Часть 12. Агония

Небо… оно не выдерживало его крика. Не молитвы. Не песни. А — беззвучного, разрывающего душу крика того, кто потерял всё. Оно горело. Не золотым, не тем светом, который веками считали святым, исцеляющим, божественным. Это было пламя. Пожирающее. Красное, как кровь на белых ладонях. И весь ад замер в ожидании кары несчастного ангела, в котором больше не осталось ничего святого... Давид застыл, глядя ввысь. Он уже принял свой облик, но вторая ипостась чувствовала это первой — вибрации не мощи, а… отчаяния. Такого всепоглощающего, что даже тьма содрогнулась. Рафаил появился с громом. Он просто завис в небе и оно раскололось вспышками красных молний. Его новые крылья — исполинские, залитые огненным светом — сияли, как лезвия. Аура пульсировала вокруг него — сгустившийся гнев, обернувшийся пламенем. Он не нёс с собой спасения. Он нёс кару. Он не пришёл защищать. Он пришёл стереть ВСЁ. И всё же… что-то было не так. Давид прищурился, вглядываясь в ту фигуру, что находилась в небе. Он знал Рафаила — светлого, праведного, наполненного любовью даже в гневе. Но это? Это был не ангел. Не святейший сын Бога, что нес в себе свет и любовь. Это был мужчина. Несчастный. Сломанный. Опустошённый. — С Одри что-то случилось… — выдохнул Давид, и в груди словно оборвалось что-то тонкое и живое, ему не хотелось верить в ужасную догадку, что мелькнула в сердце. Рафаил посмотрел вниз. И все, кто был на земле: демоны, нечисть и сам Луциферий — почувствовали, как в этот взгляд вплелось нечто ужасное. Не ненависть. Не месть. Боль. Чистая, бесконечная боль того, кто больше не боится погибнуть. Потому что погиб уже. Внутри. Он не издал ни звука. Не изогнул губы в ненависти, не сжал кулаки в проклятии. Просто поднял руку. Одно движение и время застыло. Ад затаил дыхание, прежде чем осыпаться пеплом. Из недр расколотой земли, где кишела армия Луциферия, вырвался свет. Не божественный, а искалеченный, выжженный до багрового бешенства. Пламя было алым, будто сотканным из кровавых слёз, что Рафаил больше не мог пролить. Оно вырастало из трещин, с хрипом и звоном, напоминая стоны самой преисподней. Существа, что ещё секунду назад жадно рвались к бою, вдруг замерли. Их не остановила сила — их остановил ужас. И в следующую секунду они завизжали. Диким, животным визгом, каким кричат только в предсмертной агонии. В воздухе звенела боль — первобытная, животная, без остатка. Пламя пожирало их тела, пробираясь под кожу, по костям, расплавляя их в считанные мгновения. Кто-то в панике бросался назад, кто-то молил о пощаде, кто-то падал на колени. Пощады не было. Больше не было сражения. Это было… возмездие. Астрейцы стояли в эпицентре безмолвного шторма, окружённые огненной стеной, что пронеслась мимо, будто признавала в них родственную искру света. Давид прикрыл Фелонию, его тьма сливалась с чужим пламенем, и в этом хаосе он осознал неизбежное: Рафаил потерял Одри. Иначе небо бы не полыхало от его боли. Пепел оседал медленно, как будто не верил в то, что всё кончено. Земля трещала под ногами, и даже камни будто бы дрожали, не в силах вынести тяжесть происходящего. Рафаил шёл вперёд. Молча. Не оборачиваясь. Он не чувствовал ничего. Ни победы. Ни жалости. Ни триумфа. Только пустоту. Крылья его тянулись за спиной, как две реки света, яростного, иссушающего до последней капли крови. Его глаза… были мёртвы. От утраты. От осознания, что спасти ту, ради кого он нарушил всё, — он не смог. Каждый его шаг по обугленной земле звучал, как приговор. Он не шёл убивать. Он шёл закончить. И где-то впереди, в самой гуще пепельной тьмы, ждал тот, кто забрал у него всё. Луциферий.

***

Луциферий ждал его. Стоял на краю разрушенного трона, один в этой выжженной пустоте, где некогда бушевала его армия. Армии больше не было. Рафаил уничтожил её одним взмахом. Тишина. — Знаешь… — заговорил Луциферий, и его голос звенел, будто кровь стекала по стеклу. — Я ведь не хотел её смерти. Я хотел подарить ей наслаждение. Хотел подарить ей вечность. Рафаил молчал. Шаг. Ещё один. Ближе. — Я звал её… так долго… — продолжал Луциферий, — и она тянулась. О, ты не представляешь, как она дрожала под моими пальцами. Ещё немного, - он показал крошечное расстояние между большим и указательным пальцем правой руки, - и она бы стала моей. Ты испортил момент. Как всегда. Рафаил остановился. Его взгляд медленно поднялся. Пустой. Как будто он не ангел, а сама смерть. — И ты её угробил, — прошипел демон. — Ты ведь держал её. Ты был рядом. И всё равно… она умерла. На твоих руках. Как жаль... Это произошло даже не от моих рук... Угол губ Луциферия дёрнулся в насмешке. — А знаешь почему? Потому что ты — слабак. Потому что ты не смог. Рафаил смотрел прямо на него. Не моргая. — Если бы она была моей… она бы жила. Я бы обожествил её. Она бы купалась в наслаждении и вечности. Я бы сберёг её. И знаешь, что самое смешное? Он склонился немного вперёд. — Она почти захотела этого. Почти… — Замолчи. — Голос Рафаила был ровным. Но мир под ногами вздрогнул. — Почему? Больно слышать правду? — прошипел Луциферий. - Она должна была открыть ворота, и мы почти сделали это. Если бы ты, жалкий святоша, не помешал нам, то она отдалась бы мне! Но ты всё испортил! - Луциферий продолжал плескать ядом в Рафаила. Поселить в его душе сомнения в Одри, но было бесполезно. Рафаил сделал шаг. Один. Всё вокруг взорвалось красным пламенем. — Ты ошибся. — Его голос больше не был человеческим. Он был пустотой. — Ты думаешь, что она дрожала от желания? Нет. Она дрожала от отвращения. От ужаса перед тобой. И даже тогда — она держалась. Луциферий отшатнулся. — Единственное, что могло сделать тебя богом — её падение. Но она не пала. Потому что её сердце было моим. И ты не добрался до него. Рафаил сделал ещё шаг. — Ты хотел её сломать. И она умерла оставаясь чистой. Это делает тебя — не победителем, а проклятым. Луциферий взревел. — Ты не убьёшь меня! Ты не посмеешь! — Я говорил ей, — тихо прошептал Рафаил, — что могу убить тебя одним щелчком. Надеялся, что ты услышишь, когда в очередной раз влезешь в её голову. Его глаза снова вспыхнули красным пламенем. — И вот я сдержу своё слово. Пламя не вырвалось — оно взорвалось изнутри Луциферия. Он заорал, рухнул на колени, выгнулся, когда внутри него вспыхнул свет — не белый, не золотой. Красный. Цвет утраченной любви. Цвет двух погибших в одно мгновение душ. Цвет крови на простыне, в которой Рафаил передал её тело брату. Луциферий корчился. Его плоть трещала, чернела. Он визжал — уже не как демон, а как всё человечное в нём, что наконец почувствовало боль. И всё же — этого было мало. Рафаил протянул руку и, не дотрагиваясь, вырвал из тела душу. — Ты хотел быть вечным. — Тихо прошептал Рафаил — Будь вечным в небитие. Он сжал ладонь. И душа, та, что веками не знала страха, взорвалась светом и исчезла. Без остатка. Рафаил остался стоять в тишине. Пепел оседал медленно. Он висел в воздухе, как прощение, что так и не было даровано. Как пепел сожжённого письма, которое уже некому читать. Рафаил стоял среди пустоты. То, что осталось от Луциферия, даже не называлось прахом. Просто пустое место в пространстве. Как вырванное имя. Как вырванное сердце. Он смотрел в это ничто и ждал… ничего. Он должен был чувствовать облегчение. Должен был, хоть на мгновение, почувствовать, что он выполнил обещание. Что он отомстил. Что защитил. Что, как бы поздно это ни случилось, зло наказано. Но не чувствовал. Он был как храм, в котором не осталось служителей и прихожан. Не разрушенный. Нет — стоящий. Молчаливый. Безжизненный. Он просто не знал, зачем теперь этот храм нужен. Ветер ада больше не шептал. Всё замерло. Даже пламя перестало трепетать. Потому что он, Рафаил, сын света, больше не светился. Он выгорел. Рафаил опустил голову. Перед глазами всплыли её ресницы, когда она смеялась. Как она упрямо хмурилась, когда спорила с ним. Как прикасалась к его щеке, будто пыталась убедиться, что он реален. Как целовала, самозабвенно, пылко, страстно. Как смотрела, с любовью, нежностью, верой. Как говорила, что любит, с замиранием сердца и тотальной искренностью. Как не побоялась нарушить запрет. Как сами небеса позволили им побыть, хоть и так мало, вместе... Она. Его Одри. Его любовь. Его всё. И он это ВСЁ не сберёг. Не успел чуть раньше. Не поймал чуть раньше. Он, чёрт возьми, не заметил этот камень, чуть раньше. Не защитил. ЧУТЬ РАНЬШЕ. Не оказался рядом, когда был очень нужен. Он всегда был сильнее всех. Он всегда мог больше. Но именно в тот один миг… он оказался ничем. И теперь, даже победив зло, он проиграл всё. Единственное, что могло хоть как-то вернуть ему надежду — чудо. Что всё это — просто ложь. Иллюзия. Что, когда он вернётся в Астрею, она будет там. Сидеть за столом, неловко сжимая чашку чая, спорить с Микаэлем, морщиться от его строгости, подшучивать над Давидом. Что он войдёт — и она обернётся. И скажет: «Я заждалась тебя, любовь моя...» И всё окажется просто ужасным сном. Он закрыл глаза. И открыл их уже в небе над Астрейцами. Давид, Фелония, Кассиэль. Все были здесь. Только она — нет. Никто не проронил ни слова. Рафаил приземлился бесшумно, как падает снег на горячую землю. Давид медленно сделал шаг вперёд. В его глазах — отчаянная, дикая надежда, которая не должна была выжить в этом пекле. Но жила. — Рафаил… — голос дрогнул. — Скажи, что это не… не то, что я думаю. Рафаил просто смотрел на него. Без гнева. Без слёз. Просто — не было больше Рафаила. Только оболочка. Пепел, что всё ещё держался ветром. Давид сжал губы. Слишком быстро понял ответ. Он опустил взгляд, шумно втянул воздух и прошептал: — Мне жаль. Я… чёрт, брат, мне правда жаль. — Она держалась до конца, — тихо прошептал Кассиэль, — Ты знаешь это. Фелония… просто прикрыла рот рукой. Она не была из тех, кто плачет. Но сейчас — не могла иначе. А Давид… Он шагнул ближе, коснулся плеча Рафаила. Он еще не знал, как именно погибла Одри, не знал, что там произошло, а потому пытался утешить друга: — Может… — он говорил так, будто за каждое слово нужно было драться с болью. — Может быть… не всё потеряно. Может быть… Микаэль… он ведь не просто так унес её? Может он что-то… сделал? Или попытается. Просто… не теряй веру, ладно? Он улыбнулся. Точнее, попытался. — Я не хочу, чтобы ты проживал эту боль. Никто из нас не хочет... Рафаил смотрел на горизонт. И если в том взгляде и был огонь — то только потому, что внутри него что-то догорало. Он не ответил. Он просто развернулся. Взлетел, чтобы вернуться в поместье. Где, в одной из комнат, лежало его сердце. Без пульса. Без дыхания.

***

Он шёл медленно. Как будто за каждый шаг нужно было заплатить частичкой того, что от него ещё осталось. Как будто лестница, ведущая к её комнате, тянулась сквозь столетия, которые он провёл, храня её и веря, что сможет уберечь. Но не уберёг. С каждым шагом грудь сжималась всё сильнее. Не от боли — от тишины. Той, что рождалась внутри, когда в человеке умирало всё, что он называл надеждой. Он уже проходил это совсем недавно, там, в портале в Аду, когда она рухнула ему на руки, истекая кровью. Тогда, когда в его голосе дрожала паника, но в сердце — жила вера. Вера, что он не опоздал. Что ещё есть шанс. Что всё поправимо. И Микаэль тогда успел. Вернул её Рафаилу. Рафаил тогда стоял на кухне стискивая пальцы, молясь безмолвно, и ощущая в груди не страх, а светлую, упрямую уверенность — она выживет. Она должна. Но сейчас… Сейчас каждый шаг отзывался звоном в пустом сердце. Словно в нём больше не было жизни, не было веры, не было Одри. Он остановился у двери. Она всё ещё была приоткрыта. Всё ещё та же, с маленькой трещиной внизу, которую он обещал починить — но не успел. Рафаил стоял перед ней, как перед вратами между мирами. Между тем, кем он был, и тем, кем он стал после её смерти. Он вытянул руку — медленно, как будто боялся, что прикосновение превратит всё в прах. Пальцы дрожали. Свет под кожей едва мерцал — не как пламя, а как угли, что скоро потухнут. Он не хотел знать. Не хотел видеть. Потому что если она действительно… если она не дышит, не улыбается, не смотрит в его сторону — что тогда от него останется? Он задержал дыхание. Пальцы коснулись дверной ручки. Холодной. Тяжёлой. Как будто весь его груз — вся его вина, все сто тридцать одна ошибка, все несказанные слова — собрались в этой одной точке. И он… Он всё-таки нажал на неё. Дверь медленно, почти со стоном, отворилась. В комнате было тихо. Слишком тихо. Свет скользнул по полу, по простыням, по её волосам, рассыпанным по подушке. Она лежала так, словно просто спала. Как тогда, после портала. Только теперь — не было слышно дыхания. Рафаил не двинулся с места. Он стоял, как статуя, как мрамор, которому приказано не чувствовать. Его взгляд наткнулся на её запястье — тонкое, беззащитное. Он столько раз держал её за руку. Когда она смеялась. Когда плакала. Когда была на грани. А теперь… теперь её пальцы уже не ответят на его прикосновение. Он подошёл ближе, будто боясь, что каждый шаг разрушит хрупкое равновесие этой лжи, в которой он всё ещё мог притвориться, что она жива. Он опустился на колени рядом. Осторожно, как будто боялся разбудить её. Протянул руку. Прикоснулся к щеке. Холодная. Он закрыл глаза. И его пальцы сжались. Лоб опустился на край матраса. — Я не успел… Голос сорвался. Сломался. Растворился в тишине. — Прости меня… Прости… Он сел рядом. Взял её ладонь в свои пальцы и поднёс к губам. Она не двигалась. — Я должен был поймать тебя раньше… Я же… Я же был там. Он зажмурился, уткнулся лицом в её руку. Она пахла ею. Всё ещё. Её духами. Её жизнью. Которой уже не было. — Я знал, что всё может так закончиться. Всегда знал. И всё равно надеялся. Верил, что смогу переиграть судьбу. Что отниму тебя у смерти. Что, если буду рядом, если буду любить сильнее всех… ты останешься. И когда мы смогли обойти запрет, я поверил, что тебе больше ничего не угрожает... А оказалось, что ты умрешь из-за меня... В моих руках... Он всхлипнул. Беззвучно. Сдавленно. В нём что-то ломалось навсегда. — Ты ведь слышишь меня? Где-то там? Я… Я люблю тебя, Одри. Больше, чем могу вынести. Больше, чем должен. Больше, чем… можно было. Он посмотрел на неё. Его голос стал почти шёпотом: — И мне страшно, потому что… я не чувствую больше тебя. Я всегда чувствовал, где ты. Даже когда ты рождалась в новом теле. Даже когда ещё не помнила. А сейчас… Он закрыл глаза, губы дрогнули. — Сейчас я пустой. Сейчас я не чувствую тебя нигде. Ни на небесах, ни в новой рожденной жизни, ни в преисподней, даже в небытие тебя нет... Он склонился к ней и поцеловал в лоб. Долгий, медленный, как прощание с целой жизнью. Как прощание со своей душой. — Я не знаю, как жить дальше… Без тебя — я просто оболочка. Просто тело, в котором нет сердца. Я бы отдал его тебе. Но ты его уже забрала. Навсегда. Он ещё долго сидел так, молча. Просто держал её руку. Будто это могло остановить вечность. Дверь скрипнула. Рафаил не поднял голову. Но услышал, как вошёл Микаэль. Он остановился у порога, затем подошёл ближе. — Нам нужно готовиться, — тихо сказал он. — Осталось не так много времени. Её душа… она ещё рядом, но скоро уйдёт окончательно. Ты сам знаешь, мы не можем задерживать её. Рафаил кивнул. Молча. И только тогда отпустил её руку. Когда он поднялся, то выглядел старше на сотню лет. Отныне он стал ничем. Просто… оболочкой. Микаэль осторожно коснулся его плеча. — Мы всё сделаем с честью. Как ты бы хотел для неё. Как она того заслуживает. Рафаил не ответил.

***День похорон***

Склеп был наполнен светом. Но он не грел. Свет струился из-под потолка — мягкий, золотистый, похожий на тот, каким когда-то озарялись её волосы, когда она смеялась на веранде. Но сейчас этот свет лежал на её лице как саван. Тело Одри лежало в центре склепа, на белоснежном ложе, что казалось вырезанным из облаков. Её руки были сложены на груди, плечи укрыты лёгкой тканью с вышитыми серебром линиями света — символом тех, кого любили и не забыли. Давид стоял в углу, будто боялся, что если подойдёт — всё станет реальным. Он не хотел в это верить. Но, в конце концов, она была ему другом. Единственным человеком, который смотрел на него, не как на носителя зла, не как на бомбу замедленного действия, а как на того, кто просто пытался выжить, стараясь остаться человеком. И сейчас, глядя на её безжизненное лицо, он чувствовал, как в нём что-то рушится. Он подошёл. Нерешительно. Словно в последний момент ожидал, что она вздохнёт. — Прости, — хрипло выдохнул он. Я должен был защитить тебя. Я должен был… Он не договорил. Просто опустился на одно колено и приложил ладонь к её руке. Она была холодна. Такой Одри он не знал. И знать не хотел. Он встал, сделал шаг назад и закрыл глаза. Тихо прошептал: — Спасибо тебе. За всё. И ушёл. Не оборачиваясь. Следом попрощаться подошел Микаэль. Он подошёл, склонил голову и приложил руку к её лбу, так, как Рафаил делал раньше. Его голос был почти беззвучен: — Пусть свет примет тебя, Одри. Мы не сберегли… Но мы будем помнить тебя. Всегда. Кассиэль молчал дольше всех. Он подошёл, держа в ладонях кристалл. Призрачный, ледяной. — Это… свет твоего имени, — сказал он наконец. — Я заключил его в свет, чтобы оно не исчезло. Чтобы даже если нас больше не будет… ты осталась. Он положил кристалл рядом с её рукой и отступил в тень. Фелония задержалась у ложа дольше всех. Её губы дрожали, но ни звука не сорвалось. Только её глаза, обычно холодные, как сталь, сейчас были тёмными от слёз. Она медленно опустилась на колени и, не касаясь тела, просто прошептала: — Ты не была солдатом. Это была не твоя война. Но ты... отдала жизнь за нас... И нам теперь без тебя… пусто. Они вышли. Один за другим. Оставив его. Рафаил стоял в дверях. Долго. Словно ждал, что, если он не войдёт — она не будет мертва. Но время больше не щадило. Даже его. Он вошёл. Подошёл. Опустился рядом. Медленно коснулся её руки. Потом плеча. Потом щеки. Пальцы соскользнули вниз — к губам, к линии скул, к лбу, где он когда-то целовал её в порыве любви, в порыве страха. В прощании. В молитве. — Ты знала? — шепотом спросил он. — Знала, что не выйдешь оттуда живой? Если знала, то почему пошла? Всё равно пошла. Ради нас. Ради мира. Ради меня. А я… я снова не успел. Как всегда. Как каждый раз. Он наклонился ближе, прижался лбом к её лбу и зажмурился. И эта тишина кричала громче любого ада. — Я должен был поймать тебя раньше… Я должен был… Он задохнулся, и плечи его задрожали. Но он не плакал. Слёз больше не было. — Это прощание, — прошептал он. — Последнее. Но… если есть хоть один шанс. Хоть один… Я готов на всё, чтобы вернуть тебя. Я готов отдать что угодно, пойти куда угодно. Хоть в небытие. Хоть в вечность. Ради тебя. Рафаил встал. И в последний раз поцеловал её лоб. А затем отвернулся и вышел, запирая за собой дверь не только в склеп — а в своё сердце.

***

Поместье стояло в тишине. Словно сама Астрея затаила дыхание — стены больше не гудели от жизни, коридоры не звенели шагами. Покой… тягучий, тягостный покой. Только ветер — прохладный, осенний — бесшумно проносился через открытые окна, шевеля полог над кроватью, где когда-то смеялась она. Рафаил сидел в холле. Всё так же сутулый, осунувшийся. Глаза не фокусировались ни на чём, будто взгляд его утратил смысл. Он не ел. Не пил. Время перестало существовать. Мир превратился в фон, а он — в выжженный силуэт. Живой труп. Микаэль вошёл бесшумно. Сел напротив. Несколько секунд просто смотрел на брата, сдерживая то, что хотелось выговорить. В груди кололо — от беспомощности. От боли, что разъедала его самого. — Рафаил, — тихо произнёс он. — Ты знаешь, что цикл не прерывается. Прошло всего две недели, но… ты же знаешь. Через шестьдесят лет, может раньше — она переродится... Молчание. Рафаил не шевелился. — Ты прожил тысячи лет. Подождать ещё немного — разве не стоит того, чтобы… Он не договорил. В груди кольнуло. Слова повисли в воздухе, никому не нужные. Рафаил лишь моргнул. Микаэль встал. Сделал шаг к двери, но потом всё-таки обернулся. Голос был почти шёпотом: — Она вернётся, брат. Я в это верю. Мы все в это верим. Но она должна вернуться к кому-то, а не к пустой оболочке, в которую ты себя превращаешь. Дверь закрылась за ним. Рафаил остался один. Он всё ещё не моргал. Только губы едва заметно дрогнули. «Она не вернётся ко мне. Она вернётся… в мир, где меня уже не будет. Она вернётся... но не за мной.» Он опустил голову. И впервые за эти дни не от боли, не от усталости, а от неизбежности. И в груди не было ни искры. Ни огня. Ни веры. Только пепел.