1. То, что осталось от меня

Kerosene Phonk — Aggrxssor

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄

      Они хватают меня. Снова и снова. Один приближается и что-то шепчет мне в лицо, нагло улыбаясь, но я не слышу слов, потому что зажимаю уши ладонями, ведь все те вещи, что он произносит — то, что хочет сделать со мной, а я не хочу этого знать.       Кричу, когда сзади кто-то толкает меня. Падаю коленями на пол, нет, на бетон: такой серый, грязный и очень холодный, прямо как мужские руки, хватающие меня сзади и тащащие в другую комнату.       Он держит мои руки за спиной. Он шепчет мне грязные слова, а я жмурюсь, пытаюсь быть сильной, пытаюсь не сдаваться, но все, что остается — покориться, потому что я слабая, грязная и никчемная.       — Сара! — кто-то зовет меня, и я все же стараюсь вырваться из цепких лап хищника.— Сара, проснись! — мужской голос становится более различимым, он где-то рядом, но в то же время слишком далеко, и я не могу ухватиться за ниточку, которая бы спасла меня из этого ада, которая бы оттащила от грязных рук, лапающих меня. — Сара, ты дома, в безопасности, слышишь меня? — теперь я различаю родной голос, затем то, как кто-то тормошит меня за плечи.       Несколько мгновений самостоятельно вырываюсь, а когда уже почти выбираюсь, хищник шепчет мне на ухо, что я навсегда останусь грязной и что никто не полюбит меня, да даже не посмотрит в мою сторону.       — Сара! — в очередной раз мое имя проскальзывает обеспокоенно, и я резко открываю глаза, после пытаюсь набрать в легкие воздуха, потому что последние слова во сне оказали слишком большое воздействие. — Милая, дыши, все в порядке, я здесь, я больше никому не дам тебя обидеть, — руки находят ладони папы, и я держусь за них как за спасательный круг.       — Папа… — все, что могу произнести в данный момент и сглатываю неприятный ком в горле; благо меня не тошнит и не рвет, потому что по началу, когда я просыпалась от кошмаров, тут же бежала в туалет, и живот оставался пустым.       — Я с тобой, Сара, все в порядке, — снова отзывается папа и крепче сжимает мои руки в своих, чтобы я точно поняла, что никакой это не сон — реальность, где я дома в кругу родных людей, без которых не смогла бы дышать после всего, что произошло.       — Папа, пожалуйста, останься со мной, — умоляюще прошу я и смотрю на него с мольбой, а он тут же кивает и ложится рядом, когда я освобождаю половину кровати.       Чувствую, как вспотела, поэтому провожу тыльной стороной ладони по лбу, стирая капельки пота. Чувствую, как промокла кровать, и мне становится стыдно, что я позволила папе лечь рядом, но не говорю об этом, а лишь поджимаю губы и прячусь в его объятиях, потому что теперь это все, что у меня осталось. Остальное нагло забрали, вырезали и скормили волкам.       Сара Кансио теперь посмешище. Сара Кансио не достойна носить фамилию своего отца, потому что она грязная и опошленная. Нынешняя Сара Кансио это не та Сара Кансио, которую все знали до похищения Братвой.

И да — я ненавижу себя и свое тело.

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄

      Миссис Стюарт говорит, что мне нужно выговариваться. Миссис Стюарт повторяет, что я не должна держать в себе эмоции. Миссис Стюарт просит смотреть ей в глаза, когда я рассказываю о том, что пережила.       Как же надоела миссис Стюарт и все, кто пытаются мне помочь. Как же они не понимают, что меня уже нельзя собрать заново. Как не понимают, что если кукла сломалась, если ее песня заела, это не исправить. Меня не исправить и мое психологическое состояние — тоже.       — О чем задумалась, Сара? — в очередной раз спрашивает психотерапевт.       Миссис Стюарт всегда задает такой вопрос, когда я ухожу слишком надолго в себя, но как они все не догадываются, что я просто хочу лежать в своей кровати и ни с кем не разговаривать?       — О… — делаю паузу, потому что хочу ответить, как все достали, но тогда миссис Стюарт доложит моим родителям, что я не здорова и что со мной снова и снова нужно проводить сеансы, которые, на минуточку, длятся уже несколько месяцев, если не больше полугода. И еще на минуточку — ничем они не помогают. — Об учебе, — безразлично отвечаю, пожав плечами. — Может, пойти куда-то учиться, — поднимаю взгляд в потолок, потому что не хочу смотреть миссис Стюарт в лицо; да я вообще перестала смотреть в глаза кому-либо.       Опускаю взгляд в пол, но меня тормошат за плечи и так сильно, что чуть ли не вышибает весь дух. На предплечьях уже наверняка остались синяки, а может, и кровоподтеки, ведь им все равно, что мне больно, им все равно, что я беспомощная девушка, которая ничего им не сделала — они лишь играют в свою войну и мстят, а отдуваюсь я.       — Смотри в глаза, сука! — кричит тот, что напротив, но я боюсь и лишь сжимаю челюсти, чтобы не зарыдать еще сильнее.— Смотри в глаза, я сказал! — он силой поднимает мой подбородок, и я встречаюсь с пустотой в голубых радужках — там нет сожаления, нет милосердия, нет ничего человеческого.       — Сара, посмотри на меня, — слышу сквозь какой-то шум в голове. — Сара, пожалуйста, выполни мою просьбу, мы же проработали этот момент, — снова просит миссис Стюарт, и я мысленно закатываю глаза и цокаю языком, ведь если покажу, что на самом деле недовольна ее методиками и попытками склеить меня обратно, родители снова продлят сеансы.       Перестаю теребить секущиеся кончики длинных волос и поднимаю взгляд, а в голове снова и снова звучит тот противный мужской голос, а грубые пальцы хватают за подбородок, но я выдерживаю и даже чуть-чуть улыбаюсь.       — Так-то лучше, Сара, — ее губы тоже расползаются, ведь она довольна, что ее пациентка ведет себя послушно и выполняет все команды, а мне только тошно от этого, ведь когда-то я выполняла просьбы… — У тебя участилось дыхание, — говорит фактами миссис Стюарт. — О чем ты вспомнила? — она кладет ручку между страниц ежедневника, предназначенного только для меня: на нем мои имя и фамилия, а еще он черного цвета, совсем как моя жизнь.       — О просьбах, — все-таки коротко отвечаю я, не отводя взгляда, и понимаю, что действительно сделан некий прогресс, ведь раньше я отводила глаза через минуту, если не меньше.       — Каких просьбах? — интересуется психотерапевт.       — Мы можем сделать перерыв? Мне нужно в туалет, — грубовато спрашиваю я, но мне все равно, и миссис Стюарт кивает, после откладывает ежедневник на журнальный столик между нашими креслами, и я встаю, доставая одну ногу из-под другой, направляясь к входной двери.       Иду по длинному коридору, напоминающий больницу, хотя это и есть медицинский центр, но каждый раз мне кажется, что меня упекли в психушку; кажется, из-за этого места я скоро возненавижу белый цвет, впрочем, как и все остальные, в особенности серый.       Кто-то идет за мной по пятам, и я оглядываюсь, но замечаю лишь уборщицу, которая сворачивает в другой коридор. Ускоряю шаг, но не потому, что очень надо в туалет, а потому что за мной все же кто-то гонится.       Поворачиваю голову, но никого не вижу — лишь темноту и пару тусклых фонарей. Ноги стараются бежать быстрее, но силы уже давно иссякли. Я слабая. Я недостойная. Я загнанный котенок.       Снова назад и снова вперед. Я спотыкаюсь о какой-то камень, но не падаю — и слава Богам. Дыхание прерывистое, кажется, скоро я вообще задохнусь от нехватки кислорода.       Бегу. Бегу. Бегу. Но… не убегаю, а попадаю прямо в лапы к хищникам, и они образовывают вокруг меня круг, будто собираются принести меня в жертву.       Открываю дверь в туалет так резко и быстро, что чуть не сшибаю собравшуюся выходить женщину, из-за чего она недовольно смотрит на меня и, кажется, что-то бурчит себе под нос, но мне плевать. Подхожу к раковинам, но не смотрю в зеркала — уже давно не смотрю на свое отражение: там не та Сара, которую я все еще помню и, наверное, в глубине души надеюсь, что когда-нибудь прежняя версия меня вернется, а пока я не позволяю этому случиться.       Прохладная вода приятно охлаждает лицо, но, к сожалению, не всю ту боль, что таится внутри. Уже раз десятый протираю лицо ладонями, стараясь до конца не закрывать глаза, потому что, если закрою, они придут за мной, а второго прихода я не выдержу.       Через несколько минут все же беру себя в руки и опираюсь ладонями о раковину, опустив голову вниз, наблюдая в зеркале лишь мокрые кончики волос, и решаю, что, наверное, пора отрезать их; говорят они хранят воспоминания…       Мне нельзя надолго исчезать из кабинета миссис Стюарт, иначе она забьет тревогу, а мне не хочется тревожить родителей — они не заслуживают снова проходить весь тот ад, что пережили ранее, и я, как послушная пациентка, выхожу из туалета, направляясь в злосчастный кабинет, чтобы в очередной раз ответить на слишком важные вопросы, которые помогут пережить прошлое. А не легче не ворошить его?

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄

CRIMEWAVE — ROMANTICA

      Как собирать себя, если не могу смотреть на свое отражение? Ответ — никак. А если надо? Ответ — помощь от мамы. Но… она будет задавать вопросы, а я не хочу отвечать на них, потому что каждый день говорю обо всем этом с миссис Стюарт. Значит… справляться самой и идти наперекор.       Опускаю взгляд на ноги и руки, лежащие на коленях и сжимающих пижамные штаны — даже и не замечаю, не ощущаю, как пальцы буквально впиваются в ткань, а все потому, что рой беспокойных мыслей постоянно отвлекает меня, и я не успеваю сосредотачиваться на физических чувствах, даже боли.       Выпускаю пижамные штаны из рук и тянусь к волосам, немного прочесываю их пальцами, затем беру расческу и встаю с мягкого кресла, стоящего возле туалетного столика, подхожу к окнам: на улице уже стемнело, но шторки не задвинуты. Наш дом находится вдали от остальных, поэтому я не боюсь, что кто-то может подсмотреть за мной, да и окна моей комнаты выходят на лес.       Смотреть в окно на размытую фигуру гораздо легче, чем на четкую, поэтому подхожу слишком близко, чтобы получше рассмотреть то, насколько разбросаны волосы по голове, плечам и спине. На удивление, расческа легко скользит по прядям, поэтому мне не приходится прикладывать усилия, и через несколько минут я практически наслаждаюсь длинными локонами, крутясь вокруг своей оси.       Голова болит от постоянных дерганий. Кто-то снова и снова тянет меня за волосы, наверняка накручивая их на руку или кулак.       — Не дергайся! — кидает мужской голос, и я замираю, чувствуя, как коленки скользят по серому бетону: я вижу его у себя между ног, не смея поднять глаза выше.       Бросаю расческу на кровать, стоящую позади, и выхватываю из кармана пижамных штанов резинку — в карманах моей одежды всегда лежат резинки. Быстро завязываю волосы в высокий хвост и вздыхаю, закрывая глаза.       Миссис Стюарт учила какой-то практике с дыханием, поэтому пытаюсь делать вдох на четыре счета и выдох на четыре счета; кажется, это называется «Квадратное дыхание», оно помогает успокоить нервную систему. На удивление, через несколько минут тревожность проходит, и я снова открываю глаза, но отворачиваюсь от окна, размышляя о том, как накрасить ресницы — хотя бы ресницы, для начала.       Медленно подхожу к туалетному столику и присаживаюсь на корточки, чтобы достать снизу косметичку, которую спрятала несколько месяцев назад, думая, что она больше никогда не понадобится. Темно-зеленая бархатная косметичка оказывает приятное воздействие на руки, и мне хочется гладить ее долгое время, но я встаю, выпрямляясь в полный рост, и тупо смотрю на отражение кровати в зеркале. Наверное, стоит переставить туалетный столик, чтобы не спать напротив зеркала.       Сжимаю косметичку в руке, а вторую ладонь в кулак, пытаясь собраться с мыслями. Говорю себе, что сильная и смелая, хотя знаю — это совершенно не так, только не после того, что случилось. Говорю себе, что внешне нынешняя Сара Кансио ничем не изменилась, не стала страшнее и уродливее, но боюсь все же увидеть что-то такое, что заставит меня разбить зеркало.       Вдыхаю. Выдыхаю.       Миссис Стюарт, надеюсь, будет гордиться мной.       Делаю шаг вправо и вижу отражение своих ног. Отодвигаю мягкое кресло и вижу отражение рук, предплечий и даже ключиц.       Вдох.       Говорю себе, что смогу посмотреть на себя.       Выдох.       Наклоняюсь к столешнице и опираюсь на нее двумя ладонями…       — Сара! — мамин внезапный голос заставляет вздрогнуть, помешав моему идеальному плану по накрашиванию ресниц. — Милая, ты собралась? — она заглядывает в мою комнату, практически не стуча. — Сара, тебе помочь? — мама, видимо, замечает мою неестественную позу, в которой я застыла, пытаясь усесться напротив туалетного столика, и проходит внутрь комнаты.       — О, нет, я как раз хотела подкрасить ресницы, а больше… — тереблю уже двумя руками косметичку. — Больше ничего, думаю, не нужно, — вымученно улыбаюсь, но надеюсь, что мама не увидит фальши, ведь теперь фальшь — вся моя жизнь.       — Этому прекрасному личику не нужна даже тушь, — мило проговаривает мама, после приближается ко мне, и, когда останавливается напротив, пытается взять косметичку в руки. — Давай я помогу тебе, — мои пальцы впиваются в темно-зеленую ткань.       — Нет, мам, я сама, — снова улыбка. — Правда, не нужно. Ты лучше иди, готовься к встречи с остальными, я скоро спущусь, — беру маму за руку и сжимаю, а она в ответ обхватывает мою двумя ладонями и смотрит так, будто на самом деле знает о том, что я чувствую.       — Все будет в порядке. Тревисаны хорошие люди, Лука им доверяет, — последнее, что говорит мама, кивая, и уходит из комнаты, закрывая дверь.       Конечно, дядя Лука доверяет им. Если бы он не доверял, впрочем, как и мой папа, вряд ли стал обсуждать помолвку и свадьбу с… Максимусом.       Снова пытаюсь сосредоточиться. Меня прервали в самый ответственный момент. Кладу косметичку на столешницу и медленно опускаюсь в мягкое кресло. Зажмуриваю глаза, потому что не готова сразу смотреть на себя. Делаю вдох и выдох. И…       …открываю глаза.       Несколько мгновений смотрю на свое отражение и думаю, точно ли я сижу перед зеркалом? Хочу дотронуться до себя, как до параллельной вселенной, но понимаю, что, если меня застанет кто-то из родных в таком положении, будет очень неловко и странно, поэтому просто опускаю взгляд на руки, которые уже открыли косметичку. Думаю о том, что, возможно, вся моя косметика либо испортилась, либо засохла, но не теряю надежды и достаю тушь для ресниц, затем открываю тюбик.       Нужно снова посмотреть на себя, чтобы нанести тушь. Я уже сделала это несколько секунд назад, поэтому, казалось бы, опять совершу почти что знакомое действие, но тело сопротивляется.       — Смотри в глаза, сука!       — Смотри на него!       — Смотри на того, кто причиняет тебе боль!       Смотри. Смотри. Смотри.       Сжимаю зубы до скрежета точно так же, как и руку, держащую тюбик. Это я в зеркале, а не кто-то из них, не кто-то из тех, кто причинил мне боль, не кто-то из тех, кто снится каждую ночь и заставляет кричать, стонать и выть, совсем как тогда…       Повторяю себе, что в отражении вижу только Сару Кансио на всем протяжении времени, пока крашу ресницы. Кажется, я впервые позволяю себе так долго сидеть у зеркала и… краситься тоже.       Облокачиваюсь на спинку кресла и закрываю тюбик от туши, затем кладу обратно в косметичку. Мама права — этому личику не нужна даже тушь, по крайней мере, раньше точно не нужна была, но сейчас чувствую себя слишком уязвимой перед другими людьми, не из моей семьи, хотя на сеансы к миссис Стюарт я никогда не красилась и не крашусь, да и там вряд ли кто-то увидит меня. Обычно либо папа, либо телохранители сопровождают меня от и до, а я надеваю солнцезащитные очки и скрываю голову за капюшоном.       Кстати говоря, прежняя одежда больше не подходит мне. Не то чтобы я как-то сильно похудела, хотя это тоже, просто… не вижу себя в платьях, юбках, обтягивающих джинсах и кофтах.       Встаю с мягкого кресла, на котором просидела бы весь вечер, отвернувшись от зеркала, и подхожу к гардеробу. Мама ничего не говорила про определенную одежду, но самостоятельно подозреваю, что лучше надеть что-нибудь официальное и красивое, а я, как уже сказала, более не вижу себя в этом. А вижу ли я вообще себя? А живу ли я на самом деле? Ответ — скорее, просто существую.       Я не стала выкидывать вещи прежней Сары Кансио, просто сдвинула их в сторону или отвесила на задний ряд, поэтому сейчас приходится двигать новую одежду, чтобы добраться до платьев или хотя бы юбок.       В очередной раз вздыхаю, но достаю одно из голубых платьев до колен с небольшим вырезом на груди. Отхожу от гардероба и кладу его на кровать, а потом долго — даже, кажется, часы — смотрю на него, думая, что недостойна надеть такое красивое платье.       Что-то трещит по швам. Кажется, это моя одежда — либо кофта, либо джинсы. Однако мне кажется, что ломаются кости, и, честно говоря, лучше бы и правда сломались. Лучше бы уничтожили меня полностью, чтобы не чувствовать животного страха и унижения. И…

      …чтобы больше не дышать.

      Наконец решаюсь раздеться, снимая сначала пижамные штаны, затем растянутую майку, и бросаю все на кровать. Наклоняюсь и касаюсь давно забытой бархатной ткани голубого платья — раньше оно было моим любимым, а сейчас не могу себя заставить влезть в него, но того требуют обстоятельства, и я все-таки натягиваю платье на себя, самостоятельно дотягиваясь до молнии сзади платья.       Снова поворачиваюсь к туалетному столику и смотрю на свою фигуру и платье, которое висит на ней, а ведь когда-то, несколько месяцев назад, оно красиво облегало тело.       — Ты прекрасна, Сара, — вдруг слышу я и вздрагиваю.       Папа.       Он стоит возле двери в комнату. Видимо, я настолько ушла в себя, что не услышала, как папа постучал и как вошел, когда я ничего не ответила. Теперь у нас новое правило: если я не подаю каких-либо признаков жизни, можно зайти без разрешения.       — Спасибо, пап, — чуть смущаюсь и напоследок бросаю взгляд на свое отражение, а потом решаюсь распустить волосы и хватаюсь пальцами правой руки за резинку — смогу спрятаться за волосами в случае чего, а резинку надеваю на руку, хоть она совершенно не подходит под образ. — Как скоро Тревисаны приедут? — спрашиваю, отходя от туалетного столика.       — Буквально через десять минут, так что пора спускаться, — папа подходит ближе и тянется рукой к моему лицу, после мягко щипает за впалую щеку и заправляет прядь волос за ухо, а я улыбаюсь. — Ты в порядке? — этот вопрос сопровождает меня каждый день, причем по несколько раз, и я совершенно не виню в этом близких, ведь они переживают за меня и мое состояние.       — Насколько это вообще возможно, — немного хмыкаю я, и папа обнимает меня за плечи. Становится даже как-то спокойнее — знаю, что с папой я в безопасности, но также знаю, что он винит себя за произошедшее. — Идем, я задерживаю всех, будет неприлично, если меня не окажется при входе в наш дом, — решаюсь сказать я, и папа кивает, открывая передо мной дверь.       Наш дом — крепость, и всегда была ею, однако теперь я отношусь к нему, как самому надежному убежищу, хотя глубоко внутри понимаю, что и здесь нас могут достать. Моя же комната стала только моим уголком. Если раньше Инесса и Флавио могли спокойно зайти ко мне и остаться, то теперь почти никто не заходит ко мне надолго — я установила эти рамки и ограничения.       А теперь в эту крепость войдет другая семья — Тревисаны. И я не знаю, что из этого получится, да и получится ли…       Сжимаю сильнее руку папы, хотя несколько минут назад он сказал, чтобы я отпустила его, но это выше моих сил, поэтому мы так и остаемся стоять рядом друг с другом.       Сглатываю ком в горле и пытаюсь унять тошноту, поднявшуюся откуда-то снизу, из живота. Опускаю глаза в пол, когда вижу открывающуюся входную дверь и пару мужских лакированных ботинок. Говорю себе, что должна посмотреть на Тревисанов, должна поднять взгляд, но тело сопротивляется, особенно, когда все нутро ощущает…       …его присутствие.

Сломана — SEREBRO

      Максимус Тревисан, судя по ботинкам, останавливается рядом со своим отцом. Они пожимают руки моему отцу и мягко здороваются с мамой, Инессой и Флавио, а потом… и со мной тоже.       — Прекрасно выглядишь, Сара, — слышу я нежный голос, кажется, он принадлежит Каре.       — Благодарю, вы тоже, — робко отвечаю я, хотя все то время, что стою напротив входной двери думаю о том, что должна собраться и гордо поднять подбородок, однако… снова все запорола.       Миссис Стюарт ставит жирный минус в моей анкете выздоровления.       Тревисаны по очереди здороваются со мной, а когда доходит очередь до Максимуса, сжимаюсь всем телом и выпускаю папину руку из своей — почему… понятия не имею, будто я недостойна держаться его после того, что произошло, тем более в присутствии Максимуса.       — Привет, Сара, — голос тянет мое имя, он даже приятный на слух, возможно, именно в этот момент похож на мурчание кота, но считаю это все обманом больного мозга. — Голубой тебе к лицу и… к глазам, — тихо проговаривает Максимус, и вижу протянутую руку, а я все еще не поднимаю взгляда от пола, либо смотрю куда угодно, только не в лицо и в не глаза всем присутствующим.       — Здравствуй, Максимус, — наконец произношу я и мягко растягиваю губы в улыбке, протягивая едва дрожащую руку, хотя, честно говоря, сейчас держала себя из последних сил, чтобы ладони не ходили ходуном, а обед не вышел из желудка прямо у всех на глазах. — Ты тоже хорошо выглядишь, — решила сказать я и…       …поднимаю глаза на Максимуса.       Я смотрю на него с мольбой. Я буквально кричу глазами, потому что ртом уже не могу — голос охрип, либо вовсе пропал, а может… мне закрывают рот ладонью, чтобы я не кричала слишком сильно. Я молила сделать хоть что-нибудь, хотя понимала — мы с ним в одной лодке, которая либо потонет прямо здесь и сейчас, либо потонет потом, спустя какое-то время, если все же выберемся отсюда живыми — но никак не здоровыми и психически, и эмоционально, и физически.       Глаза Максимуса имели настолько темный оттенок, что я не могу рассмотреть в них зрачков. Они только сейчас приняли такой оттенок или уже имели такой цвет? Вижу в них свое отражение и почему-то в данный момент не хочется сбежать от себя, как будто Максимус видит только меня — не ту Сару Кансио, которая осталась после похищения, а ту Сару Кансио, прежнюю.       Не смею более думать об этом, потому что это все может быть плодом только моего воображения; возможно, мозг хочет, чтобы Максимус относился ко мне так, будто ничего не произошло, однако все его аккуратные движения и слова говорят гораздо громче, поэтому выпускаю руку из его — слишком долгое рукопожатие, которое вызывает неприятные воспоминание, — и отхожу назад, сделав два шага.       Папа обхватывает меня за талию, притягивая к себе, говоря всем о том, что я все еще его дочь, все еще Кансио, и могу остаться Кансио, если пожелаю, если скажу, что не хочу этого, не хочу выходить замуж за Максимуса. Но… имеется ли у меня на самом деле выбор? Ответ — нет.

┄─━ ࿅ ༻ ✣ ༺ ࿅ ━─┄