Часть 13. Вечность

У каждого события есть «год спустя»…

Так говорили на Небесах, так повторяли в Астрее, так верили на Земле. Но не в этой истории. Одри не переродилась ни через шестьдесят лет, ни через сто тридцать. Мир продолжал жить без неё. Люди рождались и умирали, демоны вновь пытались прорваться сквозь печати, ангелы стояли на страже. И только Рафаил оставался неизменным.

Прошел один год

Её нет уже год. Рафаил всё ещё носил рубашку, которую так любила Одри. Ткань всё еще хранила легкий аромат её духов, и потому он очень расстраивался, когда очередное пятнышко появлялось на белоснежной ткани, ведь аромат становился все менее ощутимым. Любое движение могло стереть последние невидимые следы её присутствия. Он стоял на дозорах хоть и не видел больше в них смысла.

Прошло десять лет

Её нет. На небесах, в цитадели, произошло восстание серафимов. Уцелевшие последователи Луциферия всё еще продолжали дело своего господина. Они оккупировали цитадель и пытались узурпировать управление Небесами. Рафаил не хотел вмешиваться. Ему было совершенно плевать, что там ждет Небеса. Его мир уже давно был разрушен. Но Микаэль просил его помочь, и отказать брату не было сил. Как и тогда в Аду, Рафаил в считанные мгновения поднялся на Небеса к цитадели. Хватило лишь всплеска искры в его глазах. От мятежников не осталось и следа. Триумфа он не ощутил. Какой смысл от этих никчемных побед, когда самая важная битва была им проиграна. К горлу снова подступил ком, а глаза укрыла мутная пелена подступивших слез. Ему хотелось взвыть от этой чертовой несправедливости, но что бы это ему дало? Если бы только он мог вырвать свое сердце и отдать ей... если бы это только могло вернуть её, он не раздумывая это бы сделал. Всё еще паря в небе, он поднял голову вверх и закрыл глаза. Холодный ветер мягко смахнул одинокую слезу. Он представил, что если бы Одри была рядом, то именно так же она коснулась бы его. Но это был лишь проклятый ветер. Рафаил, будто уставший от вековой битвы, снова вернутся в Астрею и заперся в комнате, в которой когда-то жила она...

Прошло двадцать пять лет

Одри всё еще не переродилась. Микаэль осторожно напоминал, что в прошлые разы, Одри перерождалась быстрее, но они все еще ждут её через пятьдесят или шестьдесят лет. Рафаил ничего не отвечал. Он уходил всё дальше в глубь комнат Астреи, где нет ни света, ни тьмы — только серый холод. Всё больше он походил на приведение. Больше он не прикасался ни к скрипке, ни к роялю... Он так для неё и не сыграл. Она ведь так просила и он каждый раз уверял, что у них еще будет на это время. Струны больше не пели красивые мелодии, не поднимали настроение задорными ритмами. С каждым разом, мелодия становилась все мрачнее и больнее. Он пытался передать всю свою боль на струнах скрипки или клавишах рояля, но ни один инструмент и на крупицу не сумеет показать его истинные чувства. А потому, музыка, что раньше лечила его душу, теперь стихла и в стенах поместья больше не звучала. Рояль остался стоять открытым посреди просторного зала и лишь сквозной ветер, который проникал в комнату из сада через открытые двери, иногда трепал войлочные молоточки, а те, лишь глухо и едва слышно издавали звук робко напоминая о себе как если бы это была она, что нежно касалась клавиш... Но это было лишь его несчастное воображение. Маленький этюдник, все еще был его немым другом. Чтобы хоть немного глушить ноющую боль в душе, он пытался рисовать. Но каждый раз, даже пейзажи обретали черты её лица, и на столе, с каждым месяцем, было на один этюдник больше...

Прошло пятьдесят лет

Она не переродилась. Микаэль и Давид уверяли, что в запасе есть еще десять лет. Что она вернется. Надеялся ли он? Да. Верил ли, что это будет она? Нет. В залах поселилась пыль. Давид и Фелония уже не так рьяно пытались призвать его к жизни. Они поженились и ждали первенца. Жизнь проходила мимо, а для Рафаила всё застыло в той весенней утренней тишине, перед тем как открылся портал в ад. Он снял с рояля крышку, отнёс в мастерскую и вырезал на ней одно единственное слово: "Незабвенная". Как олицетворение его бессмертной любви к ней. Пальцы снова коснулись клавиш, но теперь он играл беззвучно. Молоточки были сняты, чтобы не ранить тишину, что осталась её голосом. У него уже вошло в привычку: каждый поток ветра, каждый лучик солнца на его бледном лице ощущать как будто это её мягкое касание.

Прошло сто лет

Не переродилась... Кисти засохли в банках с краской. Стены мастерской утыканы полотнами, а пол и полки ломятся от исписанных этюдников. Везде она. В его рубашке, босиком у окна. Никто не видел Рафаила улыбающимся за эти годы, лицо застыло мрамором, а глаза уже давно потеряли свет. Они больше не были зелеными, как луговая трава. Они стали тусклыми и серыми, как засохшее сено. Отчаяние всё чаще брало над ним верх. Он сорвался в агонии и разорвал полотна, порвал этюдники, а потом лежал в этих ошметках и в слезах молил Отца о смерти. Именно в этот вечер он понял, что не хочет больше жить без нее. По полу тянул ледяной сквозняк, будто холодные руки Одри просили его не думать о смерти. Микаэль молил его жить ради неё. Жить и помнить о ней самое светлое. Но к сожалению это была не та причина, что заставила бы несчастного ангела жить дальше. И он нашел свою: он будет жить в наказание, за то, что не уберег свою любовь. Что не уберег смертную и хрупкую женщину, что отдала ему свое сердце. Что из-за него это сердце остановилось. И он будет жить в этих муках.

Прошло сто пятьдесят лет

Он больше не ждал её перерождения. Крылья его поблекли, они больше не были кроваво-красными. На самом деле, он узнал об этом пять лет назад, когда Давид попросил помочь наладить ситуацию в Аду. Это не его битвы. Пусть весь мир, Небеса и Ад сгинут. Ему не нужно было ничего, но он не мог позволить себе потерять и их. Как бы он не думал, что Давид никогда не считал Рафаила своим другом, на деле же демон всегда доказывал обратное. У него было уже трое детей. Все они выросли и отправились учиться в школу ангелов и демонов, но всегда когда возвращались к отцу на праздники, Давид просил сыновей навестить дядю Рафаила. Он не отталкивал детей, что незаметно выросли и стали красивыми юношами. Но никогда не находил в себе сил поиграть с ними. Могли бы у них с Одри быть дети? Сколько их было бы? Сколько им было бы сейчас? Была бы у них дочь, точь-в-точь похожая на любимую или сын, похожий на него? А крылья... они были бы у них? Был ли у них шанс на счастливую семью или в их истории нигода не был запланирован счастливый финал? Но когда приходили сыновья Давида, он старался... изо всех сил старался развлечь мальчишек как мог. Он понимал, что Давид пытается хоть как-то поддержать друга. Но разве это вернет ему Одри? Нет... никогда не вернет... Что бы он ни делал, о чем бы ни молил Отца. Он его не слышал. Не давал ему ни желанного чуда, ни освобождающей смерти. Отец за эти годы ни разу не ответил ему. Он перестал молиться — лишь редко вскидывал взор к выцветшему небу и шептал: — Отец, если ты слышишь… скажи, зачем ты дал мне испытать счастье, чтобы его так жестоко отнять? За что ты так меня наказываешь? Но ответом для него была лишь тишина и привычное воображаемое касание Одри, что едва касалась его щеки и смахивала неуправляемые слёзы.

Прошло двести лет

…С тех пор, как он последний раз коснулся её руки. …С тех пор, как губы её остыли под его поцелуем. …С тех пор, как он потерял своё сердце и остался жить без смысла, без света, без неё. Он больше не поднимался в Небо. Не спускался в Ад. Не бродил по миру. Он был. Но не жил. И всё это время она не возвращалась. Не шептала в его снах. Не пульсировала болью в груди, как раньше, когда душа её воплощалась вновь. Она исчезла. Совсем. Как будто даже её душа устала перерождаться, устала сражаться, устала ждать. Но её образ, всё еще жил с ним. Каждый день эта рана кровоточит всё сильнее. Каждый день он всё меньше хочет жить. Какой смысл? Люди говорят, что в память об ушедших, нужно продолжать жить, жить ради того человека с теплыми воспоминаниями в сердце. Что время вылечит. Но вылечит ли время сердце бессмертного? Исчезнет ли однажды ненависть к самому себе, что не сберег? Исчезнет ли чувство вины за то что он жив, а она нет? В один вечер к нему вошёл Микаэль. Он не стучал. Просто вошёл и остановился у порога. Серебристый свет сумерек пересекал его лицо и в этом свете брат казался совсем юным, почти тем, каким был, когда они впервые встали плечом к плечу против тьмы. — Нашёл, — сказал он шёпотом, будто боялся кого-то спугнуть. — Кажется, я нашёл её. Рафаил не поднял головы сразу. — Не играй со мной, — голос его был хриплым, медленным, будто рождался сквозь соль и пепел. — Что, если это не она? — Я знаю, — тихо ответил Микаэль. Он подошёл ближе, положил карту на стол, разворачивая хрупкие края. — Но посмотри. Имя: Аурелиа Одри Тёрнер. Внешность… — он выдохнул, пальцы едва заметно дрогнули. — Точней не бывает. Двадцать три года, преподаватель скрипки в маленькой музыкальной академии поблизости от Салема. Совпадения до цифер в дате рождения. Рафаил всё - таки поднял глаза. Взгляд был пустым. Но где - то в глубине души вспыхнула, как игольчатый отблеск, надежда — тонкая, жалящая. — Где она? — шёпот сорвался прежде, чем он осознал, что спросил. — Я должен увидеть её… Микаэль коснулся его плеча, не в силах скрыть дрожь облегчения — или тревоги. — Если полетишь… то около двух часов. Ответа не потребовалось. Рафаил уже распахивал окна зала. Крылья, те самые, рождённые из пепла и ярости — развернулись, ветер ворвался, сорвал пыль с подоконников, будто заметая следы вековой тишины. Он не взмыл — вырвался. Словно воздух сам отступил, уступая ему дорогу. Мгновение — и он стал огненной точкой в темном небе. В груди вспыхнуло давно забытое чувство: а вдруг… Если она там, если это наконец - то её душа… Если я смогу снова услышать, как она смеётся… Если случай сам ведёт меня к чуду, которое я не заслужил… О котором так долго молил... Он летел быстрее, чем когда - либо прежде. Обгонял собственную тень, собственные мысли. Под ним проплывали равнины, города и реки, но он видел лишь один образ: её лицо, тёплое, живое, с той самой ямочкой на левой щеке, которая появлялась, когда она старалась скрыть улыбку.

***

Салем. Вечер. Город тих, как дыхание свечи. Над крышами — лунный диск, ровный и холодный. Он приземлился во внутреннем дворике музыкальной академии. В открытом окне горел тёплый свет, и оттуда вытекала едва слышная мелодия — скрипка, нежная, как вздох весенней воды. Рафаил поднял голову. В проёме стояла девушка в белом платье. Длинные тёмные волосы ниспадали волной. В их изгибах ловились отблески лампы. Профиль — тот самый. Плавность линии подбородка — точь-в-точь. Даже мягкий изгиб плеч был знаком до боли. Он сделал шаг вперёд. Сердце — то, обожжённое и пустое — дрогнуло. Кажется судьба играет с ним самую злую шутку в жизни. Одри… Она так хотела послушать его игру на скрипке… Столько раз просила, и каждый раз он откладывал. А тут, сейчас, она играет на скрипке мелодию, которую он хотел сыграть ей однажды, мелодию, что вот-вот разорвет его израненное сердце на части. — Одри…? — имя сорвалось без голоса. Она повернулась. Та же радужка — тёплая, почти янтарная. Но взгляд… в нём ничего не промелькнуло. Она увидела просто незнакомца во дворе и вежливо, чуть растерянно улыбнулась. Ласково, но пусто. Без той искры, что отвечала на его взгляд когда-то. Без… неё. И в это мгновение маленький луч надежды, надломленный, сгорел окончательно. Рафаил понял: Её души больше нет. Она больше не вернется… Ему нужна лишь она... Ему не нужны копии. Только его Одри. Та, что отдала ему сердце и забрала его собственное навеки. Он улыбнулся в ответ тенью улыбки как раз когда она захлопнула оконные ставни, даже не спросив его имени. Вздох — длинный, вырванный, как клапан из груди. Небо над ним темнело, но внутри стало ещё темнее. Он развернулся. Крылья расправились без звука. И мёртвый воздух принял его без сопротивления. Ничто не вернёт её. Даже Бог, если Он всё ещё смотрит, не вернул. Двести лет молчания громче любого приговора и мучительнее любой пытки. Он вернулся в Астрею ночью. Давид ждал его на балюстраде. Фелония — в дверном проёме, как молчаливая тень. Кассиэль читал у камина. Микаэль мерил комнату шагами. Все замерли в ожидании. Рафаил влетел в поместье беззвучно. — И…? — Давид протянул руку, но опустил, не дождавшись ответа. — Скажи мне, что это она? - Не она... Рафаил даже не повернул головы. Он ушёл вглубь коридоров, туда, где когда-то светились окна её комнаты. Ложная надежда больнее, чем безнадёжность. Позже, когда рассвело, Рафаил собрал всех в основном зале. Говорил тихо, ровно. — Друзья. Я благодарен, что вы терпели меня столько времени. Но с меня довольно. Я отправляюсь домой — и попытаюсь… это всё закончить. Мне не нужна вечность, если в ней нет её. Мне жаль, что оставляю вас, но, простите, больше я так не могу. — Его голос дрогнул. Давид бросился к нему, схватил за плечи. — Так нельзя! Ты сдаёшься? Мы всё прошли ради неё, ради тебя! Что, если в следующий год или век она вернётся? — Она не вернется, — устало улыбнулся Рафаил. — Она была одна. Единственная из сотен лиц, которая заставила мою вечность засиять красками. Я искал её всю жизнь и потерял. Я заплачу за это по-своему. Он поднял глаза к сводам зала, будто слышал зов, который другие не улавливали. — Отец молчал, когда она умерла. Молчал все эти годы. Я спрошу Его лично: почему. А если Он не ответит — я не стану беспокоить Небеса дольше, чем нужно. Обняв и пожав руку каждому на прощание он расправил крылья, сделал шаг — и растворился в золотых искрах. Позади, в пустоте покоя, будто остался не ангел, а тёплый запах перечных роз — последнее напоминание о любви, что прожгла через вечность дыру в самом сердце света.

***

Небесное поле. Место, где был рожден Рафаил.

Там не было ни стен, ни сводов, лишь безбрежный купол света, уходящий в бесконечность. Кристально-белая равнина, по которой не бегал ветер и где сама тишина казалась живой. Сотни раз Рафаил приходил сюда с вопросами и молитвами. Сотни раз слышал ответ. Сегодня — тишина. Он шагнул босыми ногами на холодное мерцание полевых цветов. Крылья, что отражали боль утраты и были безжизненными, стали преображаться и принимать золотое сияние, как раньше. Золото крыльев едва теплилось за спиной, будто угасающая заря. — Отец… — сначала это был шёпот, чужой даже собственным ушам. — Отец, услышь меня. Никакого ответа неба. Ни ряби света. Ни трепета. Лишь гулкая пустота, в которой эхом отражалось его собственное дыхание. Он поднял лицо к ослепительному своду. — Я был верен Тебе. Я ждал. Я принимал наказание. Снова и снова смотрел, как она умирает. И каждый раз верил,  ты знаешь,  верил, что в конце ты помилуешь меня… Слова звенели, как тонкое стекло, и треснули. — Но теперь… теперь её нет. И нет будущего, где я мог бы обрести свое счастье. Его голос сорвался и Рафаил, истошно, с мольбой, с несдерживаемым потоком слез закричал в небо: — Зачем мне крылья, если они не смогли удержать её? Зачем сила света, если тьма забрала самое дорогое? Зачем мне бессмертие, если я одинок без нее? Скажи, Отец, за что ты меня так наказываешь? Чем я или она так провинились перед тобой?! Тишина и сейчас не шевельнулась, словно и вовсе не существовало другого собеседника, кроме эха его боли. Он рухнул на колени, от бессилия ноги больше не держали. Белая пыль звёзд взметнулась и тут же осела. — Ответь мне! — теперь это был крик, хриплый, надтреснутый. — Я сжёг Ад ради неё! Я испепелил Луциферия! Я отдал… всё. Его крик стал хриплым, а дыхания не хватало. Он хватал ртом воздух после каждого слова, но снова срывался на крик и плач. — Разве этого мало, чтобы вернуть одну единственную душу? — Рафаил вцепился пальцами в волосы. Рядом нет ни Микаэля, ни Давида, что могли бы помочь справиться ему с подкатившей истерикой. А потому сейчас, когда-то святой аристократичный ангел, выглядел как один из пациентов Одри. Такой же безумный и сломленный. Снова — ничего. Огромное пустое небо и сам он, такой маленький, выгоревший. Рафаил опустил голову. Вспомнил, как держал её руку, когда жизнь уже утекала. Как молил: ты должна дышать… дыши ради меня… Вспомнил тёплую кровь на затылке, холод её кожи. — Тогда… — голос Рафаила стал ровным, страшно спокойным. — Тогда я ухожу. Навсегда. Он положил ладонь себе на грудь, туда, где когда‑то билось сердце. Свет под кожей вспыхнул, собираясь в горящий сгусток — ядро его сущности. И он понял: стоит лишь выпустить этот свет наружу — и ничего не останется. Ни крыльев, ни памяти, ни самой души. Он исчезнет, как будто никогда не существовал. — Прости меня, любовь моя, — прошептал он. — Я больше не могу и не хочу жить в мире, где тебя нет. Прости, что я такой слабак. Свет под пальцами раскалился. Печать небесного пламени, которую ни ангелы, ни демоны ещё никогда не решались сорвать с собственной груди. — Отец, — последнее обращение, больше похожее на выдох, — если Ты всё - таки слышишь… хотя бы после смерти, позволь мне быть с ней в небытие. И свет рванулся наружу выжигая разбитое сердце Рафаила.