти вертикально — и, казалось, ещё чуть-чуть, и сама вылезет обратно. Диана скосила глаза на эту «кулинарную находку», медленно подняла взгляд на него. Кащей, видимо, уловив её реакцию, лишь чуть дернул бровью, мол: «Жри, не выёбывайся».       …Двери больницы с глухим хлопком распахнулись, и внутрь ворвался поток ледяного воздуха, пахнущего снегом и выхлопами. Кащей переступил порог первым, не сбавляя шага, в своём тяжёлом кожаном пальто, блестящем от прилипших снежинок. Массивный ворот поднят, под ним — белая майка, чёрная рубашка нараспашку, и в волосах ещё лежит иней. Он шёл так, будто это не он ввалился в приёмный покой, а вся больница принадлежала ему. Под ботинками хрустел и таял снег, оставляя мокрые разводы на сером кафеле, но Костылёв даже не подумал их стряхнуть. Ни «здрасьте», ни взгляда в сторону регистратуры — только резкий сквозняк и стук его каблуков по плитке. На лицах в очереди мелькнула та самая смесь любопытства и осторожности: «лучше не связываться».       Диана вошла следом — тихо, будто в гостях у строгой учительницы. На её светлом пальто снег уже начал таять, отдельные капли скатывались по рукавам. Она поправила шарф, опустила глаза, стараясь казаться как можно более приличной и чужой ко всей этой показной наглости. В коридоре стоял густой запах лекарств, хлорки и мокрой одежды. Никита двигался вперёд, не оборачиваясь, а она невольно сокращала шаг, будто боялась, что его широкая спина и тяжёлое пальто привлекут лишнее внимание и к ней самой.       Очередь к травматологу тянулась вдоль коридора — рабочие мужики в потёртых куртках, женщины с детьми и побитые пацаны из разных районов. Синяки, перебинтованные руки, разбитые губы — у каждого своя история, но разговоры мгновенно стихли, когда в начале коридора показался универсамовский. Он шёл ровно, уверенно, ни на кого особо не глядя, но одного этого было достаточно, чтобы люди невольно расправляли спины или, наоборот, съёживались. Пацаны, узнавшие его, быстро отвели глаза, а те, кто не знал, — по одной только походке и холодному лицу понимали, что лучше не вставать на пути.       — Ты чё, сынок, без очереди попёрся? — возмутилась бабка с узелком на коленях. — Тут люди с утра сидят!       Никита даже не сбавил шага, только скосил взгляд и чуть приподнял бровь:       — Бабуль, я по делу. Ты сиди, с людьми общайся, всё лучше, чем покругу на троллейбусе колесить.       Он пошёл дальше, а очередь сама собой разомкнулась. Диана шла следом, аккуратно прижимая к себе его пальто и шарф, как примерная гражданка Союза. На ходу она каждому встречному бросала извиняющуюся улыбку, иногда коротко кивала, шептала: «Срочный случай». Её вежливость и тихий голос смягчали резкий контраст с его нахрапом, но всё равно было видно — в этом коридоре решает не улыбка, а тот, кто идёт впереди.       — Здрасте. Можно? — вопрос прозвучал скорее как формальность. Не дожидаясь разрешения, Кащей уже пересёк кабинет и плюхнулся на стул напротив дежурного врача.       Взгляд его лениво скользнул по комнате и застыл на лице девушки в белом халате. Лет двадцать с хвостиком, кожа фарфоровая, щёки чуть розовеют от холода или смущения, волосы аккуратно собраны, но тонкая прядь всё же выбилась и падала на висок. Никита ожидал увидеть привычного Михалыча или ту увесистую тётку, которая всегда ставила рядом второй стул «для опоры». А тут — вместо стандартного советского врача — сидит почти девчонка, пигалица, да ещё и с глазами, в которых не спрятать ни любопытства, ни осторожности.       Улыбка сама собой соскользнула с жёсткой маски и превратилась в ту, что он обычно включал для женской аудитории. Лёгкий прищур, едва заметная щербинка между зубов, голос стал мягче, обволакивающим.       — Ну, доктор, лечить будем или просто полюбуемся друг на друга? — протянул он, чуть подавшись вперёд и опершись локтем о стол.       Яркие голубые глаза уставились на него так пристально, что Костылёв на мгновение перестал разыгрывать из себя клоуна. В их глубине, где-то за внешним холодком профессионализма, промелькнуло то самое, что он видел не раз — тонкая искра страха. Ничего необычного: многие на его месте чувствовали бы то же. Девушка-­врач резко выдохнула, будто сбросила с плеч невидимый груз, и перевела взгляд за его широкое плечо — туда, где в дверном проёме показалась скользнувшая следом Диана.       Суворова хотела было привычно поздороваться, но слова так и застряли где-то глубоко в горле. Пальцы сжали кожаное пальто, будто она нашла в нём спасательный круг. В голове шумел больничный коридор, запах хлорки смешивался с холодным воздухом, принесённым с улицы, а губы почему-то не слушались.       Мама.       — На что жалуетесь? — Наталья моментально вернулась к пациенту, скептично осматривая вполне здоровую фигуру. Голова не пробита, рожа чистая, ноги-руки на месте — чё приперся-то.       — Да вот… вчера упал, — лениво протянул Кащей, будто это объясняло всё.       Левая рука, ещё вчера любовно перемотанная Дианой, тяжело опустилась на стол. Теперь же вид у неё был совсем другой: пальцы набрали синеву, распухли, словно налились свинцом, на запястье расползся жёлтый синяк, а косточка, что обычно выпирала, будто провалилась внутрь, оставив странную пустоту под кожей.       Наталья склонилась ближе, оценивая повреждение уже без лишней иронии. Скепсис с лица не ушёл, но глаза выдали — дело серьёзнее, чем казалось с первого взгляда.       — Похоже, не просто «упали», — хмыкнула она, осторожно касаясь запястья. Никита даже бровью не повёл, только чуть сощурился, следя, как тонкие пальцы врачихи аккуратно прощупывают повреждённое место.       — Так и запишите, — пробормотал он с ухмылкой, глядя прямо в её глаза. — «Пациент упал… с разбега».       Диана, стоявшая рядом, закатила глаза, но молчала, изо всех сил стараясь держаться и не выдать задрожавших коленок. Это же надо так, своими руками притащить отчима к матери. Другую ведь задачу перед собой поставила — держать Костылёва как можно дальше от Рудаковой. Суворова расположилась прямо за плечом авторитета. Глядела на мать — молодую, ещё не исписанную временем, — и не могла даже вдохнуть нормально. А Никита, будто всё это было для него обычным делом, уселся по-хозяйски, развалился на стуле и протянул руку вперёд.       Рудакова наклонилась ближе, осторожно прощупывая запястье. Смущение в её глазах мелькнуло только на миг, но Кащей заметил. Уголок губ дрогнул, и он тут же прищурился.       — Ну, по-аккуратней, а то ещё понравлюсь. — сказал он тоном нарочито будничным, словно это было не больше чем шутка.       — Сидите спокойно, — Наталья сбилась на строгий тон, пряча смущение за профессиональностью. — Перелом, гипсовать будем?       — Подумать надо. — Никита цокнул языком, глядя на неё слишком внимательно, чтобы это выглядело простым интересом. — А чё бы и нет, бетонируй. Придётся ещё к вам походить. Ничего, я человек терпеливый.       Блондинка на секунду отвела взгляд, будто сосредоточилась на бинтах, но выдала себя лёгким румянцем. А Диана тем временем чувствовала, как её едва не трясёт. Никита, как обычно, держался так, будто весь мир ему подыгрывает, — даже в кабинете у врача. Мужчина провёл долгим, почти оценивающим взглядом стройную фигуру врачихи, что поднялась со своего места и направилась куда-то в сторону смотровой.       Его губы непроизвольно растянулись в ухмылке, будто он мысленно отметил для себя что-то, о чём вслух говорить не стал. Глаза лениво блеснули — такие же, как тогда, когда он примерял на кого-то новый способ поддеть. Но едва он успел погрузиться в собственные мысли, по рёбрам прилетел быстрый, злой тычок. Диана, стоявшая рядом, пылала возмущением.       — Ты что творишь?! — её голос прозвенел тихо, но зло, а щеки разом налились краской. Она смотрела на него так, будто готова была вцепиться в кудрявую башку прямо при свидетелях. Никита медленно перевёл на неё глаза, по-своему лениво и с вызовом. Уголок губ дернулся, и на лице проступила ухмылка — не злая, а из той породы, что сводила собеседника с ума больше, чем любые оскорбления.       — Ревнуешь, размалёванная? — голос его прозвучал почти бархатно, но с той издевкой, от которой внутри всё холодело. Диана скрестила руки на груди, будто строила оборонительный заслон, и фыркнула так, что в воздухе повис острый укол раздражения.       — Я не собираюсь ревновать к первой встречной медсестричке, — процедила она сквозь зубы. — У меня самооценка выше.       Кащей тихо хмыкнул, глаза у него весело блеснули. Он чуть откинулся на спинку стула, расслабленно закинув здоровую руку на край стола.       — А зря, — протянул он вкрадчиво. — Видела, какие у неё глазки? Чистые, ледяные. Только на меня глядят — и краснеют.       Диана прикусила губу, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Сжав кулаки, она едва удержалась, чтобы не запустить в него ближайшей ручкой или стаканом для ваток.       — Таких, как ты, только в психушку и водить.       — Может, и правда в дурку, — лениво согласился он, снова подаваясь чуть ближе. Взгляд стал наглым, слишком внимательным. — Но уж точно не одному.       Их разделял всего каких-то полметра, но в тесном кабинете этого хватило, чтобы воздух ощутимо потяжелел. Диана почувствовала, как по спине пробежал неприятный ток, и ненавидела себя за то, что сердце вдруг сбилось с ритма. В этот момент дверь снова скрипнула, и Наталья вернулась, держа в руках направление. Кащей как по щелчку пальцев сменил маску: расправил плечи, ухмылку спрятал в уголке рта и с самым приличным видом протянул к врачу свою побитую руку.       — Ну что, самый прекрасный врач этого клоповника, ведите меня к свету, — бросил он с наглым, но обаятельным видом, словно до этого не доводил девушку до белого каления. А русоволосая, стоявшая сбоку, изо всех сил держала ровное лицо, но внутри готова была задушить его прямо в коридоре.       «Подождите здесь, мы быстро», — коротко бросила Наталья, уже направляясь к двери. Она узнала эту девчонку.       Она и еще один местный группировщик недавно привезли мальчишку после драки, с перебитыми рёбрами и расквашенной губой. Теперь снова здесь, но уже с другим — пострашнее, понеприятнее на вид. По походке и взгляду было понятно: этот не станет ждать, если что-то не понравится.       Рудакова шла по коридору, поправляя халат, и думала, что вся Казань будто заболела — словно её залила мутная волна, и только успевай вытаскивать из-под неё то одного, то другого мальчишку. Кого ни возьми — все в драках, все в этой грязи. Даже её семья не стала исключением.       У неё ведь двоюродный брат есть — Вадим… Желтухин, которого все в городе давно знали под кличкой Желтый. Наталья помнила его ещё пацаном — рыжеволосым, веснушчатым, с вечно разбитыми коленями. Бабушка тогда всё ворчала: «Вадик — сорванец, ему беда сама в руки бежит». И не ошиблась. Теперь имя Желтухина звучало по всей Казани, и не так, как им бы хотелось.       Блондинка часто ловила себя на том, что, видя очередного избитого парнишку, невольно думает о Вадике. О том, во что превращает улица даже тех, кого любили и растили в хороших семьях. Вадим не был из плохих, не был голодным или обездоленным, но всё равно выбрал путь, от которого Наталье было стыдно и больно.       Дверь кабинета, за пределы которого Диану попросили выйти весьма напористо, захлопнулась прямо перед её носом, и Суворова оказалась в коридоре, наполненном кучей недовольных долгим ожиданием своего времени пациентов, наедине с ощущением провинившейся школьницы. Секунду назад она еще надеялась, что Никита не позволит выставить её, или хотя бы своим ртом скажет, чтобы дождалась снаружи, но в кабинете моментально воцарилась тишина. Только через несколько минут, которые девушка провела возле двери, зазвучали голоса: приглушенный, будто успокаивающий — матери, и низкий хрипловатый — Кащея.       Суворова нервно дошла до скрипящей лавочки и опустила на неё, разглядывая потрескавшиеся желтоватые стены, и такого же цвета лица людей. Каждое мгновение, которое Костылёв находился в непосредственной близости к Наталье, буквально физически ощущалось внутри. План ведь был так быстро придуман девушкой в первую встречу с молодой матерью, и не отличался сложностью: в этой точке времени, именно в этом прошлом, существовал призрачный шанс заставить Кащея пройти мимо Рудаковой так, чтобы их дороги никогда больше не пересеклись. И в будущем у Дианы была бы полноценная и настоящая семья, из родной мамы, и родного отца.       Владимир бы любил Наталью. По-настоящему.       Но как теперь удержать ситуацию под контролем, если с первой же минуты Никита ведёт себя с незнакомой девушкой как… как он и умеет? Легко, нахраписто, с той наглой харизмой, которую и с десятилетиями не утратил, и от которой женщины буквально голову теряют? Оставалось только спрятать лицо в ладонях и сжать подушечками пальцев гудящие виски. Мысль о том, что мать может снова — пусть и явно при других обстоятельствах, — поддаться его обаянию молоточком оббивалась об стены черепной коробки.       — Диана? — чуть удивленный, с хрипотцой от частого курения, голос раздался откуда-то сверху, заставив её вздрогнуть так резко, что сердце ухнуло вниз. Рывком подняв голову, Суворова моментально находит лицо его обладателя.       Туркин стоял ровно перед ней, в той же самой одежде, что и вчера, и позавчера, и даже три дня назад. Все также засунув руки в карманы, сканируя взглядом её лицо, явно отыскивая следы девичьих слез. Может поэтому он сейчас выглядел скорее напуганным, чем удивленным этой встречей.       — Опять во что-то вляпалась? — серые глаза прищурились, но не ехидно — изучающее, будто ища за что зацепиться, чтобы лишних вопросов не задавать.       Девушка осоловело моргнула, возвращаясь из дум в реальность — его еще здесь не хватало. Глупо спрашивать, что универсамовский супер здесь делает — Ералаш лежит двумя этажами выше, а Валера просто-напросто обязан к нему наведываться.       — Брата притащила. — абсолютно спокойно и без лишней эмоции отвечает Суворова. Турбо приподнял бровь, будто не сразу поверил услышанному: Кащей? И в больничке? Он скорее удавится, чем позволит кому-то знать о своих физических проблемах.       — За шкирку что ли?       — А даже если и так. — женская голова склоняется набок, а голос пропитывается ядом. — Вы же мужики все одинаковые: пока что-то не отвалится — к врачам не идёте.       Туркин продолжал смотреть на неё и сам не понимал, чего это в груди внезапно заскребло. То ли смех, то ли что-то иного рода. Вроде нагрубила, да еще и с гонором таким, что любой пацан бы белку словил, а на улице по губам-то и за меньшее прилетало, но Валере как будто… все равно. Наоборот, глупая улыбочка так и лезла наружу. Внезапно появилось понимание, что этот стервозный дианин характер именно то, что изначально и зацепило его внимание.       Казанские девки так себя не вели. Или, если пробовали — им быстро объясняли, что за подобное можно оказаться в не самом завидном положении. В их дворах обычные слова приравнивались к ударам, а тут москвичка, как ляпнет что, так хоть стой, хоть падай и по роже получай. Она не запинается, не осекается, смотрит прямо без тени страха на лице. Даже сейчас Диана просто сидела, а в голубых глазах мелькали искорки озорства.       «Диана»… — под стать своей тёзке, из греческих сказок, которые им в началке на литературе задавали читать. Туркину что тогда все эти мифы про Геракла нравились, что сейчас… уже второй вечер подряд книжка с двенадцатью подвигами выскальзывает из рук и с тихим шлепком падает на пол возле кровати, когда мужское сознание проваливается в сон. У той Дианы в качестве оружия лук и стрелы, а у его — острый язык и посылающий нахер взгляд.       — Так что там с Кащеем? — Туркин спросил будто бы между делом, неловко отводя взгляд. Слова слетели отрепетировано, но внутри все равно заскреблась полудохлая кошка. Где сейчас может ошиваться Адидас? Кто с ним, и что будет, если Суворов узнает об этой мимолётной слабости старшего, и как далеко он готов зайти в своём стремлении избавиться от Костылёва.       — Ой, да всё нормально. На нём все, как на собаке заживает. — девушка махнула рукой с показной легкостью, словно речь шла о мелкой царапине, а не о гипсе на всю руку. — Полез в холодильник, а я не увидела и дверцу со всей дури захлопнула.       Диана постаралась улыбнуться, как можно искреннее. Она Никиту недолюбливала, но и вот так о его маленьком секрете незнакомым людям трубить не собиралась. Даже если слухи о пристрастиях мужчины к наркотикам и гуляют по улицам города, то пусть хотя бы Суворова не станет человеком, который их разносит. Будить лихо, когда оно затихло — опасная история.       — Ну, да. С кем не бывает.       Внезапно из-за двери донёсся тихий хрипловатый бас, а сразу за ним — сдержанный смех. Причём явно женский. Русоволосую реально током прошибло: спина выпрямилась резко, ногти впились в нежную кожу ладоней. Картинка происходящего в кабинете вырисовывалась слишком чётко. Никита, оставшись в гордом одиночестве подле симпатичной врачихи, окончательно потерял рамки приличия. Интересно, а если она залетит и родную мать вышвырнет оттуда, — ради её же блага, между прочим, — Наталья сильно обижаться будет? Диана вскочила с лавочки слишком резко, чуть ли не врезаясь лбом Туркину в подбородок.       — Валер, послушай…       Универсамовский вздрогнул от внезапной мягкости девичьего голоса, поднял глаза и на секунду потерялся. Москвичка выглядела взволнованной, растерянной, ещё парочка минут и у неё потоком слёзы потекут.       — Ты не занят? Может пойдем отсюда? — кивнула в сторону коридора, в надежде сбежать из этого абсурда. — Покажешь мне где у вас тут кино, где поесть можно, и не отравиться, да, и просто город. Ну так что?       Парень на секунду потерял дар речи, застыл, уставившись на неё, словно не веря, что подобное предложение вообще могло родиться в дианиной голове. Но буквально через мгновение Валера кивнул, сам не понимая зачем. Уголки губ сами собой дёрнулись вверх в глупой, почти детской улыбочке — той, что выдавала его с головой. Машинально Турбо бросил взгляд на дверь кабинета, из-за которой доносился нравоучающий женский голос. «Не перегружать, самостоятельно гипс не снимать, в следующий раз падать аккуратнее», — показалось, что ещё немного и ручка дёрнётся, и Кащей выйдет с тем самым выражением лица, от которого любой универсамовский пацан кипятком ссался.       Зубы закусили нижнюю губу, а мыслительные процессы завертелись в голове с космической скоростью. Валера резко сорвался с места, будто ему в пятую точку булавку воткнули. Схватил Диану за руку, тёплую, и, оказывается, такую маленькую, что практически полностью затерялась в его собственной ладони, и решительно потянул к выходу. То ли сработала выработанная годами привычка, то ли боязнь трухануть перед Кащеем вблизи Дианы, то ли страх, что девушка может передумать, а второго шанса побыть с ней вдали от вездесущих глаз судьба ему не подкинет. Внутри всё заколотилось: адреналин, восторг, и какая-то странная дрожь, к которой он уже начал привыкать.       Затылок запекло, а Диана сбоку внезапно хихикнула — похоже не удалось им сбежать до того, как Кащей заметит с кем конкретно его сестра деру дала.       …Казань встретила их хрустящим снегом и морозным воздухом. Стоило выйти из больницы — щеки сразу же окрасились румянцем, дыхание превращалось в облака пара, а кончики ресниц покрылись инеем. На удивление сегодняшний день был довольно тихим, не шныряли местные пацаны, под ногами не путались голодные кошки, жители не гремели сумками и продуктами, только редкие витрины переливались не снятыми после Нового года гирляндами.       Суворова шагала чуть быстрее, чем обычно, опасаясь замёрзнуть раньше, чем они успеют дойти хотя бы до автобусной остановки. Иногда подпрыгивала на один из шагов, иногда пинала носком корку льда, если та попадала под ботинок. Турбо же старался не отставать, но в то же время всем своим видом показывал, что он на этой земле хозяин. Девичий носик втягивает воздух, наполняя лёгкие кислородом, и заставляя слюну во рту невольно выделяться от витающих ароматов: запах свежеиспеченного хлеба, топившихся печей, и февральского мороза. Где-то вдалеке звякнул трамвай, заставивший Туркина ускориться и опять схватится за дианину руку.       Снег захрустел ещё громче, каждый шаг двух пар ног оставлял на тропинке глубокие следы, которые тут же засыпали новые снежинки. Валера перешёл на бег, замечая как вагончик уже приближается к остановке, а Диане ничего не оставалось кроме как подстроиться. Давненько у неё подобных физических нагрузок не было — лёгкие запекло, но этот факт только запустил неконтролируемый поток смеха. Туркин мимолётно скосил глаза на задрожавшую девчонку и только больше втопил — если опоздают, придётся следующий минут двадцать ждать.       Странная парочка влетела в вагон трамвая через последние двери, и они тут же с грохотом захлопнулись за их спинами, отрезая от колючего ветра и усиливающегося снегопада. Диана практически рухнула на свободное сиденье, шумно выдыхая, будто они не половину улицы пробежали, а полноценный марафон на стадионе. Она оттянула от шеи колючий шарф, распахнула пальто, тут же морщась от ощущения липкости по всему телу. Универсамовский рядом выглядел не лучше: лицо горело так, что хоть картошку запекай, — ярко-красное, как спелый помидор. Кудри на лбу слиплись от влаги, на висках блестела тонкая испарина. Пацан тяжело дышал, грудь крупно вздымалась под лёгкой, для зимней погоды, курткой. Валера нашарил в кармане несколько мелких монеток и запихнул их в странную штуку, отщёлкнувшую ему сразу два билета, и опустился рядом, слишком сильно прижавшись к дианиному боку.       Молодой мужчина тут же затрещал, словно радио, перечисляя каждую мелочь за окном. Объяснял, в честь кого названы улицы, какие заводы когда строились, не забывая вставить и свои собственные познания: кто держит конкретно этот микрорайон, почему не стоит задерживаться возле вон того ларька дольше пяти минут. Говорил быстро, увлечённо, боясь упустить даже самую незначительную подробность, а сам — краем глаза поглядывал на спутницу и считывал реакцию, будто бы её впечатления от этого подобия экскурсии важнее всех его историй вместе взятых.       Ехать предстояло всего несколько остановок, но вагон оказался тёплым и очень даже уютным. Стёкла запотели, и город за ними казался размытым, словно сон. Вначале Диана слушала его вполуха, — чего она там не слышала о районе, в котором половину жизни прожила, — машинально отмечала знакомые имена и названия магазинов, дотянувших до её осознанных лет, а потом позволила себе расслабиться и просто наслаждаться. Тело отогрелось, пальцы больше не кололо иголками, и Суворова позволила себе чуть съехать пониже на сидень, чтобы положить голову на мужское плечо.       Так удобнее, и слышно лучше.       Туркин не шелохнулся, даже дыхание его не изменилось, только улыбка, спрятанная в уголках губ, выдала его куда больше, чем ему самому хотелось бы. Девушка её естественно не заметила, как сидела, вглядываясь в грязное мутное окно, так и продолжила сидеть.       … — Ну, и где обещанный Кремль? — Диана хмыкнула, разглядывая абсолютно непривлекательный фасад здания, который в будущем станет практически визитной карточкой города.       — Кремль… — Валера и сам удивлённо пробежался глазами по голым кирпичам. Он редко в центре бывает, скучно тут, да, и делать здесь нечего. — А. Так его закрыли на ремонт. Внутрь теперь только важных шишек и иностранцев пускают.       — А ты разве не важная шишка? — девушка прыскает, прикрывая рот ладошкой, замечая как напряжение спадает с валериных плеч. — Я думала вам, группировщикам, везде открыто.       И опять засмеялась, искренне и непринуждённо. Через несколько улочек они вышли к Баумана, и здесь уже Диана с большим интересом озиралась по сторонам. Вывески магазинов, облупленные буквы на плакатах, бесконечная очередь около гастронома, — всё казалось каким-то родным и чужим одновременно. Туркин шёл рядом спиной вперёд, норовя грохнуться каждый раз, когда под пятку попадал очередной обледеневший кусок асфальта, активно делая вид, что показывает важные достопримечательности.       — А здесь у нас фильмы крутят. Кинотеатр — бомба, все премьеры сюда везут, а уже потом местные киношники себе на кассеты переписывают. — он махнул рукой на облезлый кинотеатр. — Мы один раз с Зимой сюда на «Рэмбо» гоняли, там экран такой огромный, закачаешься.       — Рэмбо говоришь… — не нравится ему эта гаденькая улыбочка и лисий прищур. — Ну, и кто из вас с Вахитом Рэмбо, а кто Терминатор?       — Никто. — Валера ответил ей таким же взглядом. — Мне больше Бонд нравится. Просто представь «агент 007 — Турбо».       Шаг сам собой замедлился, они продолжали говорить больше не касаясь определённых тем, просто болтали о ерунде. Супер один раз словил себя на мысли, что старается в каждую историю ввинтить какую-нибудь дурацкую шутку, лишь бы снова увидеть, как в голубых глазах мелькнут искорки смеха. А Диана наоборот его ещё и дразнила, сомневаясь в правдивости каждого слова, осыпала вопросами, на которые у юноши сразу не находилось ответа, а выкручиваться он не успевал, сходу получая новый вопрос.       Казань к вечеру всегда становилась суровее, и совсем не потому что на улицу выползали голодные до пиздюлей малолетки. Погода тоже не отставала — снег разошелся. Он больше не валил одиночными крупными хлопьями, а превратился в непроглядную стену, сметающую всё на своём пути: и людей, и редкие автомобили, превращал панельные дома в заметённые холмы, заранее доводив дворников до предынфарктного состояния завтрашней уборкой. Диана старалась крепиться, но шаги превращались в мелкие переступки, скулы уже сводило, а намотанный шарф давно покрылся инеем, не стаивающим даже от тёплого дыхания. Казалось, ещё немного и с кончика носа свиснет ледяная сосулька. Господи, благослови того умника, который пустил термобелье и огромные дутые пуховики в массовое производство. Да, и будь на её плечах скорбно почившая в руках ушлой продавщицы шубка, дело бы тоже обстояло иначе.       Туркин же держался со свойственным мужчинам достоинством, для него подобные насмешки погоды — дело обычное. Тёмные кудри потемнели и потяжелели от запутавшихся в них снежинках. Руками он больше не размахивал, засунув конечности поглубже в карманы, и будь там дыры, засунул бы и в них, чтобы пальцы поближе к телу были. На остановке, где их высадил тот самый трамвай несколько часов назад, воздух стал ещё холоднее, от порывов ветра спасали только исписанные разными надписями боковые стенки. Девушка машинально втянула голову в шарф, пряча нос и губы, и поняла насколько рада отсутствию мобильного телефона.       Прогулка охладила сознание, успокоила расшатанные нервы, — как будто даже выдворила из головы навязчивую мысль о необходимости принимать таблетки, — и внезапно открыла Туркина совершенно с другой стороны. Беспризорник оказался вполне себе интересным собеседником, абсолютно неглупым, как казалось первые несколько дней. Турбо неплохо разбирался в истории, поддержал короткий диалог о литературе, и совершенно филигранно заливал в уши. Вот по кому юрфак слёзы лил — ему бы только осознать, что юриспруденция, в большинстве случаев не имеет никакого отношения к ментовским делам.       — Замёрзла? — Валера сдвинулся в сторону, чтобы прикрыть широкой спиной девушку с ещё одной стороны. Суворова кивнула. Просто и без лишних слов. Серые мужские глаза пробежались по её лицу — заболеет ещё, а Кащей ему уши открутит. Да, и Адидас добавит: если Диана не выходит на улицу, значит, не может ничего рассказать Турбо, а Турбо в свою очередь ничего не скажет ему. Последнее самого Валеру интересовало мало, а вот тот факт, что москвичку не удастся увидеть до тех пор пока она не поправится… неприятно холодил. И даже больше, чем уличный мороз.       — Потерпи еще немного. — девчонка кивает, активнее переминаясь на месте, и не решаясь присесть на холодную лавочку. Отморозит себе все детородные органы, как же на свет пищащих спиногрызов производить? Это ведь предназначение каждой женщины! — так их препод по криминалистике говорил. — В трамвае отогреемся, должен вот-вот подойти.       Транспорт и правда показался на горизонте спустя несколько минут. Правда вести разговоры сил не было ни у Дианы, ни у Валеры. Девушка хотела было в этот раз самостоятельно за проезд заплатить, но ей даже подумать не дали — Туркин моментально справился с допотопным аппаратом, каким-то образом за раз вытянув сразу два билета, а потом ещё и монетку вернул в карман. Фокусник криминальный, твою мать. «Теперь я должна тебе экскурсию по Москве», — легенду поддерживать надо, даже такими, казалось бы, мелкими фразами. Парень приоткрывает глаза, мигая несколько раз, чтобы сбросить пелену сна, и кивает, даже не разобрав что там она сказала.       Универсамовский не стал задавать глупых вопросов вроде «проводить или нет» — в Казани такие вещи не обсуждались. Это был не жест вежливости, и не проявление симпатии, а правило, вбитое на подкорку старшими: если баба с твоего района, да, ещё и с тобой шагает — значит, ты отвечаешь за неё до самого порога. Такое наглое поведение Суворова считала моментально, раздражение вперемешку с усталостью принялось разжигать пламя недовольства. Получается, что за неё этот и выбор сделал, и маршрут расписал. Только внезапно спокойствие, от присутствия рядом хотя бы кого-то более сильного и не представляющего опасности, задавило все остальные эмоции. Не нужно думать, где лучше свернуть, как дойти и не нарваться на приключения, — по типу той же истории с Тилькиным, — не ждать, что кто-то неприятный остановит тебя за углом. Турбо просто в очередной раз взвалил это на свои плечи.       Было не слишком поздно, но темнота уже давно накрыла улицы плотным покрывалом, позволяя девчонкам держаться за руку группировщиков без риска, что какие-нибудь тётки тут же разнесут слухи о непотребствах по всему району ещё и приукрасят, кошёлки старые. В свете редких витрин и фонарей мелькали силуэты — тесно прижавшиеся друг к другу, с начёсанными чёлками, парни в коротких распахнутых куртках и забавных шапках. Чем ближе они походили к Универмагу, тем плотнее становился поток «своих» лиц. Здесь тусовались преимущественно универсамовские ребята, те, с кем он плечом к плечу дрался стенка на стенку, или хотя бы кутил в каком-нибудь подвале. Приветственные взмахи руками, улыбки, некоторые даже на ходу успевали руку пожать. У Турбо зубы стиснулись сами собой и желваки заиграли на скулах, но подбородок все равно вздёрнулся. Пусть смотрят, пусть шепчутся, он давно вышел из возраста скорлупы, чтобы стыдливо отводить глаза и прятаться. Да, рядом с ним шла Диана, да, уже немой разве, что не обсуждает кащееву родственницу. Ну, и что с того? Самому суперу сей факт только весу в пацаньячих глаза прибавит. Не так уж Валера прост, раз старший позволил ему не просто с кем-то из залётных гонять, а с собственной сестрой.       — Валер.       Он уже привык к её голосу, но всякий раз, когда собственное имя слетало с девичьих губ, внутри будто что-то дёргалось. Нервный узел сжимался в животе, и который раз за день сердце начинало стучать быстрее, чем надо. «Твою, блять, мать!» — она ведь просто позвала, а ему показалось, что весь воздух во дворе сгустился.       — М. — резкий звук вырвался из горла совсем уж похуистично, но доверять собственному голосу в такой момент он не мог.       — А когда у вас следующая дискотека? — девушка выдала это так спокойно, словно речь шла о рядовом походе в магазин. — Хочется потанцевать. Только в этот раз без неприятностей, я надеюсь. Универсамовский на секунду завис.       Без неприятностей… Да, таких дискотек ни в одном районе города днём с огнём не сыщешь, а у них в ДК взрывоопасные хадишевские тусуются, такие же любители драк — чайники. Универсам опять же, что не умеют вовремя язык в задницу засунуть. Только сам Туркин бы всё отдал, чтобы не упустить очередной шанс, — жизнь сегодня прям благоволит, — увидеть Диану, может даже удастся её на пару медляков пригласить. Интересно, а она опять это своё платье нацепит, в котором приличная комсомолка даже ночью на кухню не выйдет?       — Так, завтра.       Диана кивает, продолжая двигаться в сторону дома, только ещё медленнее, задумываясь о чём-то своём. Свет фонаря бросает на девичье лицо длинные блики, окрашивая кожу золотым цветом, ресницы отпускают длинные тени, добавляя профилю плавности и мягкости. Кудряшки распушились, образуя ураган из волос, а голубые глаза в потёмках стали казаться тёмно-синими. Кукла… Валера давно это понял. Только далеко не пластиковая, и даже не набитая плюшем.       И опять перед ними подъездная дверь, и опять окна на пятом этаже не горят, буквально крича о том, что Костылёва дома нет. Девичьи пальцы касаются холодного металла ручки, в дианиной голове возникает эффект дежавю. Суворова, продолжая стискивать холодную железку, разворачивается всем корпусом к застывшему парню. Валера даже под козырёк не зашел, продолжая собирать на своей голове полноценный сугроб.       — Сегодня-то на чай зайдёшь? — только в этот раз улыбка в разы миролюбивее, наполненная искренностью, а не простой вежливостью. У пацана наверняка сегодня были свои дела, а он с самого утра её развлекает, свои кровные на проезд вон тратит, хотя видно, что не ахти как живёт.       — А…       — Нет его. — Диана уже знает, о чем Туркин спросить хочет, и заранее лишает его необходимости вслух произносить погоняло старшего. Призовёт ещё случайно. Не было у неё желания рожу его видеть после всего произошедшего утром.       Супер неловко оглядывается, будто выискивая случайных свидетелей того, как он в чужое жилище заходит. Так и не найдя никого, кто мог бы скомпрометировать их обоих, юноша отрывисто кивает, и накрывает женскую руку своей и сам тянет тяжёлую дверь, пропуская Диану вперёд. Медленно переступает с одной ступеньки на другую, стараясь оградиться от навязчивой идеи сбежать. Ну, не сожрёт же его никто за полчаса обычного чаепития.       От квартиры авторитета Валера ожидал чего угодно, но не среднестатистической советской однушки. В малометражке было даже довольно… уютно. Тёплый свет лампочки залил длинный коридор, который вёл на кухню. Справа сразу около двери стояла небольшая тумбочка для обуви, а на ней огромное зеркало в красивой резной раме. Будто бы антикварное, либо же умелая подделка неизвестного мастера. Четыре из пяти крючков были заняты мужскими куртками самых разных видов: от неизменного кожаного плаща, до простого ватника, провонявшего бензином и машинным маслом. Сразу за тумбочкой дверь, по всей видимости в ванную, а напротив неё — ещё одна, с треснувшим стеклом, ведущая в одну единственную комнату.       Да, пахло сигаретами. Да, местами обои отходили от стен. Но здесь Валере отчего-то ощущалось в разы спокойнее, чем в собственном доме, который давно превратился в проходной двор. Дианино пальто разместилось на свободном крючке, а его куртку девчонка быстро выхватила из рук, накинув на дверной косяк, чтобы просохнуть успела. Не из-за переживаний, просто любому было бы неприятно потом в мокром по морозу возвращаться.       Кухня обыкновенной панельки оказывается в точности такой же, как и в валериной квартире. Даже гарнитур одинаковый — желтоватый с непонятным рисунком. Кран гудит, когда водяной напор стремиться наполнить обыкновенный чайник. Пацаны на улице говорили, что Кащей чуть ли не в притоне живёт: вместо кровати у него подобие тюремной шконки, а ложки давно почернели и подкоптились от бесконечных махинаций с черняшкой. Только вряд ли они вообще когда-то бывали у старшего в гостях, а Валера вот… побывал.       — Что стоишь, как не родной? Садись давай, в ногах правды нет. — до этого Туркин не замечал, насколько брат с сестрой похожи, а тут даже фразами одинаковыми кидаются. Совместное проживание что ли так сказывается? — Тебе с сахаром?       — Нет, не надо.       Туркин предпочитает остаться стоять, только бедром на стол опирается, руки на груди складывает, слегка сжимая пальцами ворс свитера. Москвичка суетиться возле плиты, рискуя подпалить края водолазки, чуть было не роняет кружку, только в последний момент успевает подхватить посудину за днище и не усыпать пол крупными осколками. Забавная.       — Я бы тебе ещё сладкого предложила, но Никита похоже всё печенье сожрал. — маленький носик недовольно морщится, а из мужского горла вырывается сдавленный хмык. Услышал бы кто, какими эпитетами эта мадам авторитета награждает, упал бы и не встал. — Говнюк, блять, — Добавляет ещё тише, но супер всё равно слышит, и уже полноценной улыбкой растягивается. — Нет, ну, себе всё, а людям ничего. Сволочь кудрявая.       Суворова замирает, когда Туркин больше себя не сдерживает, и смеётся, не скрываясь. Глухо так, но при этом добродушно и заразительно — теперь уже девушка не может сдержать лезущей улыбки. Что-то она увлеклась со всеми этими эпитетами, ещё и при его подчинённом. Некрасиво.       — Учти, Туркин, расскажешь кому, и я тебе язык с корнем вырву.       — Вы даже угрожаете одинаково. Ничем не удивила… Костылёва. — Диана цепляет наполненную до краёв кружку с чаем, и та все-таки летит на пол, разбиваясь с таким звоном, что уши закладывает. Турбо вначале отскакивает, чтобы кипяток не залил ему все ноги. А вот москвичке везёт меньше — тоненькие колготки моментально пропитываются водой, отскочивший осколок задевает щиколотку, вспарывая капрон вместе с кожей. Не глубоко, но приятного в этом все равно мало.       Турбо матюкнулся, громко и неожиданно для самого себя. Перескочил через активно растекающуюся по полу лужицу и отдёрнул тонкое тело к окну, чтобы ещё больше не ошпарилась. И пока юноша, усадив девицу на стул, усиленно выискивал под раковиной мало-мальски подходящее ведро и тряпку, русоволосая тупой овцой уставилась на сгорбившегося универсамовского, собирающего осколки в мусорку.       «Костылёва»… — ни у кого даже в мыслях никогда не возникало называть Диану фамилией отчима. Даже мать такого разговора никогда не заводила, хотя вариант поменять документы был, причём вполне законный. В этом времени они с Никитой степень своего родства не объявляли, а внешне и правда слишком сильно похожи были, чтобы сложить мнение о крайне близких кровных связях. Видимо Турбо тоже руководствовался именно этим предположением.       — Сильно зацепило? — Суворова отрицательно качает головой, едва взглянув на мелкую царапину, а Валера присаживается возле стула на корточки, сам осматривая повреждённый участок ноги. Отлети осколок чуть выше, или зайди чуть глубже — зацепил бы маленькую венку, из которой кровь бы хлестала, как из артерии. — Не зевай уж больше, а то я без чая останусь.       Поправлять универсамовского глупо и бессмысленно, а ещё возникнут новые вопросы, на которые нужно придумывать ответы. Разу уж «Костылёва», значит «Костылёва», перетерпит как-нибудь. В конце-концов не Пупкина ведь. Турбо сам возвращает ведро под мойку, и наливает заварку в новую чашку. Если быть откровенным с самим собой, Валера устал, как чёрт, но упорно продолжает делать вид, что глаза не слипаются, а сам бодр и полон сил.       Девушка по привычке подтягивает одну ногу на стул, опираясь подбородком на коленку, не удосуживаясь поправить край задравшейся юбки. Ну, чего вот такой взрослый лоб, как Туркин, женских ног никогда не видел. Сейчас бы ещё сигаретку, и горизонтальное положение принять, чтобы окончательно расслабиться. Может быть сегодня удастся нормально поспать, не просыпаясь каждый час от надоедливого кащеевого храпа.       Горячий чай комом опускается в желудок, Валере остаётся только молиться, чтобы его здоровый и растущий организм не начал издавать громкие и предательские звуки. Со вчерашнего вечера ведь не жрал ничего. Диана же сидит, о керамику замёрзшие пальцы греет, разглядывая засаленную клеёнку с цветочками, и внезапно дёргает уголками губ. Вся эта история выглядит так… буднично что-ли. В последний раз она чаи вечерами гоняла лет в двенадцать на дне рождения Олеси.       В какой-то момент Туркин чуть дёрнулся, пододвигаясь поближе к столу, чтобы локти на горизонтальной поверхности расположить. И внезапно коленке, затянутой тканью обычных спортивных штанов, становится слишком тепло — оно упёрлось в вытянутую девушкой ногу. Лёгкое, почти не ощущаемое касание, а по телу, будто током шарахнуло, мурашки табуном пробежались от самых пяток и до макушки. Нужно было сразу отдёрнуть конечность, но стопа будто к полу прилипла, крупной судорогой свело мышцы, оставалось только неловко кашлянуть, сделав вид будто чай не в то горло пошёл. Москвичка на это не сказала ничего, только дёрнула бровью, и сама сделала короткий глоток, чуть пристальнее обратив внимание на мужское лицо.       — Пойду я. А то если меня кто запалит, лишние вопросы начнуться. — Валера поднялся из-за стола, провёл ладонью по растрёпанным, чуть подсохшим волосам и тяжело выдохнул. — Не нужные.       — Это какие, к примеру? — Суворова встала следом, почти столкнувшись с ним, и на ходу сдёрнула с дверного крючка его куртку. Материя была ещё влажная, но уже достаточно тёплая, для короткой пробежки до соседнего дома хватит.       Диана не спешила отдавать вещь, сжимала в руках, ожидая пока Туркин зашнурует кроссовки, кажущиеся ей смутно знакомыми. Голубые глаза распахиваются. Мама дорогая, это ведь лимитированная коллекция американских найков! Она, конечно, не разбиралась в мужской обуви, но вот Тимур за всякими ретро-шмотками, как чумной гонялся, и что-то подобное она в его гардеробе видела. И если в будущем они стоили баснословную сумму за поношенные и потёртые модели, то сколько же такой беспризорник, как Туркин, заплатил за только выпущенные кроссовки? Откуда-то он достал их вообще, в Советском-то Союзе?!       Парень замялся. На лице отразилась непонятная смесь из эмоций.       — Ну… такие. — знает она, какие вопросы, не глупая. Тем более Кащей ей в первый день доходчиво объяснил, почему не стоит с кем-либо сближать дистанцию. Ей просто нравится вводить универсамовского в ступор, а потом наблюдать, как он из ямы выбираться будет. — Пацаны… сама понимаешь, иногда хуже баб себя ведут. Только дай языком почесать.       — Боишься, что испорчу твою репутацию? — девушка поддаётся ближе, заглядывая в самую глубину мужских глаз. А ведь девки этих уличных бандитов везде рядом с ними трутся, в их компании, разговоры слушают, считай в самом эпицентре событий прибывают. Давно ведь решила именно через Турбо в это дерьмо влезать, а сейчас такой шанс подворачивается — у Туркина на роже написано, что Диана ему небезразлична стала.       — Боюсь, что наше казанское говно слишком глубоко может затянуть. — юноша отвечает честно, и взгляда не отводит. Только плавным движением тянет куртку из женских рук.       «Надо действовать, пока ситуация располагает», — Диана поддаётся чуть ближе вместе с тряпкой, оказываясь в непозволительной близости. В последний раз подобное расстояние между ними было, когда Зима с Турбо полоумную девчонку с подъездного карниза снимали. Она замечает, как судорожно дёрнулся кадык, и подушечками пальцев касается колючего ворса свитера у самого горла.       — Диан, послушай… — голос Валеру подводит в самый неподходящий момент: срывается на предательский шёпот. Хотел было шаг назад сделать, чтобы увеличить между ними дистанцию, — совсем не потому что хочет, а потому что в голове внезапно пронеслась настойчива просьба Адидаса, — но за спиной оказалась приоткрытая внутренняя входная дверь, что упёрлась в позвоночник. Кожа по всему телу зачесалась и загудела от неправильности происходящего.       Что будет, если Диана узнает о том, что Универсам за спиной её брата делишки грязные проворачивает? Никакое отшивание без крови не происходит, а об отшивании старшего и говорить нечего. Суворов полноценный список предъяв катает, за которые щербатую рожу превратят в кровавое месиво, и это ещё повезёт Кащею.       — Что?       В нос бьёт цветочным ароматом вперемешку с мятой, добавленной в заварник. Глаза сами опускаются на чуть приоткрытые пухлые губы, которые тут же дёрнулись в улыбке. Тёплая широкая ладонь легла на талию, придерживая девичье тело, приподнявшееся на носочки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Диана опять демонстрирует наглядное различие московского и казанского менталитета. Она не ждёт пока универсамовский проявит инициативу — сама поддается вперёд касаясь сухой кожи мужских губ своими.       Первые секунды поцелуй был робким, больше похожим на неловкое касание губ, словно каждый пытался запомнить этот самый момент, запомнить вкус и первое ощущение. Первая секунда, за ней — вторая, третья, но Суворова не отстраняется, только замирает, ожидая ответной реакции.       Не верится как-то, что для Туркина это первый поцелуй. Хотя ощущение складывается именно такое.       Внезапно пальцы сжали девичью талию, подтягивая к себе ближе. Мужские губы двинулись, уверенно и напористо, словно опасаясь, что всё закончится слишком быстро. Турбо шагнул вбок, увлекая за собой девушку. Куртка с шелестящим звуком упала к ногам, а свободная рука упёрлась в стену, с левой стороны от дианиной запрокинутой головы. Суворова ловит себя на мысли, что вот так, стоя, целоваться с высоким Валерой в разы удобнее, чем сидя на полу с Кащеем.       Для чего она вспомнила о Никите, Диана не знает, но параллель между двумя универсамовскими проводит. От Костылёва холодом веет, несмотря на пылающий характер. А от Туркина… лёгким восточным ветерком, приносящим за собой мелкий дождик.       Правая рука, соскользнула со стены, прикоснулась к женскому предплечью, невесомо двигаясь выше, к плечу. Большой палец цепляет тонкую косточку ключицы, спрятанную под водолазкой. Всей пятерней Валера зарывается в русые волосы, притягивая женское лицо ещё ближе, чтобы лишить Диану даже самой малой возможности отстраниться. Поцелуй стал глубже, ощутимее: валерин язык осторожно коснулся её губ, на мгновение замирая, прежде чем снова двинуться вперёд, только уже в разы увереннее. Маленькие ладошки легли на широкую спину, и отчётливо ощутили насколько сильно сейчас бьётся мужское сердце, в разы чаще, чем дианино.       Турбо усилил напор, дождался момента, когда девичий рот приоткроется в попытке словить хотя бы каплю воздуха, и тут же его язык проскользнул внутрь, касаясь кончиком ровного ряда зубов. Супер вжал девчонку в стену всем корпусом, будто боясь, что она сейчас вильнёт перед ним хвостом и умыкнёт за угол, оставив в гордом одиночестве. Пальцы левой руки внезапно забрались под тонкую водолазку и прикоснулись к бархатной коже на боку, невольно щекоча. Кровь отлила от головы и прилила совсем к другому месту, сбивая дыхание. Валера потерял момент, когда с тихим чмоком поцелуй разорвался, а Диана крупно вздрогнула, когда горячее дыхание сначала опалило заалевшую кожу щеки, затем — подбородок, а после быстрые влажные касания перетекли на открытую часть шеи.       Суворова ощутила, как закружилась голова. В квартире было прохладно из-за забытой открытой форточки, но именно в коридоре было чересчур жарко. Настолько, что Диана уже была готова стаскивать с себя взмокшую водолазку. Глухой сдавленный стон вырвался из горла, когда Валера прикусил ей нижнюю губу, тут же смягчив касание, сам испугавшись собственного напора. Не сейчас, не здесь, и не при таких обстоятельствах.       Валера отстранился ровно на сантиметр, и только для того, чтобы поймать затянутый туманом девичий взгляд. Дианины глаза блестели, губы припухли, дыхание сбилось и больше походило на сипы тяжелобольного. Суворова, всё ещё ощущая на губах остаточный вкус поцелуя, ощутила, как улыбка расползлась сама собой.       — Это ты меня так на дискотеку пригласил? — универсамовский хмыкнул, опустив глаза вниз, будто уже успел пожалеть о том, что только что признал — нравится она ему. До дрожи в коленках, и противной судороги в животе.       — А если и так. — Диана ущипнула его за загривок, чтобы снова на неё посмотрел. — Пойдешь?       — Пойду.