Сказка первая: Соляра

      Головная боль вонзилась спицей в мозг, нарушив чуткий сон нежданным гостем. Было душно и неприятно, а во рту скопилась мерзотная горечь. Эрен жалостливо застонал, едва пошевелившись, а затем подскочил как ужаленный, приложившись макушкой о низко прибитую полку.       — Блядь.       Полка дрогнула, чуть скосившись, а затем слетела с одного гвоздя, повиснув на втором. Он наблюдал за этим меланхолично, будто все это было предначертано кем-то свыше. Безучастно проводил взглядом стеклянную пепельницу, что со звоном бухнулась на пол, а затем отлетела под кровать. Смятые бычки вперемешку с пеплом накрыли одеяло точно снегом, волосы и руки облепили хрупкие белые лепестки.       — Полка ебаная! — зло вырвалось у него. Голову пронзила боль — похмелье ударило так, что загудело в ушах и отдало в пятки. Эрен небрежно стряхнул с себя пепел и закутался обратно в одеяло, не желая вылезать.       — Не голоси, — Микаса сдвинула штору и предстала перед ним в застиранном сером платье. — Сам же ведь прибивал.       — Не мог я так плохо прибить. Конни мне какое-то фуфло втюхал.       — Так значит, Конни виноват, а не руки твои кривые? — она закатила глаза. — Голова болит?       Эрен предпочел смолчать — вместо этого упал лицом в подушку, пробубнив что-то невнятное. У него все тело изнывало, кости выворачивало, а горло слипалось и пульсировало. Целый букет разнообразных симптомов — и не банального гриппа, а кое-чего похуже — похмелья от сивухи, что ему подсунули вчера вечером под видом целебного снадобья. Ему не до перепалок с женой — жутко хотелось выпить и снова погрузиться в праздное веселье, которое его так воодушевляло.       — Полдень, а ты подушку давишь, — недовольно пробурчала Микаса.       — Я отдыхаю.       — От чего же?       — Отвечать не обязан.       Она подошла к окну и протерла стекло рукавом. Осеннее солнце нещадно пробивалось сквозь занавеску.       — Окно, — простонал Эрен, завертевшись, как упырь. — И воды!       — Не обязана, — передразнила она. — Повеса.       Скрипнула створка, опала на подоконник облупившаяся краска. В комнату ворвался ветерок, одаривая Эрена прохладой.       Он довольно промычал и раскинул руки, откидывая покрывало в сторону. Шелупонь из пепельницы инеем покрыла все вокруг, и Микаса вмиг покраснела от злости. Эрен наблюдал, как алый окрашивает все ее лицо и шею, пропадая в вырезе платья. Поежившись, он виновато посмотрел на нее и пожал плечами.       — Я уберу.       — Вылижешь тут все. Ясно тебе?       — Может, я тебя лучше вылижу?       — Эрен!       Эрен усмехнулся, довольно наблюдая за Микасой из-под ресниц. Ему нравилось говорить ей грязные вещи, а потом наблюдать за тем, как маска неприступности слетает с ее личика прямиком к его стопам. Недовольство и порочное желание в ней — странная смесь, но возбуждающая до кончиков пальцев. Сомнения наверняка одолевали Микасу рьяно, на дне зрачков полыхал огонь. И не разобрать — то ли негодования, то ли похоти. Впрочем, движения выдавали ее, раздевали догола, как разденет ее и он, — Эрен выучил язык этого тела наизусть, как молитву. Движения кистями, бедрами, шеей, дрогнувший уголок губ, ехидный прищур — Микаса реагировала на него так, будто отдавалась заранее, без касаний и жгучих поцелуев.       — Так вылизать? — уточнил он, чуть приподнимаясь на локтях. Не спрашивал будто — делал одолжение, издевательски скалясь. Раздвигай ноги и закатывай глаза, Микаса — сейчас будет хорошо.       — От тебя воняет.       — Так пахнет мужчина.       — Или алкаш.       — Все еще мужчина.       Она фыркнула и ткнула пальцем на дверь, натянув суровое выражение.       — Иди умойся. Я тебе воду подогрела.       — Не могу, сил не осталось.       Приложив ладонь ко лбу, Эрен откинулся на подушки как утомленная от зноя дамочка.       — Микас, потрогай. Я, кажется, умираю… Жар, зубы стучат, горло болит. Наверное, у меня какая-то лихорадка.       Недовольно сложив руки на груди, Микаса тяжко вздохнула, но все же подошла ближе. Пальцы коснулась лба, ласково огладили, откинув волосы в сторону.       — Жара не чувс…       Не успев договорить, она с визгом повалилась на кровать — Эрен мощным рывком дернул ее на себя, прижимая к широкой груди и обнимая большими лапищами до хруста в ребрах.       — Обнаглел? А ну отпусти!       Она закопошилась прилипшей к паутине мухой, ворча и причитая, двинула ему локтем в живот. Эрен лишь хохотал, продолжая хватать ее за ягодицы, сжимать талию, щекотать ребра — доводить до столь страшного гнева, что, казалось, воздух вокруг заискрил.       Извивающаяся в руках Эрена, Микаса была желаннее любого хорошего самогона, даже того, что гнал Пиксис, настаивая свое дьявольское варево на вишневых косточках.       Когда игрища закончились они лежали на кровати уставшие и раскрасневшиеся. Довольные и счастливые, будто только поженились. Эрен бы так вечность пролежал — без печали, забот и въедливой мысли о том, где достать денег и как жить дальше.       — И с кем ты пил вчера? — Микаса первая нарушила такое приятное молчание, уложив голову ему на плечо. Он слегка нахмурился, но виду не подал.       — Женушка волнуется?       — Женушке и вопрос задать нельзя?       — Не было там Хистории, — он усмехнулся и откинул голову, уставившись в потолок. — Это тебя волнует, верно, Микас?       — И совсем не это, — возмутилась Микаса и вмиг оседлала его бедра, хищно нависнув над ним. — Но если врешь — убью.       — Мне нравится, когда ты такая…       — И какая же?       Он не ответил. Язык работал погано, когда она вот так на него смотрела — не взгляд, а целое пожарище. Никогда бы Эрен не подумал, что кроткая и тихая Микаса может так на кого-то пялиться.       Грудь призывно выглядывала из выреза — Эрен глаз не мог оторвать, да и надо ли было? Все это — тело, лицо, душа — все его. Он нагло сжал ее талию, дернул на себя, приподнял свои бедра и вжался так, что Микаса охнула и уставилась на него безумно. Спущенные рукава, — один и другой — скомкались в районе живота — Микаса вынырнула из ворота своего платья, обнажив бледную грудь, словно предлагая ее отведать. И Эрен бы отведал, обязательно отведал, но в сенях его ждала горячая вода, а от него и правда несло за версту.       — Так не терпится, Микас? Небось чешется уже все, раз раздеваешься сама?       — Скорее показываю, что тебя ждет, если соизволишь вымыть свой грязный хер.       — Мой хер мил тебе в любом виде, жена. Не ври мне.       Он схватил ее за подбородок, придвинул к себе, осыпая мокрыми поцелуями линию челюсти. Микаса не возражала, позволяя безудержно ласкать себя, а еще задрать платье до бедер — ощущение ее голых ягодиц ерзающих по его ногам делало член твердым, как камень.       — Ну давай же, — ее шепот обжег ухо. — Иди, пока штаны с тебя не стянула.       — Потаскуха, — у него голова кругом пошла. — И где только понахваталась этого? У нас в Сигансиновке таких развратных — нет.       — И откуда знаешь, что нету? — проворчала она и укусила его за губу.       — Рассказывали мне, — он шикнул от боли, и обхватил ладонью ее затылок, притягивая ближе.       — И кто же рассказывал? Девственник Армин, что в глаза Энни избегает смотреть, или Райнер, что из своей хибары не выходит и собственной тени боится?       — Что думаешь, у меня больше и приятелей нет?       — Скорее собутыльников, Эрен.       Микаса замолчала, а затем приоткрыла рот, словно порывалась в чем-то ему признаться.       — Помылся бы ты все-таки.       Он тяжело вздохнул и с трудом поднялся, ступая по холодным доскам.       — Тапочки хоть надень, — на кинутое вслед беспокойство Эрен лишь махнул рукой, отворяя хлипкую дверь в сени.       Над тазом поднимался пар, Эрен с наслаждением окунул ладони в теплую воду, принявшись намывать лицо и полоскать рот. Его вдруг обуяла нежность — жена и воду подогрела, и беспокоилась о нем, и уют наводила. А он? Что же он мог предложить ей кроме своего хуя да языка? Позорит ее, денег не приносит, даже дите заделать не может.       Руки уперлись в стол, ногти вонзились в дерево. Капли воды стекали с длинных мокрых паклей и падали обратно в таз.       Он придирчиво огляделся — не дом, а крошечная коробка. Земля четыре сотки, на которой Микаса гнула спину, пытаясь вырастить хоть что-то, хлипкие деревянные полы, протекающая крыша и потрескавшаяся огромная печка, которую они старательно замазывали глиной, чтобы не угореть в морозы.       А Эрен еще и работу потерял ранней весной. Выгнали его из колхоза, когда у того чувство справедливости взгорело так, что поперся он к начальству доносить на потерявших всякий стыд товарищей — те таскали зерно со склада и сбывали, наполняя монетками карманы. Начальство, правда, его широкого жеста не оценило, выпнуло с большим скандалом, окрестило алкашом, потерявшим последние мозги, а товарищи его обозлились и, зажав в переулке, отпинали ногами.       И что же осталось у семейства Йегеров? Небольшие накопления, ветхий домишко да проблемы Эрена с алкоголем. С тех пор, как потерял работу, новую не искал, только пил да пил, скатываясь в уныние. А Микаса? Микаса молчала, не попрекала, занималась домом, наводила уют, обставляя дом милыми безделушками, сделанными из чего попало. Даже картинки дома развесила, которые невесть откуда взяла. Сама, что ли, нарисовала?       Эрен зашел обратно в расстроенных чувствах. Микаса все продолжала лежать на кровати и внимательно за ним наблюдать. Отвернувшись, он принялся заваривать свежий чай, неуклюже стуча банками и дверцами шкафов.       Будто почуяв неладное, она тенью скользнула к нему и обняла сзади, прижавшись грудью к напрягшейся спине.       — Голова болит?       — Угу.       — Опять опоили бедного вчера?       — Опоили, — Эрен потер глаза и потянулся к воде, осушая весь стакан залпом.       — И кто же на этот раз?       — Жан зубы заговорил, падла.       — Ты же его терпеть не можешь?       Эрен сжал кулаки. Помнил, как в юности Жан — лошадь плешивая — все за Микасой таскался и дергал косы. Хорошо, что Эрен накостылял ему вовремя, а иначе, кто знает, на ком бы Микаса скакала сейчас.       Повернувшись, он оглядел ее до того пристально, что та потупилась, а затем подхватил под руки и усадил на тумбу, устраиваясь меж ее ног.       — Не могу, — согласился он, обхватывая ее щеки, чмокая приоткрытые губы, нос и подбородок. — Но говорю же, зубы заговорил. То за то рюмочку опрокинем, то за другое, — его ладони заскользили по ее ногам от колен до внутренней стороны бедер. Пальцы нежно огладили кромку трусов, дразня. — А затем, когда я домой засобирался, настоял, чтобы и за тебя выпили — за такую терпеливую и красивую жену. И пиздел так красиво, художник — в рот его ебать. Человек искусства, куда нам, крестьянам, так мастерски словами орудовать, да, Микаса?       Она вздрогнула, подняла взгляд и недовольно нахмурила брови.       — Ты это к чему?       — Да я вот тут подумал… Дала бы ты, Микас, такому удалому жениху? У него и деньги водятся, и пальцы не в соляре, а нежные, беленькие — такие трактор не в жизни не трогали.       — Не протрезвел еще, что ли? — она уперлась пальцами ему в грудь, и, дабы отвадить, рубанула по его руке ребром ладони.       — Да и хуй у него рабочий, наделал бы тебе уже петярых, не то что я, — Эрен словно и не слышал ее. А смотрел он не на жену, а сквозь нее, размышляя вслух.       — Перестань!       Очнулся он, когда Микаса пихнула его и спрыгнула с тумбы.       — Опять ты за свое?!       — А как мне об этом не думать? Сколько мы пытаемся? Год или больше? Денег нет, работы тоже, а так бы хоть мелкий веселил.       — Дурак ты, Эрен. Ребенка нам сейчас еще не хватало.       — Еще и дурак, — он горько усмехнулся, а затем метнулся к куртке, стягивая ее с гвоздя и впопыхах надевая.       — Опять пить?       Микаса встала, как вкопанная, у стола и не сводила с него пытливого взгляда, а у Эрена от ее вопроса сердце дрогнуло — дрогнуло и все тело. Он посмотрел на нее из-под бровей, хотел было извиниться, подхватить ее под бедра да забыться — забыться по настоящему, посылая к черту все проблемы. Но смолчал, ни слова ей не сказал, развернулся и вылетел из хаты как в горячке, буркнув на прощание пару слов.       — До утра не жди.       Эрен, спотыкаясь и пошатываясь, шлепал по слякоти. Мысли хаотично вихрились в едва соображающей после ночной попойки голове. Микаса, ее лицо, ее голос, ее разочарование — последний вопрос звенел в голове колоколом.       Снова пить?       Эрен же любил ее — сильно любил, но любовь его была червивой: одни слова да пустые обещания.       Ступни увязали в грязи, штанины запачкались, носки промокли, но он упрямо следовал куда-то вперед — меж домов, по полю, дальше и дальше, пока не очнулся у кромки леса, наконец почувствовав, что продрог. Спрятав озябшие руки в карманах, он огляделся и глубоко втянул носом ледяной воздух — пахло гнилой листвой и дождем. Пока шел, небо заволокло тяжелыми тучами так, что стало темно. И боязливо. И зачем же он явился сюда?       Она поможет. Поможет?       Эрену не стоило приходить. Соваться к Хистории, когда Микаса так ревновала — себе дороже. У них и так проблем по горло. Но он сделал шаг вперед, а затем еще один, ступая на едва заметную тропинку. Лес мрачно взирал на него с высоты мощных стволов, тянул к нему руки-ветви, словно хотел удушить. Всякий треск под ногами, каждый шорох в кустах отдавался эхом, пугая — этот проклятый лес вся деревня обходила стороной, и лишь одна Хистория тут была хозяйкой.       Он дошел быстро. Дом ее стоял посреди дубков и выглядел так, будто был одним целым с этим мрачным местом — выстроенные из камня стены поросли лишайником, соломенная крыша почернела. Одно единственное окно не мыли, казалось, целую вечность. Эрена наполнило нехорошее предчувствие, но он отбросил навязчивые мысли прочь. Отдышавшись, постучался, а затем дверь отворилась.       Хистория была красива — милая улыбка и безумные глаза, скрывающие в себе дьявола — такого дьявола он искал в каждой женщине. Такой дьявол надменно взирал на него и из глубины ее небесных зрачков, словно бросая вызов. Белые пушистые волосы, вздернутый нос, фигурка, за которую цеплялся взгляд — весь ее вид небрежен, но картинка выстраивалась желанная. Выглядела она так, будто никакой мужик ее не касался своими грязными ручищами, и это… Это, в общем-то, привлекало. А кого бы не привлекло?       — Эрен, — она не удивилась, будто знала заранее, что он заявится.       Прокашлявшись, Эрен взглянул на свои запачканные ботинки, только сейчас подумав о том, как нелепо он выглядел. Хистория проследила за его взглядом, но виду не подала, лишь пожала плечами.       — Проходи. Только ботинки за дверью оставь.       Эрен выполнил ее просьбу и ввалился в крошечную теплую комнатку, с интересом осматриваясь. Хистория отвернулась, легкой походкой заскользила по дому — достала засушенные травы для чая, поставила на печку алюминиевый ковш с водой. Под подолом платья мелькнули голые пятки, и у Эрена дыхание сперло — на ней ни колгот, ни чулков — одна лишь обнаженная бледная кожа.       Ноздри уловили ароматы чего-то сладко-пряного, травяного — множество пучков свисало с потолочных балок. Полки ломились от склянок с мутными жидкостями, а по всему помещению были расставлены свечи — на столе, на стульях и даже на полу.       — Ждешь кого-то? — Эрен усмехнулся. — Романтично. Рюмки осталось достать.              — Что же мне, в темноте сидеть? — она фыркнула, роясь в шкафчике. — По делу пришел или, наконец, решился со мной кровать разделить?              — По делу, Хисочка. По делу.       Хистория притворно надулась и оглядела его до того пытливо, что Эрен засомневался — а по делу ли он пришел? Приставала она к нему нещадно, и об этом вся деревня судачила. Поэтому Микаса от одного ее имени и раздражалась.       — Дурак ты, Эрен, раз не хочешь меня заполучить. Подумаешь, Микаса. Кто ж ей про это расскажет, а?       Дурак. И правда. Полный идиот.       Узнает кто, что он этой ведьме визит нанес, то сразу слухи поползут. И надо ему потом перед Микасой распинаться? Она его даже слушать не станет — вдарит черенком лопаты по затылку, и сдохнет Эрен в интересной позе — кверху задом и рожей в грядке.       — Сдался я тебе, — он закатил глаза и уселся на табуретку. — Тебе любой мужик в нашей деревне пятки в обожании готов облизывать, а тебе женатого подавай.       — В нашей деревне нормальных мужиков не водится.       — Райнер? — Эрен задумчиво почесал подбородок. — С ума по тебе сходит.       — Этот псих-то? Девки мне сказали, что у него хер маленький.       — А тебе какой нужен?       — Хороший.       — Значит, и мой тебе по вкусу не придется.       Она замерла и посмотрела на него, слегка приподняв бровь. Уголок ее губы дрогнул, но Хистория промолчала, а Эрен вдруг почувствовал себя жальче бедняги Райнера.       — Что, Эрен, пришел, чтобы я помогла тебе и дальше Микасу трахать?       — Хуй у меня работает, — оскорбленно выдал Эрен и нервно заерзал. — Только не так, как надо. Мы ребенка хотим, ясно? А я холостыми стреляю.       Ему вдруг стало неловко под ее пристальным взглядом. Хистория ухмыльнулась, заправила волосы за уши и задумчиво склонила голову.       — И как давно тыкаешь?       — Тыкаю лет с пятнадцати, а ребенка делаю уже год как.       — Подумаешь, год. Рано ты на своем пиструне крест поставил.       — Что за слово такое — пиструн? — Эрен подавил смешок и сложил ногу на ногу. — Звучит как что-то маленькое и беззащитное, будто мышь серая — грызун какой.       — Слово как слово, чего так напрягся? — она, казалось, издевалась над ним — улыбалась так сладенько — еще чуть-чуть, и сахар на зубах захрустит. — А чего ты от меня хочешь-то, Эрен? Посочувствовать могу, по плечу похлопать.       — Ты же травница. Вон у тебя сколько банок стоит. Наверняка среди них и для меня лекарство найдется.       — Вот именно! Травница, а не волшебница, что по взмаху руки тебе плодовитость поправит.       — Ну шепчут иной раз, что ты ведьма. Я и во взмах руки поверить готов.       Хистория вдруг замерла и кинула на него странный взгляд — жуткий, пробирающий до костей. Спину закололи мурашки — было в ее глазах что-то дикое и первозданное, точно в чистый хаос заглянуть.       — Мало ли что болтают. Веришь, что ли?       — Как и в маленький хер Райнера — пока сам не увижу, выводов делать не стану.       Она звонко рассмеялась, а Эрен улыбнулся следом, не сдержавшись. Хистория словно стала еще очаровательней с задором в ярко-синих радужках.       — Ну могу я кое-что ведьмовское сотворить, — она милостиво взмахнула ладонью, сделав вид, что он ее с трудом уломал. — Показать тебе?       — Так говоришь, будто юбку задирать собралась, — Эрен хмыкнул, а Хистория игриво ему подмигнула, и от этого ее настроя у него волосы на затылке дыбом встали. — Покажи, — он запнулся, а затем кашлянул в кулак. — Если сработает, конечно.       — Только я за это плату возьму.       — Деньгами? У меня в штанах только дырка да хер непутевый, какая мне сейчас плата, — он похлопал себя по карманам и развел руками. — А какая плата хоть?       Хистория назвала цену, и Эрен вмиг расхохотался, решив, что она пошутила. Деньги были неподъемные — ни для кого в этой чертовой деревне. И речь-то шла не о новеньком тракторе, а об ее шарлатанских выкрутасах.       — Тебе хоть один дурак такие деньги платил?       — Платил. Правда, не дурак он совсем. Жанчик на днях заходил — все до монетки отстегнул и не пожалел.       — Кирштейн? Не дурак — то правда, полнейший идиот.       — Мое дело предложить, чего взъерепенился? — Хистория поджала губы и недовольно его оглядела. Мелкая, а смотрела будто бы свысока, как на говно под сапогами. — Сомневаешься во мне?       — Сомневаюсь. У тебя глаза хитренькие и мордашка красивая — такие мужиков без штанов оставляют.       — Уверена, что тебе бы это даже понравилось.       — Тьфу ты.       — Так значит, у меня мордашка красивая, Эрен? Подлизываешься, чтобы цену сбила или просто комплиментами осыпаешь, потому что хер от меня встает?       Раздражение закололо иголками под кожей — ее издевки доконали, и он вдруг огрызнулся:       — От Микасы член тверже и мордашка у нее симпатичнее.       Хистория снова захохотала, будто совсем не обиделась. Лишь ее глаза почернели на мгновение, а потом наполнились лукавством.       — Грубый ты, Эрен, но такой красивый. Я бы тебя на полку поставила, как чудную статуэтку — любоваться и любоваться, — она замолкла на миг, а потом добавила: — И торговаться ты не умеешь.       — Даже если цену собьешь, все равно столько не найду.       — Как знаешь, — она подала ему кружку с чаем. — Тогда только чай могу предложить. С мятой.       Эрен кивнул, расстроенно поджал губы, но кружку взял. Уселся за большой дубовый стол, начав цедить маленькими глотками чай, вдыхая ароматный пар. Тело наконец согрелось и его перестало потряхивать.       — А что там за просьба у Кирштейна была? — поинтересовался он, но Хистория лишь молча пожала плечами. — Секрет?       — Секрет.       — Ну хоть выполнила ты ее или только деньги взяла?       — Почти.       — Почти? — Эрен покачал головой. — Может, ты и мое желание выполнишь? Только не «почти», а полностью. И не за деньги, а за душевное спасибо от хорошего друга. Сколько мы знакомы? Помочь по старой памяти — милое же дело.       — И каково твое желание?       — Желание простое: хочу, чтобы Микаса счастлива была. А для этого меня вылечить нужно.       Хистория стояла напротив Эрена, скрестив руки на груди. Ее фигура вдруг заполосила, размазалась, словно растворилась в мягком мерцании свечей. Она смотрела на него с неподдельным вниманием, как на подопытного зверька.       — Я за бесплатно не работаю, — мрачно отозвалась Хистория, а затем наклонилась к нему поближе. Волосы мазнули по его лицу и Эрен сморщил нос, задирая голову. — Но можешь натурой отдать.       — Натурой? Что-то мне аж плохо стало от твоего предложения. Шлюха я тебе какая?       — Хорош отец, — ее голос был тихим и обволакивающим. — Так ребенка желает, а заплатить не в силах.       — Высока цена за простого ребенка. Я думал, ты просто одной из своих жиж от хвори меня опоишь, а тут напрягаться надо — ублажать, целовать, трахать. Я, знаешь, верный, в кого попало хер не сую.       — Верный, но на ноги мои слюни пускаешь, как псина. Все вы верные, дорогой, но едва я коснусь, где надо, верность ваша исчезает, точно ее никогда и не было.       От хищных ее движений, шепотков на ухо у него тотчас встал. В крови забурлило желание, сковывая по рукам и ногам. Она кружила вокруг него, как лисица — загоняла в угол, очаровывала, сладко пела, роняя слова, которые он не мог разобрать. А затем дернула стул так, что он сдвинулся почти на метр — силища ее поразила Эрена, заставив тихо охнуть. Но он остался на месте, пьяными глазами наблюдая, как она опустилась перед ним на колени, начав расстегивать ему ремень.       — Что ты делаешь? — пролепетал он, попытавшись перехватить ее ладони. Хистория лишь отмахнулась от его рук, и они повисли плетьми по бокам. Силы в нем совсем не осталось, будто вся мощь между его ног прилила.       — Попробую тебя на вкус.       — Врач из тебя неважный, — он все продолжал шутить, хотя паника поднялась до горла. Ему бы бежать — бежать без оглядки, улепетывая из этого проклятого места. Хистория оскалилась так плотоядно, точно не сосать собралась, а сожрать его целиком.       — Ты заплатишь, Эрен, и получишь свое желание. Так упрашивал, а сейчас заднюю даешь?       — Чем ты меня опоила?       На мгновение он почувствовал, как по телу разлилось тепло, и ему показалось, что страх канул, но спустя миг тепло обернулось ледяным морозом, а страх — ужасом. Он стрельнул глазами в сторону стола — из кружки все поднимался пар, но теперь он чудился ему алым, как кровь.       — Всяким, — призналась она и достала его член из трусов — подрагивающий от прикосновений и сочащийся. — Красивый у тебя хер. Его бы я тоже на полку поставила.       Она взяла в рот быстро и жадно, Йегер даже ответить ничего не успел. Приникла широким языком к головке, слизнула каплю с конца и довольно на него посмотрела. А затем толкнула член до горла так, что Эрен дернулся и застонал, вздергивая подбородок к потолку. Хистория сдавила щеки, прикусила его нежную кожу, ведя зубами вверх и вниз. У Эрена голова закружилась, захотелось схватить ее за затылок, зарыться пальцами в всклокоченные волосы и накрутить их на кулак, чтобы взяла глубже.       Из головы повылетало все — и Микаса, и чертов ребенок, и несчастливая жизнь. В нем ничего больше не осталось, сплошная пустота да острые ощущения. Она уволокла его в мир удовольствий — вина перед женой испарялась, едва член упирался Хистории в щеку. Сосала она отменно — этого не отнять. И руками работать умела — смыкала ладонь на основании, сжимая так крепко, что Эрену становилось больно.       — И где же твоя верность, Эрен? — Хистория остановилась, тяжело дыша. Ее лицо казалось диким и искаженным, наполненным первобытным голодом. В глазах плескалась не просто жестокость — там горело что-то древнее, будто не Хистория была перед ним, а что-то иное, облаченное в ее кожу, как в костюм.       — Что же ты молчишь, дорогой? Язык проглотил? — Эрен, совсем обессилев, развалился на стуле, оцепенев. — Рассказать тебе секрет?       — Секрет? — у него пересохло в горле.       — Шепнуть тебе, за что Жанчик такие деньги заплатил?       — И за что же? — Эрену было не интересно — все, чего он желал — почувствовать ее губы у себя между ног.       Она подняла голову, зрачки ее глянцево заблестели в сочувствии, губа выпятилась вперед, словно Хистория вот-вот расплачется.       — За жену твою.       Эрен поперхнулся от бешенства. Хотел было вскочить, отбросить мерзавку подальше, но тело парализовало окончательно — не пошевелить и пальцем на ноге. Такая хрупкая и маленькая ладонь вцепилась в его яйца. Хистория снова обхватила его член губами, с причмоком обсосала конец, а затем взяла так глубоко, что закашлялась.       Боль ворвалась в его разум фейерверком. Пронзительная и ослепляющая, она разнеслась по всему телу и заставила его заорать так громко, что заболело горло. Отросшие в острые пики зубы Хистории вцепились в его член мертвой хваткой, разрывая плоть на куски, прогрызая кожу и мышцы. Горячая и густая кровь пропитала его брюки, потекла по ногам и закапала на пол, собираясь в лужу.       Эрен не мог оторвать от нее взгляда. Хистория поднялась спокойно и неторопливо, с бесстрастным выражением лица продолжая жевать его плоть, как кусок сосиски. Силы покидали его вместе с кровью, веки тяжелели, боль превращалась в глухой отголосок прошлых его ощущений.       — Ты соврала, — он едва ворочал языком.       — Я всегда выполняю желания, Эрен, — отгрызанный член выпал из ее рта и шлепнулся о пол. — Особенно, если мне за это платят.       — Но Микаса…       — Микаса будет счастлива, — она улыбнулась и кровь потекла по ее подбородку. — Как ты и просил, помнишь?       — Сука…       — Ах, сука?!       Последнее, что он увидел — безумный взгляд и большую черную тень, которую отбрасывало ее маленькое хилое тельце.

***

      Жизнь в деревне Сигансиновка не поменялась. Пропал Эрен Йегер — местный повеса и пьяница, — да и кому какое дело до дурного человека? Его недолюбливали, один Армин с ним общался, да и тот блаженный. Его к морю отправили лечиться, поправлять душевное здоровье — дышать свежим воздухом, собирать ракушки и пить кислородные коктейли.       Через неделю после пропажи Жан Кирштейн нашел на пороге своего дома маленькую коробочку. Открыл да улыбнулся, оглядывая с удовольствием обернутый красной шелковой ленточкой огрызок.       Микаса тогда тоже получила подарок — письмо от пропавшего муженька.       «Ты, Микас, меня не ищи. Я решил с Хисторией сбежать. У нее мордашка симпатичнее и сосет она лучше. Счастья для тебя желаю, зла не хочу — ты бы присмотрелась к Жану. Не зря же он тебе те картинки рисовал, что ты на стенах развесила?»