Me And the Devil

      Сотый съезд метафизиков, что любовно называли выставкой ужаса и страданий, — больше из-за замученных своими амбициями ученых, — обещал быть не только самым масштабным по числу изобретательных голов, но и максимально важным. Нынешний руководитель двадцать седьмого отдела решил выйти на покой, а потому искал себе преемника, что поведёт за собой все светлые умы. Кандидатом мог стать любой, кто сможет поразить своих коллег. Конкуренция, казалось бы, безумная, но все знали, что истинных гениев лишь двое. Только два метафизика могли перенять груз ответственности и удивить чем-то уникальным. Все, кто верил в богов, духов, символы и прочее, что было создано поисками надежды и спасения простыми людьми, молились о том, что должность займёт Гарольд. Он подходил идеально, а еще, что подкупало, он был человеком чести и правил. Но еще больше молитв было вознесено ради того, чтобы Шепард не стал руководителем... Потому что все, все в Комиссии знали — этот демон превратит отдел в пыточную.       Конечно, многие хотели просто показать себя, не испытывая духа соревнований — все всё сами прекрасно понимали. У каждого метафизика было то, чем он гордился телом, душой и разумом. Особое, созданное с прекрасным чувством и надеждами, творение, маленькое дитя, над которым корпели не один месяц или даже год. Демонстрировали что-то простое, как конфетки со вкусом шестидесятых или красного цвета. Было и нечто необычное, как ластик, стирающий буквально всё, начиная от поверхностей стола и заканчивая стенами здания. Но все искренне ждали, когда же на сцену поднимется Трафэл. И каково же было их удивление, когда вместо ожидаемого огромного стенда, скрытого за ширмой, он вынес обычную, просто очень толстую книгу.       — Гарольд Трафэл. Двадцать седьмой отдел метафизики, — представился он, доставая специальную подставку, на которую поставил раскрытую книгу. Ни голограмма не мелькнула, ни картинки сами собой не ожили. Только куча страниц, текста и редких иллюстраций, нарисованных от руки. Разочарование мелькало в перешептывании среди ученых, пока не наступила тишина из-за представления шедевра. — Очень долгое время, с того самого дня, как я оказался в этом месте, я задавался вопросом — что же есть метафизика? Как понять её тем, кто никогда и не задумывался о том, что это нечто большее, чем наука, которая в обычной жизни считалась чем-то нелепым и ненаучным? Просто вспомните себя, когда вы только оказались на этом пути. Сколько сил, нервов и лет было убито ради того, чтобы понять хотя бы одну мысль, описанную древними философами. А сколько учёных потеряли себя и сошли от этого с ума? Это огорчает, потому что для меня, как и для вас, людей, что посвятили себя великому, метафизика, будь то теория или практика, это искусство. И мне бы хотелось, чтобы как можно больше молодых дарований прониклись этим приятным чувством. А потому, дамы и господа, я представляю вашему вниманию свое детище, которому я посвятил десять лет своей жизни. Это рукописная методичка по метафизике, собравшая в себе все вопросы бытия, смысла жизни, мотивов и действий, мира, веры... Всего. С наглядными иллюстрациями, схемами, таблицами, данными и исследованиями, написанная, надеюсь, максимально простым языком. По возможности, мне бы хотелось, чтобы она вышла в нашу печать и стала предлагаться новичкам в качестве начальной и доступной базы, а для специалистов с опытом — помощником в работе.       Пока он перелистывал страницы, все, не смея и писка издать, затаили дыхание и старались не моргать. Конечно, в том далеком, футуристическом и нереальном мире, где балом могли править технологии уровнем выше, простая методичка показалась бы чем-то нелепым. Но в их реальности... Это было поистине великое творение настоящего гения. А его слова — разящие в самое сердце стрелы. Даже бывший руководитель, когда-то тоже начавший свой путь с теории, расчувствовался и уронил скупую слезу. Ведь видел он, как и прочие, залитого светом Творца, сотворившего чудо.       — Благодарю за внимание, — сдержанно и скромно нарушил Гарольд чужое благоговение, что мигом обратилось в бурные авиации.       Это был триумф, которому, как можно было заметить, сам виновник восторга не придал такого уж большого значения, чем поражал ещё больше. И тут дело крылось не в высокомерии, а в чистой, словно капля утренней росы, любви к своему делу... Жаль, правда, об этом пришлось позабыть, ведь роса окрасилась кровью, небесный свет скрылся за свинцовыми тучами, а на сцену ступил Дьявол, старавшийся скрыть свою ненависть.       — Шепард Дасбист. Двадцать седьмой отдел метафизики, корпус Б.       Для многих стало потрясением то, что человек, привыкший создавать что-то масштабное и неподдающееся описанию, принёс на сцену небольшое, скрытое под скромным навесом, изобретение, которое, что не так сильно удивляло, издавало звуки. Маленькая, явно недели три отроду, крыса, пытавшаяся забиться в самый дальний от ученого угол.       — Что есть разум? Как он работает? Почему мы следуем за мыслями, приходящими к нам в голову? Где, какой отдел мозга отвечает за контроль над телом? А главное... что будет, если научиться подавлять эти блоки? Что будет, если полный контроль над разумом, поступками, поведениями, даже способностью дышать и моргать, будет обладать другой человек?       Он выдержал паузу, смакуя встревоженные его словами перешептывания. Отлично, он легко и быстро смог отвлечь внимание зрителей от оппонента. Наступил его час сиять и этот миг никто не смел отнять, потому, не собираясь терять возможность поразить еще больше, он, наполнив голос непривычной жесткостью и холодом, произнёс:       — Гарольд, — крыса, еще мгновение назад содрогающаяся в ужасе, тут же ощетинилась услышав свое имя. По взгляду и самодовольной улыбке Шепарда было ясно, в чью честь животное было так названо. — Встать.       Обритое почти налысо существо, встало на задние лапки, повинуясь приказу хозяина. На его крошечном тельце не осталось ни клочка плоти без следов от грубого сшивания и мучительных уколов, которых больше всего, образуя жуткий воротник, скопилось в области шеи. Крыса покорно исполняла любой приказ, пока до Шепарда не дошла мысль, что всё это — просто шоу с дрессировкой. Нет. Конечно, это нечто большее и для мира метафизики, и для сознания ученого.       — Как только мой эксперимент дал первые стабильные результаты, я решил сменить габариты цели. Привести подопытного номер тысяча четыреста двадцать три!       Под громогласный визг в зал завели здоровую по размерам, а не по состоянию, свинью. Несчастное создание успело настрадаться так же, как и крыса: швы на криво сшитых кусках боков, засохшая, а местами вполне свежая кровь, множество шрамов и потемневшие следы от уколов, которые ставились регулярно в одни и те же точки.       — Ко мне.       Вновь жесткий, сочащийся ненавистью тон. Вновь приказ, которому животное не находило сил и воли противиться, хоть и в отличие от меньшего собрата по горю, свинья жалобно и вместе с тем истерично визжала. Никогда в глазах животного никто из метафизиков не видел такого страха перед человеком. А ведь Шепард просто стоял и улыбался, не отрывая взгляда от своей жертвы, пока она не встала перед ним.       — Сесть, — скомандовал ученый, пока доставал крысу из клетки, которую затем показал свинье. И выдал страшное... — Убить.       Метафизики многое видели на своём веку, но вот драку не на жизнь, а на смерть между разными животными, что с особой жестокостью старались уничтожить друг друга — никогда. Свинья брыкалась, издавая мерзкий визг, билась о ноги присутствующих, об пол и стены, стараясь не просто сбить, а раздавить тварь, разрывавшую швы и вгрызавшуюся в открытую кровоточащую плоть резцами. Крохотными лапками с когтями крыса царапалась и норовила выколоть глаза, пока она не сорвалась на пол и ей в месиво не раздавили копытом хвост. Пронзительный писк заставил сердца многих сжаться от боли и ужаса, а кого-то вынудил и вовсе повскакивать с мест. Хотя нет, это не повергло Комиссию в шок так сильно, как сцена настоящего издевательства над тельцем, уже готовым испустить дух — войдя то ли в кураж, то ли в полное безумие, свинья подхватила противника ртом и тут же резко швырнула в стену, оставляя мокрый алый след, а после, с задорным хрюканьем, подбежала, потопталась, превращая крысу в самый натуральный фарш... и швырнула уже в другую стену. И так раза три точно, дальше просто не считали, потому что кто-то хотел сбежать, а другие закрывали глаза руками. Лишь единицы с восхищением следили за итогом экспериментов. И только один человек смотрел и, казалось, не испытывал ничего, кроме жалости... ко всем троим. Жаль только, что Шепард считал эту жалось тогда по-своему, крайне искаженно и оттого неправильно. "Ты настолько жалок, что способен поразить лишь кровавыми сценами живодёрства?"       — Потрясающе, не правда ли? — выкрикнул Шепард, когда свинья наигралась и, уткнувшись рылом в остатки крысы, не захрапела. — Но и это ещё не конец, коллеги. Я смог пройти дальше и добиться успехов с ним... Привести подопытного под номером сорок один!       В зале воцарилась гробовая тишина. Было ощущение, будто время, воздух, тепло и свет покинули это место, вызывая леденящее удушье. Перед сотней глаз ученых и высших лиц Комиссии Времени предстал ребенок. Мальчик четырех лет, с пустым, мертвым взглядом, будто посеревшей кожей. Похожего даже не на безвольную куклу, а на настоящий труп. Никто понятия не имел, откуда он мог взяться — лишь редкие случаи позволяли детям, коих было меньше, чем пальцев на одной руке, оставаться в Комиссии, причем их появление фиксировалось везде, в каждом отделе. Чтобы никто не навредил подрастающим агентам или сотрудникам других направлений. Этот же мальчишка был никем, как и другие сорок детей, бывшие перед ним.       — Откуда он его взял?.. — начали перешептываться метафизики, разбавляя давящую тишину.       — Это же нарушение устава, разве нет?! — негодовали другие.       — Ко мне, — в том же тоне, что и свинье, Шепард обратился к мальчику. Тот странно дернулся и, словно со штырями в нижних конечностях, поковылял к своему хозяину. Следующие команды были ужасными, жестокими и унизительными. — Вырвать зуб. Помочиться. Мордой в пол.       Мальчик исполнял всё. Покорно, не обращая внимания на боль и стыд. Точнее, так могло показаться на первый, крайне невнимательный или избегающий правды взгляд. Он страдал, делая все эти вещи — это читалось в частом дыхании и подавлении истерики. И было очень даже заметно, как бедолага испугался, когда Шепард заговорил вновь.       — Тысяча четыреста двадцать три, ко мне.       Два подопытных встретились. Первые секунды они никак не повели себя, только переглянулись. Но все присутствующие выжидали самого страшного. И не ошиблись.       — Убить.       Вновь визг, уже вперемешку с диким воплем, но не мальчишки, а обезумевшего существа, выхватившего со стола карандаш. Он оседлал животное, не зализавшее старые раны, и бил по туше заострённым грифелем. Бока, пятак, глаза, щеки. Делал из свиньи решето, ведь та не могла толком добраться до своего мучителя. Это длилось мучительно долгие, будто застывшие до бесконечности, две минуты, пока не пробили толстую шею и не выпустили еще больше тёмной крови — жуткая силища скрывалась в хрупком детском тельце. И даже когда противник пал, даже когда перестал тянуться тихий предсмертный визг, даже когда карандаш сломался, мальчик продолжал бить. Бил и бил, выпуская уже из себя сдерживаемые отчаяние и страх. И сам плакал...       — Кто-нибудь, остановите его! — выкрикнул кто-то в зале, но не ясно было, о ком же вели речь: о ребенке или о дьявольском экспериментаторе.       Никто из агентов, поставленных в качестве охраны, не решался сдвинуться с места. Саймон не давал указаний, но сам давился комом протеста. А метафизикам и того страшнее — слабые телом и душой, чем вызывали у киллеров, которых оскорбительно за глаза называли мясниками, не меньше отвращения. Кроме одного. Лишь один человек встал со своего места, осторожно подошел к ребенку и сел напротив, надеясь остановить, но получил за свою смелость, смешанною то ли с глупостью, то ли наивностью, окровавленным карандашным обломком в надплечье. Даже не поморщился и не закричал.       — Гарольд... — недовольно прошипел себе под нос Саймон, боясь за друга, — идиотина...       Сам почувствовал, как хотел сорваться с места, но спасовал из-за мерзкой гримасы, исказившей лицо Шепарда. Удовольствие, чувство собственного величия, возбуждение, наслаждение чужим ничтожеством, отвращение и ненависть. Гремучий коктейль из эмоций. А всё из-за ученого, в котором осталось хоть что-то человеческое.       — Успокойся, — тихо, будто только для него, для этого несчастного ребенка, зашептал Гарольд, помогая тому отстраниться от свиньи, и сжал в тёплых крепких объятиях. — Всё закончилось.       — Кто это сказал? — встрял Шепард, то ли наслаждаясь, то ли готовясь сблевать от происходящего. — Сопротивляйся.       Мальчик покорно старался вырваться из чужой хватки. Царапался, кричал, бил кулаками, вырывал клочки рыжих волос, даже заехал по носу, из которого быстро пошла кровь, плакал в истерике, но Гарольд терпел. Смиренно принимал каждый болезненный удар и царапину, ловил капли детских слёз, вслушивался в каждый всхлип.       — Простите меня! — жалобно тянул сквозь вопли мальчик, не в силах остановиться.       — Мне не больно, — соврал Гарольд, вновь прижимая к себе. Он осторожно накрыл крошечную голову своей широкой ладонью и аккуратно, очень бережно и заботливо погладил по слипшимся волосам. — Не переживай.       То ли от чарующего голоса, убаюкивающего всего парой слов, то ли от тепла его сильного тела, то ли от мирного биения сердца, мальчик успокоился, обмяк, уронив голову на широкое плечо, и расплакался от души. Детский плач стоял на всю Комиссию Времени — так тяжело было этому несчастному безымянному человечку.       — Мне больно, — жаловался мальчик, не в силах сжать ладошками свитер, пропитавшийся разной кровью и слезами. — Мне так страшно и больно…       — Больше больно не будет...       — Не ври, — вновь встрял Шепард, но уже больше было видно, как из него вырывалось недовольство, переходящее в гнев — эксперимент по полному контролю сознания провалился. И все опять из-за него. — Как только мероприятие закончится, я загоню его обратно в его клетку и продолжу исследование.       — Я не хочу... — взмолился мальчик, вжимаясь дрожащим тельцем, словно к родителю, действительно способному защитить и укрыть. — Мне страшно...       — Я...       — Гарольд, даже если я его отпущу, — неожиданно заговорил Шепард близко-близко, возвращая былую улыбку, будто ему в голову пришла гениальная идея, — он сам уже не выживет. Он будет страдать и убивать. Обычная жизнь для него закрыта, она превратится в сущий кошмар даже без меня. А со мной он хотя бы иногда в тепле, сытый...       Услышь это кто-то другой, не известно, как бы он поступил. Глупо было бы возвращать несчастное дитя мучителю, но и надеяться, что мальчишке станет лучше — пустые и крайне наивные мысли. Гарольд не был глупым, да и наивным не слыл, а вот милосердным и справедливым вполне. И хоть это далось — было видно по зажмуренным глазам и заметно стиснутым челюстям, — с огромным трудом, он принял пусть жуткое, но правильное решение.       — Я не хочу всего этого... Я хочу к маме... Но она постоянно спит... так он сказал... а мне к ней всегда рано...       — А ты сам хочешь спать? — тихо спросил Гарольд, усаживая ребенка к себе на колени. Он медленно начал укачивать мальчишку, лишь колыбельной не хватало.       — Очень... но мне нельзя...       — Он так сказал? — мальчишка кивнул, растирая сопли и слезы по свитеру. — Тогда я помогу тебе.       — Правда?       — Правда. Тебе больше не будет больно и страшно. Ты... уснёшь. И наконец-то увидишься с мамой.       — Честно-честно?       — Честно-честно. Просто закрой глаза.       С замиранием сердца все смотрели, как мужчина, продолжая укачивать маленького мальчика, пустил по щеке слезу горечи и жалости. Он обнимал крепко, но не так, как обычно родители обнимают своих малышей... А как ангел смерти, несущий долгожданный вечный покой — мышцы рук напряглись со всей возможной силой за тонкой шеей, сдавливая её. Благо, это всего лишь короткое мгновение — мальчик даже не успел понять, что на самом деле произошло. Но поняли остальные по короткому характерному хрусту костей, ударивших эхом в огромном зале.       — Теперь с тобой всё будет хорошо, — тихо сказал Гарольд, продолжая укачивать ребенка на глазах трусов, не способных произнести ни слова. Лишь Шепард нарушил гробовое молчание зала своим громким пугающим смехом и овациями.       — Вот это да! Наш добрый мистер Трафэл взял, да и убил ребенка! И кто из нас еще чудовище?!       Но Гарольд не слушал. Лишь тихо ждал, когда остатки измученной души покинут хрупкое тело. А после, не глядя ни на кого, медленно поднялся на ноги, держа на руках ребенка, и, глядя в пустоту или же в беспощадность материи их жестокого мира, зашагал прочь, к выходу из этих проклятых давящих, пропитавшихся невинной кровью и страданиями. Прочь от чудовищ, скрывавшихся за личиной людей.       — Думаешь, ты само милосердие? А, Трафэл?! — выкрикнул Шепард, будто надеясь задеть побольнее. — Тогда скольких ты еще готов так убить? Что ты будешь делать, если у меня таких еще сотни?!       Это дерзкое высказывание вынудило взбунтоваться ученых и напомнить присутствующим о правилах, существовавших еще с первых дней создания Комиссии Времени. Люди негодовали, кричали, показывали на Шепарда пальцами, называя его монстром и позором метафизики. Но его не волновало все это так, как мужчина, заставивший своим взором и голосом угомонить разъяренную толпу. И остановивший на короткое мгновение сердце в груди безумца от страха и предвкушения.       — Тогда мне придётся сделать что-то с тобой, Шеп. Возможно, обнять тебя так же крепко, как это несчастное создание.       Звучало до смешного нелепо. Угроза объятиями... Но видимо Шепард был не настолько и умён, как сам думал и старался окружать себя подобным флёром, ведь решил, что его захотят исправить, успокоить. А вот Саймон всё верно понимал, хоть и был лишь простым убийцей — то была реальная угроза сломать шею.       Позже метафизики шептались, что Гарольд не решился на самосуд над коллегой после того, как сжёг тело ребёнка, — чтобы учёный не попытался осквернить, — а позже увидел еще с десяток детских мертвых тел. То было сделано руками отдела коррекции. Таков был приказ сверху, в назидание за нарушение правил. Но в действительности Трафэл просто опоздал. Не прошло и недели, как Шепарда назначили руководителем отдела.