Глава I - Скрипичная симфония о прошлом.

Vladimir Bulaev — Sonata No.1 «Polina»

      Многотысячный зал парижского театра оперы внимал аккордам скрипки. Мне снова довелось сидеть в первых рядах и наблюдать за главным композитором. Это уже начало превращаться в рутину в нашей с супругой жизни.       Я совсем не сказал бы, что это мне надоело, просто эмоции уже не далеко не такие как при её дебюте шесть лет назад на Кипре. Тогда кажется исполнилась не только её мечта ещё с подростковых лет, но и моя. Я всегда мечтал сопроводить Поли в мир, который она так хотела.       Сейчас же, столь желанное когда-то стало обыденностью. На той неделе в пятницу Вена, потом Стокгольм, недавно Брюссель, теперь вот Париж. Конечно, мне нравилась её музыка и её увлечение. И я совсем не чувствовал, что у неё мало времени на меня.       Зал то и дело казался мне странным. Было чувство, что вот-вот всё рассыплется и исчезнет. Что это всего лишь сон. Быть может я просто не выспался? Матрас в нашем номере хоть и был удивительно мягок, всё же ощущался чужеродным, не таким как дома, и уж конечно не таким как в детстве.       Здесь резко ноты изменились. Что-то такое еле уловимое, но до боли бьющее в сознание. Словно маленьким молотком пробивают черепную кору, и с каждой секундой размер стали увеличивается. Я прислушался и понял, что с нотами то всё в порядке, сыграно даже прекрасно. Просто теперь теперь сердце тяготилось чем-то столь родным и знакомым.       Композиция действительно была мне знакома. Подобное слышалось, когда я наблюдал за моей Поличкой, смущался. А за окном не лето Парижа, а мороз тайги, и нам по двенадцать лет. Ноты, которые я слышал один в один, что она играла тогда. Очевидно Роберт Шуман.       («А-а-х, вот кто теперь мой любимый композитор!»)       Пронеслось строкой в голове.       Этот пассаж отразился во мне такой сильной тоской и болью в сердце. Грустная ностальгия. По ушедшему времени.       Я ощутил как падаю. Медленно погружаюсь в мягкое зрительское кресло с бордовой обивкой. Музыка, сколь не была бы она важна для меня, потому что это музыка Полли, начала терять смысл, слышаться, будто она играет не здесь, а в соседней комнате.       Свет выключился. Все зрители казались превращёнными в диких зверей, канувших в варево теней. На сцене девочка в маске лисы — совсем не моя Полина. Я перестал воспринимать действительность.       Все эти годы я был абсолютно счастлив, но это родное, пробуждённое трелью скрипки, пряталось где-то далеко. Быть может работа, её и моя, семейная рутина и путешествия выкорчевали эту часть жизни, совсем как мама урожай на их с папой даче в Подмосковье.       Пока мы жили так, время стирало все эти воспоминания. Будто снимок полароида со слоем пыли. Он лежит у тебя в шкафу, в альбоме, вместе со всей фотоколлекцией, а посмотреть ты не можешь на него. Да и не чувствуешь потребность в этом.       Но не теперь. Воспоминания о моей жизни, любви с самым дорогим мне человеком начали проноситься перед глазами, словно я сижу не в театре, а в кинозале, а под полупрозрачным кино-мэппингом продолжает играть Полина.

«Хочешь — заполни и мою»

«Это дороже скрипки Гварнери»

«Не смей к нему подходить!»

«Я буду выступать, а ты рисовать»

«Я люблю тебя»

      В голове что-то сомкнулось и продолжилось дальше. Я всё так же сижу и слушаю выступление. Ни Полины в маске лисы, ни зрителей надевших амплуа зверей, ни моего падения внутри мягкого кресла.       («Ах, какое к чёрту падение, и о чём я думаю.»)       Ноты композитора Морозовой нежно ударялись о стены амфитеатра, плавали ноты, даруя наслаждение. А что, неплохой образ для новой картины. Пойдёт в галерею на Тверской, ну или Оле и её мужу отправлю в качестве подарка. Я так делаю, когда картины не принимают в галереи.

***

Max Richter — On the Nature of Daylight

      — Ох, ну ты знаешь, это было чудесно, уверена, мадам Мартино теперь точно будет организовывать мои выступления исходя из моих требований, а не вызывать меня, когда ей вздумается. Ты представляешь, мы продали все билеты в день предзаказа, что ж это творится, нужно же ещё готовиться к следующему выступлению… — Полина твердила беспрерывно, переодеваясь в пижаму и готовясь ко сну. Я спокойно лежал на кровати в нашей комнате отеля и слушал её.       — Давай вернёмся в Москву? — стоило звукам моего голоса ворваться в этот странный монолог, будто с самой собой, как Полина сразу стихла и посмотрела на меня. Она около минуты пыталась понять, что вообще означают мои слова.       — Тоша? Мы ведь не можем, ещё столько концертов, сам Кутуньо сказал, что посетит мой концерт в Милане на следующей неделе. Кутуньо, Антон, ты представляешь?       Речь, вероятно, шла о каком-то композиторе из Италии, которому уже лет девяносто, и по его каракулям в самоучителях маленькая Полли осваивала первые ноты на скрипке.       — А ты отмени… — я намеренно разделил фразу, приближаясь к Полине, нежно подбирая её подбородок, заостряя её внимания на моих словах, — …все оставшиеся концерты!       — Антон, — Полина забеспокоилась. — почему, что вообще такое?       — Я хочу домой, хочу вместе с тобой, хочу увидеться с Олей и родителями. Я так устал от этого всего, — конечно, это была очень эгоистичная фраза и тяжёлая, вероятно бьющая в самое сердце мою Полли, поэтому я сразу захотел объясниться. Полина выглядела задумчиво.       — Я прекрасно понимаю, что это дело твоей жизни, твоя страсть, и мне жаль, если это звучало слишком грубо.       Она резко прервала мои слова, обняв меня. Меня обдал аромат чего-то знакомого, но я так и не понимал чего. Её волосы защекотали лицо. Я чувствовал тело девочки, как будто совсем не изменившееся с подросткового возраста — всё таким же хрупким и драгоценным.       — Конечно я всё отменю, любимый. Если ты этого хочешь, — её руки с коротким маникюром начали гладить мои волосы, — и ты вовсе неправ! Моя страсть — это ты. Как и моя жизнь.       Мне были очень приятны эти слова.       — Знаю, ты обожаешь выступать.       — Угу, — мы держались в объятиях, — только вот после сегодняшнего ещё несколько лет все будут разрываться, лишь бы утащить меня выступать, так что я не переживаю, — она отстранилась и мило улыбнулась.              Полина встала и прошла на балкон. На ней была лишь пижама, и мне стало неспокойно, мало ли простудится.              У неё всегда была шаткое здоровье. Я взял одеяло и последовал за ней, ощущая на себе лёгкий ветерок. Она не обернулась, но я почувствовал как она хотела что-то сказать. Быть может она поняла, что не нужны слова и сдержалась? Я обнял её сзади, укутывая в тёплую ткань, почувствовал дрожь, что побежала по плечам скрипачки.       — Не простудись, моя малышка.       Я обычно остерегался таких «сахарных» словечек в общении с ней. Услышала бы Оля тут же бы засмеяла и начала бы дразнить «женихом и невестой».       Иной раз кажется, что она совсем не изменилась с возрастом. Полине же напротив нравилось такое, но подхватив мои намерения, она будто бессознательно сдерживалась от этого. Сейчас же после её слов было бы стыдно не проявиться чуткость.       — Ты очень заботлив, зай, — и вот финал. Это слово было стрелой, что пронзив вызвало красноту на моё лице. Как хорошо, что было темно и она этого не заметила.       Я почувствовал как её тело проварачивается в этой ткани, которой я её укутал, и вот уже её лицо рядом с моим. Она потянулась ко мне и с томлением поцеловала. Моё тело так трепетало от этого мгновения, что кажется засыпая буду думать только о нём, чувствуя тепло.              Ночь была звёздная. Хотя конечно совсем не такая как в селе. Тут и там горели огни, и открывался отличный вид на ту самую башню, о которой в детстве я читал только в книжках, да видел на картинках. Безынтересное оказалось строение.       Но Поли нравилось, она смотрела и совсем растворялась. А по утрам, что мы проводили здесь, любила меня так будить, играя на скрипке, поставив рядом со мной чашку кофе и смотря на постройку Эйфеля.              Вскоре Полина пропорхала к кровати, не скинув с себя плед, а укутавшись в нём вместе с одеялом уснула. Устала совсем, моя артистка. Я не хотел мешать ей.       Поэтому отправился в фойе. В мягком кресле было столь же удобно как в том, в театре. Виски со льдом неплохо помогли обжечь меланхоличную душу, так жизнь и вовсе кажется сказкой. Да уж, годы не пощадили моё худощавое тело.              Вместе с виски мне принесли какой-то десерт. Мол, комплимент от отеля для таких важных гостей. Я внимательно посмотрел на него. На холодном серебре тарелки лежит обугленный, будто поцелуй огня, кусок бриоши — хрустящий снаружи, тёплый и влажный внутри. На нём, медленно тая, покоится щедрый шарик ванильного мороженого, белого, как первый снег.       («Ха, стало быть это — Pain Perdu?»)       Тонкая, дерзкая нить тёмного шоколада извивается по его боку, как подпись шеф-повара. Рядом — россыпь крупных, глянцево-чёрных ягод, тяжёлых от сока, будто маленькие ночные драгоценности, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Я подобрал один плод, пытаясь понять, что это за ягода такая красивая.       — Ежевика, — сказал я вслух по-русски и вновь погрузился в воспоминания.

***