Глава 1.

Сентябрь. Было странно вновь оказаться в Хогвартсе после пережитого горя, что принесла война. Иной раз Гермиона невольно задумывалась — как родители подрастающего поколения волшебников вообще осмелились отправить сюда своих детей? Ответ был прост — вера. Непоколебимая вера в светлое будущее, что обрело победу над темным прошлым. Ответ был прост — надежда. Надежда, что теплилась в сердце каждого, кто пережил кровавую бойню за свободу и мирное небо над головой, на то, что все это было не зря. Надежда, что жертвы были ненапрасны. Вера и Надежда — без них мир бы рухнул вместе с поганым темным лордом, так и не сумев оправиться от безумного горя и потерь. Все позади. Гермиона выдохнула. Было странно вновь оказаться здесь. Она осмотрелась по сторонам в попытках отыскать знакомые лица. Их было много, но не было двух самых главных. Гарри и Рон, не поддаваясь никаким уговорам, все же решили не возвращаться в Хогвартс и ухватиться за возможность построить карьеру мракоборцев, оставив Гермионе компанию свежих пергаментов да перьев, что со скрипом скользят по бумаге. Декабрь. Гермиона. Гермиона медленно пришла в себя, ощутив, как холодный воздух обволакивает её кожу. Легкая дрожь пробежала по телу, когда осознание вернулось — руки связаны, глаза закрыты чем-то плотным и грубым. Веки невольно дёрнулись, пытаясь приподнять завязку, но мир остался в полной темноте. В голове, как волны на разбушевавшемся море, нарастало чувство тревоги. Сначала слабое и почти неразличимое, оно быстро росло, превращаясь в бесконечную внутреннюю панику. Она вслушивалась. Тишина. Нет, не полная — где-то далеко слышалось капанье воды, словно время, капля за каплей, минута за минутой, ускользало прочь. Иногда воздух сотрясался неясными гулкими звуками, как если бы за стенами медленно перемещали что-то тяжелое. Никаких голосов, ни единого намёка на жизнь. Но каждая секунда, полная неизвестности, словно резала слух. Это молчание было зловещим, как пустота, ожидающая ответа. Запахи. Они настигли её внезапно. Пыль, старая и сырая, смешанная с ароматом дерева — будто её поместили в заброшенное здание или старый склад. Иногда в воздухе появлялась резкая нота ржавчины или металла, усиливая ощущение, что она в ловушке, в месте, где давно не ступала нога человека. Нечто гнилое, кисловатое проскальзывало в ноздрях, заставляя её изнутри содрогнуться. Сердце билось тяжело, почти болезненно, разгоняя кровь по венам, но это не приносило облегчения. Оно, казалось, стучало так громко, что можно было услышать, как его удары рикошетят от стен. Страх подступал, как ледяная волна, захватывая разум. Кто её похитил? Почему? Что с ней будет дальше? Гермиона пыталась сглотнуть, но горло было сухим, словно покрытым песком. Пальцы рук занемели, и она с трудом могла их пошевелить. Ремни или веревки, что сковывали её, были тугими, врезались в кожу, и от долгого неподвижного положения начинала ощущаться тупая боль в запястьях. Тело было стиснуто, как будто весь окружающий мир сжался до этих нескольких метров пространства, в котором она находилась. Головная боль стала усиливаться. Каждый звук — будь то тихий скрип или шорох — отдавался в голове, как удар. Трудно было сохранять здравомыслие, не понимая, что происходит. Секунды превращались в часы, растягивались, как плотный туман, от которого не убежать. Тревога всё больше наполняла её тело, но не было пути, чтобы выплеснуть этот страх. Гермиона дышала глубоко и редко, чувствуя, как её дыхание уходит в пустоту. Казалось, что воздух здесь густой и тяжёлый, он давил на лёгкие, не давая вздохнуть полной грудью. На коже нарастало неприятное ощущение — холод, сырость, и липкий пот, выступающий на висках. Как будто мир вокруг был соткан из страха и неизвестности, впитав в себя каждую её мысль. В голове мелькали образы — лица, которые могли бы стоять за этим похищением. Друзья? Враги? Кто-то, кого она даже не помнит? От бессилия затряслись колени, хотя она сидела. Тревога разливалась в каждом движении, как яд, медленно наполняющий её изнутри. Не зная, что её ждёт дальше, Гермиона боролась с ужасом, готовым захлестнуть и поглотить полностью. Казалось, её окружает чёрная бездна, в которой не было ни конца, ни начала. Она была в плену неизвестности, и это было самым страшным из всех её кошмаров. Воспоминания, как сквозь густой туман, всплывали в её сознании. Это был ранний декабрь, и деревня уже готовилась к праздникам. На улицах повсюду светились огоньки, и в воздухе витал сладкий запах горячего шоколада и пряников. Она сама чувствовала, как её сердце наполняется радостью и ожиданием. Гермиона пришла в Хогсмид, чтобы выбрать подарки для своих друзей: думала о Роне и его любимых шоколадных леденцах, о Гарри и его страсти к квиддичу, и, конечно, о Джинни, чьей любви к изысканности и утонченности она всегда пыталась угодить. Она вспомнила, как медленно прогуливалась по улице, внимая звукам жизни вокруг: смеху детей, говору взрослых, шороху последних упавших листьев. В витринах магазинов переливались новогодние украшения, и она улыбалась, представляя, как в скором времени все дорогие ее сердцу люди вновь соберутся вместе. Но в этот момент — в тот самый момент, когда она впервые за долгое время была счастлива и расслаблена, как никогда, всё внезапно изменилось. Гермиона вновь ощутила тот холодный шок, который пробежал по её спине, когда она почувствовала, что все вокруг нее внезапно замерло. Нападение произошло так быстро, что ей не удалось даже обернуться. Стремительное движение, резкий захват за плечи — и мир вокруг неё погрузился в мрак. Крики и шум на улице внезапно затихли, и ей показалось, что она улетела в пустоту, оставив за собой всё, что любила. — Кто это был? — шептала она себе, стараясь избавиться от паники. Она не могла вспомнить лица похитителя, лишь силуэт, который мелькал в её сознании, как тень. Внезапно страх и гнев накрыли её с головой. Как это могло произойти? Она всегда была осторожна, всегда следила за тем, что происходит вокруг. Почему не было никого, кто мог бы ей помочь? Гермиона злилась на себя за то, что не заметила ничего подозрительного. Почему её инстинкты не сработали? Снова и снова она прокручивала в голове каждую деталь — каждый шаг, каждый звук, но всё смешивалось в один большой хаос. Вспоминая, как тень накрыла её, как захват за плечи стал её последним мгновением свободы, она чувствовала, как к ней подбирается страх. «Не давай панике взять верх», — напоминала она себе. Это было трудно, но она знала, что должна держаться. Она всё ещё была Гермионой Грейнджер — умной, сильной и находчивой. Она вспомнила, как в школе учила других, как справляться с трудностями, как сама героически пережила войну и теперь, в этот момент, ей нужно было сделать то же самое. Сосредоточившись, она пыталась вспомнить, кто ещё мог быть в Хогсмиде. Были ли там её друзья? Она представила их лица — Гарри, Рона, Луну. Но никого не было рядом, когда её схватили. Это добавляло мрачного чувства одиночества в её ситуацию, словно она была единственным свидетелем своей трагедии. Мозг работал на пределе, а в груди нарастала тревога. Внезапно послышался скрежет стула о пол, нарушивший тишину. Девушка, которая и без того была на грани, от неожиданности подскочила на стуле, вызвав холодную волну пота, прокатившуюся по спине. Она замерла, сердце забилось быстрее, и паника, которую она пыталась сдерживать, поднялась с новой силой. Она ощутила, как холодный воздух стал ещё более зловещим. Она не могла видеть лица похитителя, но ощущала его присутствие, подавляющее и угрожающее. Страх сжимал её горло, и она едва могла дышать. Должно быть, это тот самый момент, когда она должна была проявить хваленую гриффиндорскую храбрость, но сейчас все её отвага и уверенность улетучились, как дым. — Знаешь, ты заноза в заднице всего магического мира, — отдаленно знакомый голос прорезал тишину, и Гермиона почувствовала, как её внутреннее «я» начинает сжиматься от его слов. Его интонация была жестокой, и в ней звучала безумная радость, как будто он наслаждался каждым словом, каждым моментом её страха. — Кто ты? — прошептала она, стараясь скрыть дрожь в голосе, но её попытка звучала глухо и безнадежно. — Ты всегда была такой умной, такой сильной, — вальяжно продолжил мучитель, явно наслаждаясь созданной ситуацией — Все эти хвалёные достижения, все эти награды. А в итоге что? Ты просто ещё одна героическая потаскушка, которая не понимает, что происходит вокруг неё. — он злобно, с подступающей истерии, хохотнул. — Я не понимаю… О чем ты говоришь? — прервала его Гермиона, несмотря на страх, охвативший её, и в её голосе появилась нотка отчаяния. — Почему именно я? Смех похитителя раздался, как зловещий эхо. Он остановился прямо перед ней, и Гермиона почувствовала, как его дыхание касается её лица — горячее и пряное, как смесь алкоголя, сигарет и пота, насквозь пропитавшего одежду. Внезапно она ощутила, как он притиснулся к ней, и её сердце заколотилось в бешеном ритме. Она почувствовала как его мокрые руки, которые секунду назад с некоторой осторожностью держали ее лицо, резко болезенно сжали ее подбородок. Ток отвращения ударил гриффиндорку и она с силой отвернулась. — Ты думала, что после войны всё станет лучше? — он продолжал, и в его голосе слышалась злобная весёлость. — Но ты не понимаешь, что в этом мире всё ещё есть те, кто не простит и не забудет. Ты никогда не поймёшь, каково это — быть на самом дне, потому что ты всегда была слишком высоко — на вершине, с друзьями и всеми этими «героическими» проделками. — Но давай будем честны, — Гермиона сжалась в себе, не в силах сдержать поток тревожных мыслей. Она знала, что должна быть сильной, но его слова резали как лезвие. Он почти физически ударял её этими оскорблениями, и в тот момент она почувствовала, как её стойкость начинает трещать по швам, — Все вокруг только и делают, что удивляются, как простой магглорожденной сучке удалось подняться так высоко? — его голос сквозил абсолютным сумашествием, то и дело переходя со спокойного повествования на визг, — Все знают, что секрет твоего успеха состоит лишь в том, что ты вовремя подсунула свой хитроумный зад под мантию Золотого Мальчика. И только Я осмелился хоть что-то сделать с этой вопиющей несправедливостью! — Да, ты — «умная Грейнджер», но теперь ты — просто моя игрушка. — Он засмеялся, и этот смех резонировал в пустом подвале, отражаясь от стен, как мрак, от которого не было спасения. — Теперь ты знаешь, что чувствует тот, кто всегда оставался в тени. Ты лишила меня всего, и теперь, когда ты здесь, я могу наконец-то отомстить. Гермиона, сжав зубы, пыталась сдержать слёзы. Страх, несправедливость слов, брошеных безумным ублюдком ей прямо в лицо, словно грязной тряпкой, резали ее сердце больнее ножа. В её сознании нарастала паника, подавляющая любую оставшуюся смелость. Она не знала, как выбраться, и понимала, что её разум был на грани разрушения. Каждый его шаг, каждое слово резали её душу, как лезвие, а сама она оставалась всего лишь мишенью для его безумия. — Ты думала, что всё закончится хорошо? — произнёс он с улыбкой, которая не достигала ее глаз. — Нет, Гермиона, всё только начинается. Она ощутила его дыхание прямо над своим ухом. -С первым снегом, Грейнджер! — воспаленный мозг не успел обработать сказанные психом слова, как она ощутила горячую боль на руке, когда он потушил об нее сигарету. Изнеможденное тело не то боли, не то от стресса, отключилось. Декабрь. Он. Он услышал новость случайно, уловил её среди шёпота в полупустом коридоре. Одно лишь имя — её имя — отозвалось в нём, словно невидимая струна внутри натянулась до предела. Она пропала, исчезла, и никто не знал, где её искать. Лицо оставалось спокойным, но внутри будто всё сжалось и замерло, как будто холодный воздух заполнил лёгкие, обжигая их изнутри. Он заставил себя отойти от группы болтающих, медленно шагнув за угол, где никто не мог видеть его глаз. В голове — тысячи вопросов, беспокойных, тяжёлых, каждый вопрос оставлял за собой осадок тревоги. Он знал о ней многое — привычки, стремление к справедливости, как она скользила взглядом по страницам старых книг, как её пальцы, порой в растерянности, трогали выбившуюся прядь. Невозможно было поверить, что она могла просто исчезнуть. Она — человек, который всегда знал своё место и свою цель, человек, который умел защищать себя. Казалось, что сама мысль о её беззащитности была недопустимой. Но страх, засевший глубоко внутри, был слишком реальным. Его пальцы невольно сжались в кулак, ногти впились в кожу, едва не причиняя боль. Картины мелькали перед глазами — её лицо, отражённое в мерцающем свете свечей, её настороженный взгляд, пронзительный, как стрела. Ему не нужна была точная информация — он знал, что её отсутствие неслучайно, что её исчезновение невозможно объяснить простым недоразумением. Где-то глубоко внутри поднималась ледяная волна интуитивного ужаса, предчувствие, которое он не мог игнорировать. Воспоминания о прошлом — отголоски битвы, гулкие и неясные — проносились перед ним, пока он пытался сохранить хладнокровие. Она исчезла, и он понимал, что не может просто стоять в стороне. Чувство вины пронзило его: за те моменты, когда он мог подойти, когда мог позволить себе быть чуть более заметным, но каждый раз останавливался. Несколько дней спустя, когда волны слухов о пропаже Гермионы начали утихать, он всё ещё оставался в тени, полагаясь на собственные наблюдения и интуицию. Чувство беспокойства не покидало его — оно укоренилось в сознании, затмев все прочие мысли. Каждый миг, когда он был в компании однокурсников, он чувствовал их равнодушие и безразличие. Они говорили о других делах, о своих занятиях, о том, как восстановилась школа после войны, но никто из них не проявлял настоящего интереса к судьбе Грейнджер. Это угнетало его, и эта злость подогревала желание действовать. У него была лишь одна подсказка, запечатлённая в его памяти — когда она последний раз покидала Хогвартс, она была в компании своих друзей. Он знал, что её привычки, её распорядок, даже те мелочи, которые она оставила позади, могли рассказать о её местонахождении больше, чем кто-либо из них мог подумать. Он вспомнил, как в один из своих вечеров в Хогвартсе слышал, как Гермиона говорила о своих страхах и мечтах. Она часто упоминала о том, что, если когда-то возникнет угроза, она будет сражаться до конца. Но где были её друзья? Эти непробиваемые псы, называемые Поттером и Уизли, должны были бы разорвать все преграды, чтобы найти её. Он помнил, как один из них, в частности Рон, много раз высказывал свои мнения о том, что «всё будет хорошо». Эта беспечность вызывала у него ярость. Как они могли оставаться столь равнодушными, когда она могла оказаться в опасности? Эти нерешительные действия вызывали у него презрение. В сердце возникало недовольство, заставляющее его думать о том, что Грейнджер заслуживает лучшего. Почему она должна страдать из-за их отсутствия, когда, по его мнению, они могли бы проявить больше рвения? Каждый раз, когда он вспоминал о её упорстве и силе, он ощущал, как в груди нарастает злоба к её друзьям. Они не имели права оставлять её в беде, ведь она много сделала для всех. Они играли в героев, но в этой ситуации выглядели лишь как недостойные соратники, не имеющие достаточной смелости, чтобы отыскать её. Пройдя вдоль старого моста, он наткнулся на несколько следов — заметные отпечатки в грязи, которые вели в сторону леса. Это могло быть что угодно: случайные следы животных или же следы, оставленные её похитителем. Ноги сами потянули его за собой, и он стал следить за этими следами, вновь ощущая в себе ту решимость, которая подстёгивала его двигаться дальше. Он знал, что сейчас, если не станет действовать, он не сможет простить себя. И вот в тот момент, когда он достиг края леса, его глаза встретились с мелкими деталями: обломки деревьев, остатки прошлых походов, словно магия затихла здесь и оставила лишь шёпот надежды. Это место выглядело заброшенным, но что-то не давало ему покинуть эту мысль. Он обернулся и посмотрел на заросли вокруг, и в сердце закралась новая надежда — она могла быть где-то близко. Пришло время для магического артефакта, которое специально для этого случая был изъят с пыльных полок отца. Он бросил маленький складной нож в, казалось бы, пустоту. Но через несколько секунд, к его волнительному удивлению, перед ним нарисовалась явно заброшенная, посгнившая лачуга. Его чувства к Гермионе становились всё более ясными. Он испытывал к ней нечто большее, чем простое беспокойство — это была привязанность, которую он сам не мог признать. Он, привыкший скрывать свои эмоции, с трудом смирялся с этим, но теперь не мог отстраниться. Она была человеком, который всегда демонстрировал силу и решимость. Она не должна была страдать от неопределённости. В его душе росло осознание: если он не сделает ничего, чтобы помочь ей, то сможет лишь наблюдать, как другие разочаровываются и продолжают свою жизнь, не замечая её отсутствия. И тогда он пообещал себе, что не успокоит себя, пока не найдёт её. Ему не нужно было их признание, не нужно было их одобрение — он сам по себе, и именно это знание придавало ему сил. Действие требовало смелости и решительности, которые он всегда почитал в других. Он был готов рисковать всем ради её спасения. Гермиона заслуживала этого, и если другие не понимали этого, он сам возьмёт на себя эту ношу. Его решение принялось как-то само собой, без лишних слов и колебаний. Никто не должен был знать, что он займётся этим, никто не должен был догадываться, что в нём ещё осталась доля заботы. Оставался лишь запах хвои, который как-то тревожно впитал его плащ в ночном лесу, и след в снегу, который он оставил на пороге её возможного убежища. *** Гермиона не понимала, сколько находится в бреду беспамятства, но она четко осознавала, что сон завладел ею. Тревожный, липкий сон, что сопровождался рваными звуками, что доносились отовсюду. Девушка вся напряглась, хоть и не сразу пришла в себя, когда почувствовала, что кто-то склонился над ней, пододвинув к носу бутылек с нашатырем. Человек не сказал ни слова, и её сердце грозилось выпрыгнуть от тревоги, что лишила ее даже подобия на голос, пока он молча развязывал её. Этот незнакомец ничего не говорил — никакого утешения, никаких объяснений, что заставляло её думать, что он мог быть её мучителем, вернувшимся для новой порции издевательств. Но что-то в его движениях, в его молчаливом присутствии, в мягком запахе хвои, исходившем от него, позволило ей чуть-чуть ослабить напряжение. Когда ее спаситель освободил её руки, он помог ей встать и аккуратно подтолкнул к выходу. Его пальцы на секунду задержались на её плече, словно невидимая линия разделяла их — линия, которую они не могли пересечь. Едва Гермиона сделала шаг за порог, попутно дрожащими руками пытаясь судорожно избавиться от повязки на глазах, он исчез, как тень, оставляя её одну, обескураженную и непонимающую, что произошло. Снежные хлопья тихо ложились на землю, обволакивая Хогвартс и окрестные леса белым покрывалом. Гарри и Рон, укутавшиеся в тёплые мантии, стояли в ожидании у одинокой хижины, заброшенной на краю леса. С тех пор, как Гермиона исчезла несколько дней назад, они не оставляли попыток найти её, даже когда надежда начала угасать. Записка выглядела странно: крупный неровный почерк резко выделялся на пожелтевшей бумаге. — «Гермиона жива. Я нашел её и обезвредил её похитителя. Придите к хижине на опушке леса», — прочитал Гарри вслух, оборачиваясь к Рону. — Кто-то её спас, но кто? Она все время была у нас под носом! Рон на мгновение застыл, в его глазах замелькала надежда, с оттенком тревоги. — Ну так что мы ждём? Идём быстрее, — произнес он, и двое друзей, утопая в снегу, поспешили к указанной хижине. Хижина стояла безмолвной, лишь едва слышный хруст снега под ногами нарушал тишину. На пороге её они увидели Гермиону. Она сидела, привалившись спиной к стене, опустив голову. Мокрые от снега пряди волос касались её измождённого лица, а на руках виднелись свежие царапины. Её мантия была вся в пятнах, а по бледному лицу можно было догадаться, что эти дни она провела в полнейшей темноте и холоде. — Гермиона! — воскликнул Рон, подбегая к ней и опускаясь на колени. Гарри опустился рядом, не решаясь коснуться её, словно боясь, что она растает, как тень. Она медленно подняла глаза, в которых отражалось множество эмоций: страх, облегчение и слабая улыбка, когда она увидела их лица. — Мы так волновались за тебя, — прошептал Гарри, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Ты в порядке? Кто это был? Гермиона молчала, а затем качнула головой, будто пыталась отмахнуться от страшных воспоминаний. — Я… я не знаю, кто это был. Он ничего не говорил… Но я помню темноту и холод. И… я даже не знаю, кто меня спас, — её голос дрожал, а взгляд казался таким растерянным, что Гарри и Рон поняли: её ещё мучают эти дни, проведённые в плену. Рон посмотрел на Гарри, поджимая губы от волнения. — В записке было сказано, что кто-то нашёл тебя и… и оставил твоего похитителя там же, где нашёл тебя, — мягко произнёс Гарри, заглядывая в её уставшие глаза. — Ты его не видела? — Нет, — прошептала она, словно сама себе. — Я очнулась здесь. Гарри и Рон обменялись взглядами, пытаясь подавить вопросы и дать ей возможность немного отдышаться. Гарри накинул свою мантию на её плечи, видя, как она дрожит от холода. — Ты в безопасности, Гермиона. Мы не уйдём, пока не отведём тебя обратно в замок, — твёрдо сказал Рон, сжимая её руку. На секунду Гермиона просто закрыла глаза, позволяя тишине и теплу дружеских рук немного унять её боль и страх. Все позади. Старый подвал под хижиной встречал Гарри и Рона мраком и холодом, которые казались ещё зловещее, чем тёмные леса вокруг Хогвартса. Тяжёлый запах сырости и затхлости нависал в воздухе, а редкие лучи света пробивались сквозь крошечные окна под потолком, едва освещая узкие ступени. Скрип досок под ногами раздавался гулким эхом, и, наконец, оба замерли, разглядывая силуэт, едва различимый в полумраке. Связанный по рукам и ногам, он сидел на старом деревянном стуле, склонив голову набок, словно пренебрегая самыми основами человеческого достоинства. — Захария… — прошептал Рон, его голос дрожал от смеси удивления и омерзения. — Это что, правда ты? Захария Смит медленно поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то одновременно яростное и пустое. Губы его тронула кривая усмешка. Ученик седьмого курса и член старинного рода волшебников, принадлежавший к факультету Пуффендуй. Гарри знал его не так хорошо, но репутация у Смита была весьма сомнительной. Он всегда выделялся среди других пуффендуйцев резкостью и не совсем честолюбивыми амбициями. В отличие от своих однокурсников, которые были известны своей справедливостью и преданностью, Захария часто презрительно отзывался о других и, казалось, пытался принизить всех, кто, по его мнению, «незаслуженно» оказывался в центре внимания. Смит нередко проявлял зависть и недоброжелательность к «золотому трио». Когда Гарри участвовал в Турнире Трех Волшебников, Захария не упускал случая поддеть его, называя «выскочкой» и сомневаясь в его заслугах. Он был склонен к резким суждениям и часто высказывал недовольство тем, что именно Гарри получал особое внимание, чего Захария, видимо, жаждал сам. Но даже в самых тёмных подозрениях Гарри не мог предположить, что зависть Смита может завести его так далеко. — Ну, наконец-то… я ждал, что вы придёте, — прохрипел он, ухмыляясь так, что Гарри почувствовал прилив гнева, смешанного с непонятным чувством жалости. От Захарии исходила аура холодной безнадежности и странного возбуждения, словно он давно потерял связь с реальностью. Его глаза недобро блеснули. — Это ты… похитил Гермиону? — спросил Гарри, стараясь держать голос ровным, хотя злость и презрение не позволяли ему оставаться спокойным. — Что ты хотел этим доказать? Смит закатил глаза, смахивая со щеки прилипшие мокрые волосы, его голос прозвучал саркастично и рвано: — Доказать? Доказать? — он засмеялся, его смех прозвучал так, что у Гарри по коже пробежали мурашки. — Это вы хотите всё доказать, Поттер. Своё величие, свою... важность. Всегда вы, «золотое трио», всегда такие… — он сплюнул на пол. — Неудержимые, особенные. Разве вы не видите, что я просто сделал всем одолжение, избавил нас от вашей надменности? Рон сжал кулаки, сдерживая себя, и бросил быстрый взгляд на Гарри, будто ища в нём опору, чтобы не наброситься на Смита. — Это ты называешь одолжением? — прошипел Рон, шагнув ближе. — Похищение, запугивание? Гермиона чуть не… — он замолчал, подавляя крик. — Зачем ты это сделал, Смит? Она ведь ничего тебе не сделала. Захария усмехнулся, его взгляд был полон ледяного презрения и какого-то болезненного самодовольства. — Ничего не сделала? — он покачал головой, словно Рон был полным глупцом. — Она такая же, как и вы все, — бормотал он, его глаза блуждали по стенам, ни на секунду не останавливаясь на Гарри или Роне. — Думает, что умнее всех, лучше всех. И кто сказал, что это честно? Как будто вам троим досталось всё, а остальным — ничто. Ну так что, Поттер? Чувствуешь ли ты себя великим, зная, что кое-кто готов сделать всё, чтобы остановить вас? Гарри переглянулся с Роном, видя в глазах друга едва сдерживаемую ярость. Они пытались понять, что двигало этим человеком, когда тот решился на такое безумие. Но всё, что они увидели в его глазах, было бессвязной завистью, обидой, которая казалась необоснованной, выдуманной. — Ты даже не понимаешь, что сделал, — тихо произнёс Гарри, сдерживая голос, чтобы не сорваться. — Как будто захватить Гермиону сделало тебя лучше, чем мы. Но ты… даже не слышишь нас, Смит, ведь так? Захария лишь усмехнулся, его взгляд вновь скользнул по ним, но был такой же пустой и равнодушный. — О, я слышу тебя, Поттер. Просто мне всё равно, что ты думаешь. Для таких, как вы, всегда будет путь наверх, а для таких, как я, лишь холодные подземелья. Что ж, я хотя бы оставлю свой след, — захрипел он, закатив глаза, словно наслаждаясь моментом собственного абсурда. Рон посмотрел на Гарри и, качнув головой, вздохнул: — Всё, Гарри, нет смысла. Этот тип давно потерян для здравого смысла. Подавив последний импульс выяснить правду, Гарри кивнул и, решительно приблизившись, грубо взял Смита за плечо. — Мы идём в Хогвартс. Пусть за тебя разбираются профессора, — сказал Гарри, не пытаясь скрыть презрение в голосе. Они вывели его наверх, его запачканные ботинки скользили по снегу, и он, едва держась на ногах, отказывался смотреть на них. *** Гермиона не чувствовала ничего — ни облегчения, ни радости от возвращения, ни покоя, которого она так жаждала. Холодный зимний ветер будто проник прямо под кожу, сковывая её тело и заполняя грудь ледяной пустотой, которая тянулась к самому сердцу. Она медленно прошла мимо старых ворот, её шаги эхом отражались от каменных стен замка. Тревожное молчание Хогвартса встретило её, как старый, но чужой друг, которому она больше не могла довериться. После долгих уговоров и бесконечных разговоров Гарри и Рон наконец уступили её просьбе остаться одной. Прощаясь, Гарри держал её за руку чуть дольше, чем обычно; его лицо было напряжённым и сосредоточенным, как будто он пытался подобрать слова, но не находил их, что было для него необычным. Рон, стоявший позади, молчал и, оставляя ей свой шарф, едва слышно прошептал: «Позаботься о себе». В конце концов, когда друзья оставили её, тишина вокруг вдруг стала такой тяжёлой, будто давила на неё, как снежный покров на деревья. «С первым снегом, Грейнджер…» Каждый шаг давался тяжело. Она всё ещё ощущала пугающее присутствие Смита и его жёсткие, извращённые слова, что звучали в её памяти, вызывая содрогание. Но ещё больше её волновала загадка, оставленная тем, кто её спас. «Почему он не представился? Зачем он оставил меня?» — эти вопросы бесконечно крутились в голове, пока она наконец не остановилась у мраморного лестничного пролёта. Какие мотивы могут двигать человеком, чтобы он предпочёл остаться в тени, оставаясь непризнанным, несмотря на сделанное? Издалека послышался лёгкий скрип пола, и чьи-то шаги нарушили привычное молчание замка. Обернувшись, она заметила приближающуюся фигуру профессора МакГонагалл. Лицо Минервы выглядело строже, чем обычно, но во взгляде отражалась мягкость, перемешанная с той грустью, что Гермиона воспринимала как глубокую боль. МакГонагалл была сдержанной и спокойной, но теперь её глаза выдавали сожаление, и Гермиона не могла игнорировать этот взгляд. — Мисс Грейнджер… — произнесла МакГонагалл, подходя к ней и останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. На её обычно бесстрастном лице прорезалась глубокая морщина. — Мне так жаль… то, что с вами случилось. Пожалуйста, знайте, что мы делали всё возможное, чтобы найти вас. Но… — она на мгновение замолкла, и в её глазах читалась вина, которую невозможно было назвать ничем иным, кроме как раскаянием, — но, к сожалению, ваши следы были тщательно замаскированы. Нам не удалось понять, где вас удерживали, и… если бы не помощь одного… неизвестного волшебника, возможно, поиски продолжались бы гораздо дольше. Гермиона почувствовала, как у неё сжалось горло, и стало трудно дышать. Она не могла смотреть на профессора — её слова звучали настолько беспомощно, что у Гермионы мелькнуло ощущение жалости. Её пальцы непроизвольно сжались, и на мгновение ей показалось, что слова Минервы — это своего рода упрёк в её адрес, как будто её собственное существование являлось причиной всех бед. Она быстро отогнала эти мысли, понимая, что усталость и накопившийся стресс заставляют её подозревать всех вокруг, даже тех, кто искренне желал ей добра. — Я понимаю, — выдавила она, избегая взгляда. Её голос дрожал, но она пыталась говорить спокойно, сдержанно, направляя все свои силы на то, чтобы не выдать слабость. МакГонагалл пристально всматривалась в неё, ловя каждое слово, будто пыталась прочесть то, что Гермиона скрывала за внешней невозмутимостью. Она не спешила уходить, её взгляд был мягким, и казалось, что она готова выслушать всё, что Гермиона готова была ей доверить. Но Гермиона молчала. — Мы примем меры, чтобы этот человек не причинил вам вреда снова, — продолжила Макгонагалл, сделав шаг вперёд. Её голос дрогнул, но тут же обрёл привычную твёрдость. — И… я надеюсь, что вы позволите нам помочь вам, мисс Грейнджер. Я имею в виду, что мы уже приняли меры. — Она озабоченно сложила руки. Слова профессора повисли в воздухе, оставляя между ними странное ощущение взаимопонимания, которое Гермиона едва могла принять. Она не знала, как отреагировать на этот взгляд, наполненный одновременно нежностью и твёрдостью, и потому просто кивнула, скрывая ту боль, что вдруг пронзила её сердце. Казалось бы, самым естественным желанием Гриффиндорки по возвращении в спальню было лечь и уснуть. Войдя в свою комнату, она мысленно поблагодарила Мерлина за то, что ей, как старосте, полагалась отдельная опочивальня. Лишние расспросы и пустая болтовня сейчас были бы совсем некстати. Следующие пару часов Гермиона провела в душе, яростно смывая с себя грязь. Грязь, накопившуюся не только на её теле, но и в душе, оставляя тяжелый, липкий след тревоги. Гермиона лежала в постели, укрытая одеялом, но желанное тепло ускользало, оставляя лишь холодное оцепенение и тревогу. Ночь за окном была обманчиво спокойной — свет луны мягко отражался на стенах, создавая причудливые тени. Но вместо уюта эти очертания наполняли её страхом. Каждая мелочь — тень на стене, приглушённый скрип — казалась зловещей, как будто в любой момент что-то может снова выдернуть её из этого «безопасного» мира. Закрыв глаза, она пыталась обрести покой, но образы, которые возникали, были полны ужаса. Её внутренний взор снова погружался в холодное, сырое пространство, где время казалось замершим. Она снова слышала капанье воды, его гулкое эхо, что растягивалось в бесконечность. Как тогда, в подвале, её сердце начинало учащённо биться, дыхание сбивалось, и она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Непреодолимый страх снова охватил её, как ледяная волна, словно её тщательно выстроенный мир был навсегда разрушен. Сжав одеяло, она вспомнила, как сидела там, одна, со связанными руками и завязанными глазами. Слова Смита, его жестокие, насмешливые фразы эхом звучали в её голове, оставляя жгучие следы. «Ты думала, что ты лучше всех? Просто ещё одна магглорожденная выскочка…» Эти слова, как осколки стекла, впивались в её сердце снова и снова, не позволяя успокоиться. Всё, что она пыталась внушить себе — что она сильная, что справится, — исчезало, стоило этим фразам всплыть в её памяти. Она почувствовала, как по щекам текут слёзы, но они продолжали литься, предательски выдавая её смятение. Она повернулась на бок, натянув одеяло до подбородка, но не могла избавиться от ощущения, что всё ещё находится в том холодном подвале. С каждым вздохом ей становилось всё труднее дышать. В её сознании снова возникло воспоминание об освобождении: чья-то тёплая рука коснулась её плеча, мягкий запах хвои, лёгкое прикосновение. И в этом моменте она ощутила не спасение, а странное, глубоко тревожащее одиночество. Этот человек, казавшийся спасителем, исчез так же внезапно, как и появился. Гермиона сжалась в комок, её тело дрожало, и натиск эмоций, наконец, стал слишком сильным. Она больше не могла сдерживать рыдания — слёзы текли по щекам, вызывая едва заметные спазмы. Она была одна, совсем одна, и эта истина казалась невыносимой. — Почему… — шептала она, сжимая одеяло. — Почему я не могу просто выбросить это из головы? Голос её дрожал, переходя в истеричный смешок. Руки беспомощно вцепились в подушку, словно ища в ней опору. Вспомнив пытки, через которые прошла во время войны, она не могла поверить, что даже её гордость и стойкость могут сломиться из-за одного сумасшедшего. Наконец, когда слёзы унялись, ей стало немного легче. Но пустота всё ещё оставалась. Она поняла, что не сможет просто лечь и уснуть — нужно отвлечься. Тихо поднявшись с постели, она накинула мантию и вышла в пустой коридор, направляясь в библиотеку. Там, за стойкими рядами книг, она выбрала дальний угол и уселась на небольшой деревянный стул, ощущая мягкое тепло от лампы. Она взяла первую попавшуюся книгу, не глядя на название. Буквы плыли перед глазами, но она заставляла себя смотреть, будто спасение лежит в этих строках. Постепенно дыхание выровнялось, пальцы обрели устойчивость, и Гермиона поняла: она сможет справиться. Не сразу, но сможет. Листая страницы, Гермиона постепенно ощущала, как напряжение покидает её тело, оставляя лёгкую усталость и пустоту. Сердце больше не колотилось так бешено, дыхание стало ровнее, но мысли по-прежнему метались. Её спаситель оставался тайной, почти неуловимым образом, что снова и снова всплывал в памяти, вызывая всё больше вопросов. Кто рискнул собой ради неё? И каким образом ему удалось обнаружить её там, где никто другой не смог? Тишину нарушили лёгкие шаги. Гермиона вздрогнула, поняв, что здесь она уже не одна. Оглянувшись, она увидела высокую фигуру у дальнего окна. Драко Малфой стоял, прислонившись к подоконнику, свет его палочки едва освещал лицо, обрамлённое светлыми прядями. Он смотрел на неё с едва уловимым удивлением, будто тоже не ожидал здесь никого встретить. — Грейнджер, — сказал он почти шёпотом, но его голос, как всегда, звучал холодно и сдержанно. На секунду Гермиона замерла, пытаясь понять, стоит ли что-то говорить, но затем медленно кивнула, решив не выдавать своего замешательства. — Малфой, — сухо отозвалась она, с трудом выдавив ровный тон. — Не думала, что встречу тебя здесь, и в такое время. Его взгляд был чуть внимательнее, чем обычно. Он слегка приподнял бровь, будто изучая её. — Случайность, — ответил он. — Я задержался с делами. И, полагаю, у тебя тоже нашлась причина прийти сюда ночью? Или… — Он замолчал, чуть отведя взгляд. — Или это попытка сбежать от чего-то? От его слов по спине Гермионы прошёл неприятный холодок, но она постаралась не подавать виду, хотя ощущала, что её руки чуть дрожат. — Возможно, — произнесла она, взяв себя в руки. — У каждого свои причины, верно? Малфой сдержанно кивнул, продолжая смотреть в окно, его рука едва заметно дёрнулась, будто он пытался сдержать какое-то движение. — Знаешь, — сказал он, понизив голос до едва слышного шёпота, — узнал про Смита кое-что из собственных источников. И, думаю, тебе тоже будет интересно. Его отправили в Святого Мунго. Говорят, это нечто вроде редкого магического заболевания, возникшего из-за его тяги к тёмной магии. Так что… Азкабан ему даже не светит. Похоже, теперь полоумный недомучитель — забота целителей. Сарказм, с которым он произнёс последние слова, был почти едва заметен, но Гермиона всё же уловила его. Она не могла понять, что именно беспокоило её больше: безразличие в голосе Малфоя или осознание того, что Смиту действительно нашли оправдание, да еще и так быстро. — Возможно, это и к лучшему, — ответила она, сделав над собой усилие, чтобы её голос оставался ровным. — Я не могу сказать, что рада… но если так, может, он хотя бы перестанет приносить страдания и укоренять страх в еще не окрепших после войны людях. Её взгляд на мгновение встретился с его. В этом взгляде не было ни прежней злобы, ни холодного презрения — лишь что-то похожее на понимание. Драко кивнул, словно соглашаясь с её словами, и, отойдя от окна, направился к выходу, коротко бросив: — Возвращайся к своим обязанностям, Грейнджер. И не рассчитывай, что я дам тебе поблажку. Гермиона проводила его взглядом, и когда он скрылся за книжными полками, поняла, что на этот раз его присутствие не вызвало раздражения. Наоборот, его слова оставили лёгкое, почти успокаивающее чувство. Ее полностью устраивали такие вот отношения с Малфоем. Все же для нее было важно сохранять хрупкий баланс их общения, по крайне мере до тех пор, пока они оба занимали должности Старост Хогвартса. Позже ночью, возвращаясь в комнату, Гермиона проходила мимо приоткрытой двери одного из кабинетов, откуда доносились приглушённые голоса. Она задержала дыхание, осторожно приблизившись и прислушиваясь к разговору. В комнате, за длинным столом, сидели несколько преподавателей и мадам Помфри, выглядевшая особенно встревоженной. — Этот молодой человек… Сложно поверить, что он так долго скрывал свои способности и свою тёмную сторону, — услышала она голос профессора Флитвика. — Кто бы мог подумать, что его навыки могли развиться до такой степени? — Это всё благодаря темной болезни, выявленной в Мунго, — добавил профессор Слагхорн. — Его талант всегда был, но его неуверенность мешала ему, пока всё не обострилось. Слушая это, Гермиона содрогнулась. Слушая разговор, Гермиона замерла, не осмеливаясь сделать лишний вдох. Слова профессора Слагхорна о «тёмной болезни» прозвучали особенно зловеще, словно открывали дверь в нечто ужасающее и до сих пор скрытое. — Его болезнь, — продолжал Слагхорн, — позволила ему преодолеть собственные комплексы и страхи. Он стал тем, кем всегда мог быть, но в самом худшем смысле. Это позволило ему использовать мощные заклинания, которые и скрыли лачугу, где он держал самую выдающуюся ведьму нашего времени. Гермиона едва сдержала дрожь, представив, каким образом он мог сотворить такие чары. Но как? Как же ему удалось остаться незамеченным даже для самых опытных магов Хогвартса? — Захария всегда был скрытен, — вмешалась профессор Спраут, её голос звучал сдержанно, но твёрдо. — Возможно, это было его защитным механизмом, чтобы скрыть своё истинное лицо. Последствия войны высвободили его таланты, но направили их в разрушительное русло. Мы видим только то, что скрыто глубоко внутри, и тем не менее, он так и не стал частью чего-то большего. Мадам Помфри, стоявшая чуть поодаль, вздохнула и погладила себя по седой пряди, явно нервничая. — Не стоит недооценивать силу подобных заклинаний, — сказала она, покачав головой. — Они создали барьер, скрывший его логово так, что его невозможно было обнаружить обычными магическими средствами или отследить энергию. Только определённый магический артефакт помог обнаружить место его укрытия. — Артефакт? — с лёгким подозрением повторила профессор Спраут. Слагхорн кивнул, его взгляд приобрёл задумчивый оттенок. — Да, и этот артефакт находился в частной коллекции одного… известного мага. Достать его непросто, но с его помощью загадочный некто и обнаружил место заточения мисс Грейнджер. Конечно, неизвестно как этот человек умудрился получить разрешение на использование ... Ещё сложнее переварить, что артефакт в своё время принадлежал магу, который поддерживал… определённые круги, — он сделал паузу, бросив напряжённый взгляд на Макгонагалл, и она едва заметно кивнула. Гермиона стояла, стараясь обработать услышанное. Её сердце забилось сильнее, в её голове мелькали догадки и вопросы. Этот таинственный маг, бывший когда-то влиятельным и известным, владел артефактом, благодаря которому её и удалось спасти. Мог ли это быть бывший Пожиратель смерти? Возможно, этот человек, пусть и косвенно, внёс свой вклад в её спасение. Гермиона с трудом оторвалась от двери и медленно побрела в свою комнату. Мысли лихорадочно крутились в голове. Тайный спаситель, загадочный артефакт, влияние болезни на Смита — всё это казалось недостижимой головоломкой, которую она отчаянно хотела разгадать. Продолжаю сцену, развивая мысли и переживания Гермионы после подслушанного разговора, её размышления о загадочном спасителе и влияние услышанного на её эмоции. Гермиона медленно шагала по коридору в сторону своей комнаты, а её мысли кружились, словно в водовороте. Она никак не могла свести воедино всё услышанное. Захария, оказывается, всегда обладал потенциалом, но его собственные страхи и неуверенность подавляли этот дар. Его талант, столь мощный и разрушительный, высвободился только благодаря этой таинственной болезни. И этот артефакт, спрятанный в частной коллекции у некоего влиятельного мага с тёмным прошлым… Гермиона не могла избавиться от мысли, что всё это не случайно. «Но кто же мой спаситель?» — мысленно спрашивала она себя снова и снова. Образ неизвестного человека, коснувшегося её плеча, мелькал в памяти, оставляя за собой легкий, едва уловимый запах хвои. Как кто-то мог рискнуть столь многим ради неё? В её душе смешались благодарность, замешательство и ещё что-то — возможно, лёгкий страх. Она не могла представить, почему кто-то предпочёл остаться неизвестным, не получив даже малейшей признательности за свой поступок. Дойдя до своей комнаты, она на мгновение задержалась у двери, снова и снова перебирая все возможные варианты. «Кто-то должен был знать про артефакт, про Смита и о его укрытии, — думала она. — Неужели это мог быть кто-то, кого я знаю? Или… Малфой?» Эта мысль заставила её едва заметно вздрогнуть, и, несмотря на абсурдность идеи, она не могла полностью её отринуть. Ведь именно он был тем, кто всегда знал чуть больше, чем должен был. Войдя в спальню, Гермиона почувствовала усталость, которая тяжёлым грузом легла на плечи. Она попыталась вздохнуть поглубже, но это не принесло облегчения. Единственное, чего ей хотелось, — просто забыться сном, но, как она уже знала, это будет нелегко. Мысли о спасителе и артефакте вновь всплыли в сознании, но теперь их потеснили воспоминания о Смите и его словах. Она не могла избавиться от тягостного ощущения, что он всё ещё где-то рядом, как будто его влияние оставило в её разуме невидимые следы. Она попыталась отогнать эти мысли, ища глазами хоть какой-то знак успокоения. И тут её взгляд остановился на маленьком пузырьке, бережно оставленным на прикроватной тумбочке. На нем не было никакой этикетки, и он определённо не принадлежал к зельям, которые она держала у себя. Гермиона осторожно взяла пузырёк в руку, держа его так, будто он мог исчезнуть в любой момент. Пузырёк был простым, ничем не выделяющимся, но внутри с тихим журчанием перекатывалась тёмно-синяя жидкость, едва уловимо пахнувшая ромашкой и лавандой. Этот мягкий аромат заставил её сердце сжаться — кто-то снова думал о её покое. Кто-то, кто знал, что ей нужно средство для сна, оставил его здесь специально. «Кто бы ты ни был… спасибо,» — подумала она, ощущая, как в её душе разливается странное чувство признательности. Она осторожно отвинтила крышку и вдохнула аромат, чувствуя, как её охватывает лёгкое, едва ощутимое спокойствие. Зелье, возможно, и не могло избавить её от всех страхов, но оно хотя бы давало ей шанс обрести краткий отдых и забыться. Закрыв глаза, она медленно отпила несколько капель, позволяя тёплой волне спокойствия окутать её изнутри. Впервые за последние дни её сердце замедлило своё бег. Она осторожно легла на кровать, чувствуя, как её тело, наконец, обрело хоть немного покоя. *** Солнечные лучи мягко освещали Большой зал, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, переливавшиеся тёплыми золотистыми оттенками. Весь зал был украшен к предстоящим праздникам: высокие ели вдоль стен сияли гирляндами, а миниатюрные волшебные снежинки искрились в воздухе, медленно кружась и исчезая. Пространство словно наполнялось магией в преддверии декабря, создавая уют и праздничное настроение. Гермиона сидела среди друзей, но её мысли были далеко от оживлённых разговоров и смеха, звучавших вокруг. Она машинально водила ложкой по тарелке, едва замечая еду. В последние дни её всё больше тревожили странные сны, неясные образы, которые, казалось, пытались что-то ей сказать, но оставались скрытыми за пеленой страха. Словно тени, они преследовали её в ночи, не оставляя покоя, и каждая ночь приносила всё больше вопросов. Джинни и Полумна, сидевшие напротив, молча переглянулись. Джинни, всегда жизнерадостная, выглядела чуть встревоженной; её рыжие волосы, обычно собранные в хвост, сегодня были распущены, и в свете гирлянд они искрились мягким золотым сиянием. Она склонилась к Гермионе, внимательно вглядываясь в её лицо, словно пытаясь понять, что скрывается за её сдержанной улыбкой. — Гермиона, всё в порядке? — тихо спросила она, стараясь не привлекать лишнего внимания. — Ты выглядишь… уставшей. Что-то случилось? Гермиона отвлеклась от своих мыслей и посмотрела на Джинни, натянуто улыбнувшись, стараясь уверить подругу, что с ней всё хорошо. Но её взгляд выдал лёгкую растерянность, и она сразу заметила недоверие во взгляде Джинни, но предпочла не углубляться в объяснения. — Да-да, всё в порядке, — ответила она с натянутой улыбкой, которая едва маскировала внутреннее напряжение. — Просто немного не выспалась, вот и всё. Полумна, сидевшая рядом, наблюдала за Гермионой с мягкой, чуть отрешённой улыбкой, словно видела больше, чем готова была сказать. Её серебристые серёжки в форме сказочных существ поблёскивали, когда она наклонилась ближе, её голос прозвучал почти шёпотом, но в нём чувствовалась странная проникновенность. — Иногда сны могут быть запутанными, — тихо заметила Полумна, её взгляд был мягким, почти сочувствующим. — Они могут говорить с нами, если мы готовы слушать. Гермиона почувствовала, как внутри всё напряглось. Полумна иногда удивляла её своей способностью подмечать вещи, которые другим были не видны. Но она тут же отвела взгляд, пытаясь снова сосредоточиться на своей тарелке, чтобы никто не заметил её замешательства. Джинни и Полумна обменялись ещё одним молчаливым взглядом. Им было очевидно, что Гермиона что-то скрывает, но ни одна из них не хотела давить на неё. Они понимали, что она слишком независима, чтобы признаться в чём-то, что может показаться ей слабостью. Джинни, вздохнув, мягко коснулась её руки. — Слушай, если тебе нужно поговорить… мы здесь, — добавила она, её голос был наполнен искренней теплотой и заботой. Гермиона кивнула, но ощущение тревоги не покидало её. Она не могла позволить себе рассказать о том, что на самом деле происходило — о кошмарах, о странных зельях, которые появлялись у её кровати, словно кто-то тайно знал обо всех её слабостях и страхах. И как объяснить это друзьям, не распугав их? Она не хотела, чтобы они видели её такой уязвимой. — Правда, всё в порядке, Джинни, — повторила Гермиона чуть твёрже, чтобы рассеять сомнения подруги. В этот момент со стороны гриффиндорского стола раздался бодрый голос Симуса Финнигана, который, уловив напряжение в их беседе, решил вмешаться. — Эй, Грейнджер, не хочешь присоединиться к нашему веселью? А то выглядишь так, будто сейчас возьмёшь все учебники мира и начнёшь готовиться к экзаменам, которые ещё даже не объявили! Гермиона усмехнулась, её улыбка стала чуть более естественной. Друзья пытались разрядить обстановку, и она ощущала их искреннюю заботу, даже если не могла рассказать им правду. — Ох, Симус, ты меня знаешь, — ответила она, отшучиваясь, — я просто… много читала. Всё в порядке, правда. — Много читала? Да у тебя такой вид, будто ты всю библиотеку унесла в свою комнату! — поддразнил её Симус, рассмеявшись. — Расслабься немного, Грейнджер, праздники же. Она отмахнулась, но улыбка на её лице стала чуть теплее. Джинни и Полумна, видя, что она хотя бы немного расслабилась, начали обсуждать украшение зала к Рождеству, и Гермиона на миг ощутила, как волна их радости от праздника захлестнула и её. Она слушала их разговоры и ловила себя на мысли, что хочется хотя бы на миг забыться, погрузиться в атмосферу и дать себе отдохнуть. Но вдруг её отвлекло странное ощущение — кто-то наблюдает за ней. Она машинально подняла глаза и, едва понимая, что делает, обвела взглядом зал. Её взгляд остановился на столе Слизерина. Темные, слегка вьющиеся волосы обрамляли его лицо, добавляя взгляду задумчивости и отрешённости - Теодор Нотт. Их взгляды пересеклись на секунду — мимолётный, спокойный, почти случайный, прежде чем Теодор отвёл глаза, словно это было совсем незначительно. Гермиона чуть помедлила, обдумывая этот момент, но внутренне решила, что всё это просто совпадение. Возможно, он тоже был чем-то занят в своих мыслях — в конце концов, такие случайности бывают. Слегка улыбнувшись своим мыслям, она встала из-за стола и попрощалась с друзьями, натянув уверенную улыбку. — Ну что, я пойду, — сказала она, стараясь, чтобы её голос звучал непринуждённо. — Желаю вам весело провести выходной. Джинни посмотрела на неё с лёгким удивлением, а затем наклонилась ближе, чуть прищурившись. — В библиотеку? В выходной? Гермиона, ты неисправима, — с усмешкой произнесла она, но в её взгляде было больше заботы, чем иронии. — Ладно, но если вдруг захочешь отдохнуть… мы знаем, где тебя найти. Полумна тихо кивнула, наблюдая за подругой своим задумчивым взглядом, словно подмечая что-то, что было скрыто от остальных. В её лице не было осуждения, только мягкое принятие. — Хорошо тебе провести день, Гермиона, — добавила она, её голос прозвучал как лёгкий шёпот, словно невесомое пожелание, летящее вместе с рождественскими снежинками. Гермиона кивнула, отбросив все сомнения, и натянула улыбку, стараясь показать, что ей действительно хорошо. Она больше не могла позволить себе чувствовать слабость, не могла тратить время на слёзы и пустые вопросы. Настало время взять себя в руки и найти ответы. В глубине её души уже начинал вырисовываться чёткий план. Она вышла из Большого зала с твёрдой уверенностью в каждом шаге. Погрузившись в свои мысли, она ощущала, как знакомые коридоры Хогвартса, словно живые существа, поддерживали её решимость. Их каменные стены, казалось, впитывали её настрой, её желание разобраться с тем, что происходило вокруг неё в последние дни. Кошмары, мучившие её по ночам, уже давно не давали ей покоя, но сегодня она почувствовала себя иначе — сильнее. Найдя ответы на вопросы, она наконец сможет освободиться от этого гнета. Внутри разгорелось тихое, но уверенное пламя, освещающее путь к тем тайнам, что прятались за углом. Её лицо оставалось спокойным, но глаза горели решимостью. *** Библиотека Хогвартса встретила её тишиной, уютной и обволакивающей, словно сама природа этого места знала, что ей сейчас необходимо полное уединение. Праздничное оформление практически не затронуло это пространство — здесь всё оставалось строго, будто время не касалось этих полок, усыпанных древними фолиантами и пыльными манускриптами. Гермиона уверенно направилась к дальнему углу, её любимому месту, укрытому от лишних глаз. Высокие книжные стеллажи создавали вокруг своего рода естественную преграду, за которой она всегда могла уединиться, погружаясь в свои исследования. Библиотека была почти пустой: в выходной день большинство учеников предпочли отдых, и это давало ей неограниченное пространство для работы и для того, чтобы собраться с мыслями. Она аккуратно разложила на столе всё, что могла понадобиться для предстоящего расследования. Сначала несколько чистых пергаментов, уложенных ровной стопкой, рядом легло её любимое перо и баночка с чернилами, тёмно-синего цвета, которые она всегда выбирала для самых важных заметок. На другом конце стола она разместила книги, отобранные заранее, те самые, которые хранили в себе сведения о редких защитных заклинаниях и зельях. Она прекрасно помнила разговор преподавателей, слышанный украдкой, и теперь её ум остро работал, восстанавливая в памяти все, что могло привести её к разгадке. Её лицо оставалось спокойным и собранным, а в глазах, казалось, горел особенный свет — свет решимости и азарта. Страх, с которым она жила последние дни, словно бы отступил. Теперь всё это превратилось в тайну, которую она должна разгадать. Азарт познания и исследования вновь вернул ей ту внутреннюю силу, которую она так ценила в себе. Она понимала, что каждый новый штрих, каждая новая деталь в этом расследовании приблизит её к пониманию, кто мог стать её тайным спасителем. Она развернула один из фолиантов, бережно пробежав пальцами по заголовкам глав, и начала выписывать на пергамент всё, что могло иметь отношение к защитной магии. Её почерк, чёткий и аккуратный, отражал её концентрацию и внимание к деталям. Она отмечала все, что имело хоть какое-то отношение к спасению — редкие формулы защитных заклинаний, записи о сложных магических связях и особых зельях, предназначенных для помощи в ситуациях опасности. Гермиона открыла новую страницу книги, задерживая взгляд на заголовке: Артефакты для поиска и обнаружения. Применение в магических поисковых заклинаниях. Она вспомнила разговор преподавателей и упоминание о каком-то магическом предмете, который мог бы позволить её спасти. Кажется, это был складной нож. Откуда он у того, кто её нашёл, и как именно он был использован, оставалось загадкой. Она сделала аккуратную запись на пергаменте: Магический нож. Использован для обнаружения в момент, когда другие способы были бессильны. Задумчиво переворачивая страницу, она наткнулась на описание редких артефактов, которые, как оказалось, не только позволяли проникать сквозь магические барьеры, но и могли указывать путь к конкретному человеку. Этот предмет, по словам автора, представлял собой нечто большее, чем простой нож, — это был поисковый артефакт, способный пронзить любые заклинания невидимости. Гермиона записала: Нож, способный преодолеть защитные заклинания и обнаружить цель. Требует высокого уровня магии и знаний о владельце ножа. Она остановилась, осознавая, что подобный артефакт не мог попасть в руки случайного человека. Тот, кто использовал нож, знал о его способностях и, вероятно, осознавал, насколько важно было быстро её найти. Но откуда мог появиться такой предмет в Хогвартсе? Она подозревала, что не у каждого мага был доступ к таким редким вещам. Гермиона пролистала несколько страниц дальше, и её внимание привлекла глава, посвящённая поисковым артефактам, которые когда-то были созданы для авроров и спасателей. Эти магические инструменты позволяли отслеживать пропавших людей или находить входы в скрытые пространства. В уголке страницы она записала: Поисковые артефакты. Изначально использовались аврорами для спасательных операций и обнаружения скрытых объектов. Её мысли вернулись к тому, что такой нож мог принадлежать человеку с доступом к магическим артефактам или как минимум к знаниям, откуда их достать. И, похоже, для её спасителя этот нож был не просто предметом, а чем-то, в чём он был уверен. Это осознание, что спасатель знал, что именно использовать, приводило её к одному заключению: этот человек или хорошо разбирался в подобных артефактах, или имел связи для их приобретения. Гермиона сделала ещё одну заметку: Нож как личный предмет или редкий артефакт. Спаситель знал, что искать. Она отложила перо, ненадолго задумавшись. Этот нож мог быть частью семейной реликвии, чем-то, что передавалось из поколения в поколение. Если так, то это могло означать, что её спаситель из магического рода, который хранил подобные вещи. Гермиона углубилась в описание артефактов, и одна из страниц привлекла её внимание благодаря деталям, касающимся конкретных свойств магического ножа. Оказалось, что подобные ножи, обладая способностью проходить через защитные барьеры, создавались не только для авроров, но и для семей чистокровных магов, особенно тех, кто гордился своими магическими реликвиями. Она записала на пергаменте: Нож — часть магической реликвии. Вероятно, принадлежит древнему магическому роду. Внимательно изучая текст, Гермиона поняла, что подобные ножи, если они действительно принадлежали старинному роду, могли использоваться только теми, кто был либо тесно связан с семьёй, либо имел в ней особый статус. Они были созданы так, чтобы реагировать на магию владельца, усиливая его интуитивные способности находить цель. Она быстро записала ещё одну мысль: Артефакт реагирует на магическую силу владельца. Принадлежит семье, где важен контроль над поисковыми заклинаниями. В голове у неё начала складываться картина: возможно, её спаситель не только был знаком с редкими артефактами, но и знал, как применять их на интуитивном уровне, что означало уровень магического мастерства выше среднего. Её взгляд упал на строчку, которая заставила её остановиться. В следующем разделе книги было написано, что во времена Первой магической войны, из-за их потенциальной опасности и возможности использования во вред, подобные поисковые артефакты были изъяты Министерством Магии и уничтожены. Гермиона замерла, перечитывая эти строки снова и снова. Значит, все такие ножи, по официальным данным, были уничтожены много лет назад. Но если это правда, то откуда у её спасителя был такой нож? Или… разве кто-то мог сохранить артефакт, который считался утерянным для волшебного мира? Её разум заполнили вопросы. С каждой новой строкой загадка казалась ещё более запутанной, но именно это подстегивало её. Она быстро сделала запись: Все ножи, обладающие поисковой магией, были уничтожены во время Первой магической войны. Официально таких артефактов больше не существует. Этот факт породил ещё больше вопросов, чем ответов. Гермиона остановилась, перечитывая свои заметки, и снова вернулась к зелью, которое находила у своей кровати. Это был сложный состав, определённо не обычное снадобье. Её спаситель знал её состояние и готовил зелье с такой точностью, что оно избавляло от мучивших её кошмаров. Зелье имело едва уловимый синеватый оттенок — цвет, который она видела только на занятиях по продвинутому зельеварению у профессора Слагхорн. Не каждый мог сварить такое. Она стала перебирать в уме тех, кто посещал эти занятия. Первой в голову пришла Сьюзан Боунс с Хаффлпаффа. Но тут же отбросила эту мысль — они почти не общались, а Сьюзан никогда бы не взяла на себя такую ответственность. Она перевела взгляд на свои заметки и задумалась: кто ещё? Тео Нотт со Слизерина. Нет, он всегда держался обособленно и редко проявлял интерес к проблемам других, особенно к её. Да и к предмету любви особой не питал: все время выглядел так, будто его присутствие — одолжение. Её мысли замерли на единственном ученике, с которым её связывали сложные отношения, который был способен и на сложные зелья, и на неоднозначные поступки. Драко Малфой. Он казался самой противоречивой, но единственно возможной кандидатурой. «Но зачем ему это?» — мысленно спросила себя Гермиона, чувствуя нарастающее недоверие. Она всегда считала Малфоя холодным и расчетливым, и чтобы он вдруг стал её тайным защитником… в этом было что-то непостижимое. Гермиона не могла отвести взгляд от своих записей, словно каждый штрих на пергаменте должен был раскрыть ей истину, в которую она сама не верила до конца. Малфой, спаситель? Эта мысль была настолько противоречивой, что ей самой хотелось отвергнуть её. Но почему тогда всё указывало именно на него? Она попыталась вспомнить последние дни, когда они случайно пересекались в коридорах. Было ли что-то особенное в его взгляде? Её размышления вернулись к странным встречам в коридоре. Малфой, который всегда держался с сарказмом и холодной отчуждённостью, смотрел на неё так, будто пытался что-то скрыть. И его взгляд — не такой, каким она привыкла его видеть: острый, но лишённый привычной высокомерной холодности. Был ли в этом намёк на заботу? Или ей просто показалось? Она снова нахмурилась, чувствуя, что во всей этой истории есть что-то большее, чем кажется. Если Малфой действительно спас её, зачем ему это делать? Чувство долга? Маловероятно. Гермиона знала, что Малфой всегда вёл себя сдержанно, скрытно, но именно в такие моменты его высокомерие казалось ей чем-то незыблемым. Но если это не чувство долга, что тогда? Её взгляд снова упал на заметку о зелье — зелье, которое она находила у своей кровати. Оно было слишком личным, слишком… заботливым. Такое мог сварить только тот, кто понимал её состояние, кто знал её слабости и хотел помочь. А единственный человек, с которым она проводила много времени наедине, обсуждая рабочие моменты, был Малфой. Он мог замечать и перемены ее настроения, и круги под глазами, и отрешенный вид… «Странно.» *** Гермиона вышла в коридор, одетая в школьную форму: тёмная мантия аккуратно прикрывала серый свитер, а на плечах виднелись небольшие золотые нашивки — символ старосты. На ней был стандартный для гриффиндорцев красно-золотой галстук, слегка поправленный, чтобы сидел идеально. Она решила, что в этот день будет действовать незаметно и осторожно, чтобы не вызвать ни у кого лишних подозрений. Когда Малфой направлялся на занятия, Гермиона старалась держаться на безопасном расстоянии, наблюдая за каждым его движением. Она приметила, что он двигался быстро, но как-то отстранённо, словно погружённый в свои мысли. Гермиона старалась не идти за ним впрямую, а выбрала маршрут, проходящий через несколько пересекающихся коридоров, так что время от времени могла наблюдать за ним из-за угла или через витражи. Порой она пряталась за колоннами, затаившись и прислушиваясь к окружающим звукам. Её сердце ускоряло ритм всякий раз, когда Малфой задерживался в коридоре или останавливался, чтобы перекинуться парой слов с другими слизеринцами. Она пыталась подмечать любые детали в его поведении: он был сосредоточен, глаза выдавали лёгкую напряжённость, и, что странно, его привычная высокомерная осанка выглядела слегка… уставшей. Гермиона делала мысленные пометки, подмечая каждую мелочь, но так и не смогла зацепиться за что-то более полезное для ее дальнейшего расследования. Под каменные своды школы уже проникли вечерние сумерки, окрашивая коридоры в мягкие золотистые оттенки от редких факелов. Старосты Хогвартса завершали очередной патруль, шагая молча бок о бок по широким коридорам. В воздухе между ними всегда витало напряжение, ощущение словно невидимой границы, и каждый из них избегал взглядов, сосредоточившись на своих мыслях. Малфой выглядел отстранённо, но по-прежнему держался с привычной высокомерной осанкой, хоть на этот раз она казалась слегка натянутой. Достигнув Башни старост, они остановились. Гермиона, не желая нарушать тишину, просто кивнула в знак прощания, и Малфой сделал то же самое, развернувшись на каблуках, чтобы уйти. В этот момент что-то небольшое и тяжёлое выскользнуло из-под его мантии и с глухим стуком ударилось о каменный пол, остановившись у её ног. Гермиона автоматически наклонилась и подняла предмет, быстро поняв, что это небольшой пузырёк с зельем, покрытый отпечатками пальцев, без какой-либо этикетки. Свет факела играл в мутноватой жидкости, преломляясь в непрозрачных бликах. Она замерла, рассматривая зелье с тонким оттенком настороженности. Всё внутри подсказывало ей, что оно не было обычным. На какое-то мгновение ей вспомнились ночи, когда у её кровати появлялось зелье, спасавшее её от кошмаров. Пузырёк в её руке был другим, но всё равно вызывал странное чувство связи, почти неуловимой. — Что это, Малфой? — тихо, но с заметным подозрением спросила она, поднимая взгляд. Малфой, осознав, что произошло, обернулся, и его лицо на мгновение исказилось смесью раздражения и лёгкого волнения. Он вырвал пузырёк из её руки быстрее, чем она успела бы его отдать. Его серебристо-серые глаза блеснули холодной настороженностью, но где-то в глубине её внимания мелькнуло нечто скрытое. — Это не твоё дело, Грейнджер, — его голос был резок, почти отрывист, а тон — холодный, но в глубине слышалось что-то неровное. — У каждого свои секреты. Слова эхом отразились от каменных стен, и Гермиона почувствовала, как в её душе вспыхнули новые подозрения. Столь необычный пузырёк зелья, без этикетки, ещё более усиливал её сомнения. Почему Малфой прячет что-то настолько тщательно? Она знала его холодность, знала его стремление держаться от неё на расстоянии, но почему-то его тайна, скрытая за этим зельем, казалась ей пугающе знакомой. Её мысли снова вернулись к ночам, когда её кровать окружал аромат хвои, а рядом стоял пузырёк зелья, дарующий спокойный сон. Зелье в руках Малфоя не было идентичным, но его скрытность, его напряжённость — всё указывало на возможность, что он был замешан в её спасении, пусть даже по своим неведомым причинам. Гермиона едва ли понимала, что её тревожит больше — эта догадка или тот факт, что, возможно, Малфой оказался на её стороне. «У каждого свои секреты.» *** Следующее утро застало Хогвартс в плотных серебристых сумерках. За окнами кружился снежок, покрывая всё вокруг пушистым белым ковром, а сквозь стекло слабо пробивались солнечные лучи. Гермиона проснулась с лёгким чувством тревоги — вчерашний эпизод с Малфоем, его неопознанное зелье и холодный взгляд всё ещё не выходили у неё из головы. Она оделась в привычную школьную форму, поверх тёплого свитера накинула мантию и, как всегда, тщательно выправила красно-золотой гриффиндорский галстук. На урок зельеварения она пришла чуть раньше остальных, чтобы иметь возможность собраться с мыслями. Она выбрала место, откуда ей было удобно видеть других учеников, включая Малфоя и Теодора Нотта, которые всегда сидели рядом. Вскоре класс начал заполняться шумом и шуршанием, когда ученики заходили и рассаживались по своим местам, разворачивая учебники и записываясь в свои пергаменты. Профессор Слизнорт сегодня объявил, что они будут варить новое зелье, сложный состав для усиления интуитивных способностей, и призвал всех к особой осторожности. Гермиона сосредоточилась на рецепте и ингредиентах, но всё равно краем глаза замечала происходящее вокруг. Внезапно, когда дверь за последним учеником закрылась, её обдало знакомым ароматом. Этот запах пробудил воспоминания, подобно вспышке. Сердце учащённо забилось — ее спаситель мог быть здесь. Гермиона оглядела класс, пытаясь понять, откуда исходит запах хвои. Её взгляд остановился на стороне, где сидели Малфой и Теодор. Теперь её подозрения, казалось, охватили обоих. Она пыталась отыскать взглядом малейшую зацепку — любое движение, жест или выражение на их лицах. Малфой выглядел привычно отстранённым и немного раздражённым, как будто был погружён в собственные мысли, но Теодор, напротив, сохранял спокойствие, почти неподвижно сидя за своим столом. Его взгляд был сосредоточен на ингредиентах перед ним, и, казалось, ничто вокруг не отвлекало его. Гермиона попыталась вернуться к своему котлу, но не могла избавиться от навязчивого чувства, что запах хвои связан именно с ними. Эта догадка, какой бы абсурдной она ни казалась, затуманила её мысли, и она всё глубже погружалась в собственные подозрения. *** Решив отвлечься от мыслей о патруле и событиях последних дней, Гермиона направилась в оранжерею. В тепле и влажности, под лёгким светом, проникающим сквозь стеклянные стены, она чувствовала себя спокойнее. Запах свежих растений и мягкий шорох листьев всегда помогали ей сосредоточиться. Она остановилась у стеллажа с травами, бережно касаясь зелёных листьев, читая заметки в своей книге. Внезапно она уловила движение за спиной и, обернувшись, увидела Теодора Нотта, который спокойно стоял неподалёку и разглядывал редкие растения на другом стеллаже. Его взгляд был сосредоточен, а движения расслабленны — он совершенно не выглядел так, словно случайно оказался в оранжерее. — Ночная валериана, кстати, не цветёт в это время, — негромко произнёс он, не отрываясь от растения, которое рассматривал. Его голос был мягким, даже чуть задумчивым. Гермиона на секунду растерялась от неожиданности, но быстро взяла себя в руки и обернулась к нему. Она заметила, что он говорил без надменного тона и сарказма, как это делал бы Малфой; в его голосе была простая констатация факта, почти дружелюбная. — Разбираешься в растениях? — спросила она, слегка приподняв бровь, с едва заметной улыбкой, хотя все еще оставалась обескураженной внезапной беседой. Теодор пожал плечами, его губы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. — Иногда. Они честнее, чем люди, — ответил он просто, и в его словах не было ни тени иронии, только спокойная уверенность. Гермиона обратила внимание на его внешность, которая до этого момента оставалась для неё лишь частью общего фона. Теперь, когда они стояли так близко, она увидела его иначе. Теодор был выше её на голову, с лёгкой, непринуждённой осанкой, как будто ему всегда удавалось оставаться невидимкой в шуме повседневной жизни Хогвартса. Его волосы, тёмные и чуть вьющиеся, мягко падали на лоб, придавая ему вид скорее задумчивого наблюдателя, чем хладнокровного слизеринца. Но больше всего её привлекли его глаза. Темно-зелёные, как густой лес, они были полны спокойной, почти доброй уверенности. Она удивилась, как раньше не замечала их тёплый оттенок, в котором не было ни капли высокомерия. Эти глаза не смотрели на неё с пренебрежением или недоверием, которые она привыкла видеть у других слизеринцев. Взгляд Теодора был честным и каким-то естественно-приветливым, но при этом глубоким, как у человека, который многое хранит в себе. — Интересное наблюдение, — сказала она, чуть смягчившись, не отрывая взгляда. — Ты так часто здесь бываешь? Он задумчиво посмотрел на ближайшее растение, словно подбирая слова, и его губы снова тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. — Иногда тишина оранжереи лучше всего подходит для размышлений, — ответил он, всё так же спокойно. Затем, посмотрев ей прямо в глаза, как будто решившись на что-то, он добавил: — А иногда… просто приятно встретить того, кто умеет слушать. Её сердце вдруг забилось чаще, и она поняла, что видит его по-новому — не просто как однокурсника или очередного слизеринца, а как кого-то, чья внешность, в своём спокойствии и сдержанности, казалась удивительно приятной и почти притягательной. Она поблагодарила его коротким кивком и попыталась вернуться к своему чтению, но поймала себя на том, что её мысли никак не возвращались к зельям. Гермиона вернулась к своему месту, разложив перед собой книгу, и попыталась сосредоточиться. Но строки никак не складывались в связные предложения. Его тихий голос, нейтральный, но спокойный, прозвучал в её памяти так ясно, будто он снова стоял рядом. Словно бы привычная граница между ней и слизеринцами слегка размывалась — не исчезала, но теряла свою определённость. Она мельком вспомнила тёмно-зелёные глаза, мягкие и внимательные, и задумчиво отметила, что никогда раньше не замечала в нём ничего, что привлекло бы её внимание. Он всегда был частью общего фона, скорее скрытым, чем ярким. Но сегодня… она поняла, что впервые обратила на него внимание. Нет, это не было чем-то значимым — просто её взгляд на миг задержался чуть дольше, чем обычно. Гермиона отложила эти размышления в сторону, сосредоточившись на книге, словно доказывая себе, что любые случайные наблюдения о Теодоре не стоят её времени. Но даже вернувшись к тексту, она осознавала, что день оставил ей новые вопросы — не столько о нём, сколько о том, как её восприятие стало чуть менее чётким, чуть более податливым.