Глава третья. Някемиин.

Ночью всякая рутина всегда кончается, только если вы не страдаете бессонницей, не работаете в ночную смену или не дежурите на сутках. Когда внутренние часы дают сбои и день кончается не тогда когда должен. Хотя день, по своей сути, кончается только тогда, когда вы ложитесь спать. Даже если уже перевалило за полночь вы не ощущаете конца дня, прошлый ещё не кончился, новый для вас ещё не начался. До сих пор Дилю так и не пришло в голову уточнить время. Да и в этом уже не было смысла. За окном было темно — значит ночь. Этой информации должно быть достаточно. Ему, лично, все равно было, ограничится его сон пятью часами или двумя. Закрывая шторки, почему-то вспомнилось, как в свои юные годы, он сидел ночами за тем самым письменным столом, заваленным книжками разной толщины и тетрадками. Как попеременно посматривал в окно, отмечая для себя момент, когда взойдет солнце, когда небо начнет потихоньку светлеть. Помнит, как от написания реферата на тринадцать страниц болело запястье уже на шестой. Как попеременно оборачивался к мирно спящему, в той же комнатушке, Альберту, который уже давно привык дремать при свете керосиновый лампы, надеясь, что Шилдово попеременное бормотание, шмыганье и шуршание бумаги ему не мешает. Эх, Альберт, несчастный, мать его, ребенок. Диль уверен, что наделал много ошибок в его воспитании. Уделял мало внимания, возможно, мелкому также было неприятно видеть своего старшего брата вечно замученным беготней туда-сюда. Неприятно терпеть его обещания, что «все скоро наладится». Неприятно было есть один только суп и терпеть чужие срывы, в которых он уж точно никаким боком не был виноват. Ходить в эту старую церковно-приходскую школу, чтобы получить хоть каплю образования, что может позволить гражданам страна за бесплатно. Всё ещё мерзко было вспоминать, что святой отец позволил себе его коснуться. Неприятно было думать, что если бы Шилд его туда не пристроил… Если бы, да кабы, да во рту росли грибы. Зато приятно было вспоминать время, когда он аккуратно, как мог, пытался расчёсывать спутанные Альбертовы волосы, как его по ним гладил, как держал его совсем маленького на руках и как показывал, как зажигать спичку. Всё это мелькало вперемешку с коридорами его корпуса, злосчастной церквушкой, и мышами в ихней квартире. Даже уютно было как-то. В этой почему-то мышей не было. Хотя наличие кота скорее всего давало понять мышам, что им тут лучше не жить и не плодиться. Без мышей ощущалось как-то пусто. Как будто чего-то не хватало. Мыши скорее всего были в подвале и в квартиры не особо лезли, может на первых этажах, конечно, были эти мышиные коммуналки с погрызанными обоями и дырами в паркете. Краем уха Диль слышит скрип двери и оборачивается. Рыжая зараза мордой протиснулась в щель и мягкой поступью прошла в глубь комнаты, понюхала пол и запрыгнула на диван. Потоптавшись на месте она плюхнулась прямо посреди подушки у стены и громко захыркала. У стены обычно ютился Пикадиль, но, судя по всему, за те долгие сорок дней теперь там ютился кошак. Замечательно. Кто бы мог подумать, что им позволяется спать прямо на подушках. Хотя почему позволяется? Они сами себе позволяют. Диль недовольно вздыхает, кот пошевелил ухом и зажмурил свои жёлтые глаза. Ему там, по виду, было очень даже хорошо, в целом, можно понять. Теперь, видимо, придется спать утыкаясь своим лицом в кошачью морду. Восторг. Не то, чтобы ему было так уж прям жалко, чтобы кошак своей рыжей задницей лежал на подушке. Дело было в том, что это попросту не гигиенично. Мало ли, где эта зараза шляется, и что на своих лапах может притащить. Конечно, кошки чистоплотные, но они всё ещё переносят инвазионные заболевания и парочку особо опасных инфекций. Диль аккуратно садится на край, упираясь локтями в колени. Странное было ощущение, в башке то ли гудело, то ли поддувало, как у чердака, то ли всё вместе. Это либо от общей усталости, либо от водки, либо из-за начавшегося дождя. Из-за дождя и ребра свербило: восьмое слева и девятое на пару с десятым справа. Дружеское напоминание с первой попойки, когда после фразы: «сука, как же я тебя люблю» Диля сжали в объятиях настолько сильно, что надломили пару костей. С того момента до сих пор остались такие-то странноватые ощущения. Нахмурившись, он достает из кармана брюк небольших размеров баночку с мазью. Из банки побольше приходилось ложкой перекладывать в эту, потому что эту удобнее с собой таскать. А улетала она быстро. В особенно холодный период руки сохли несчадно. Да что там руки… И лицо, и не лицо… Хорошее у него, однако, наследство от маменьки осталось. Крышка поворачивается и с хлопком открывается, наполняя комнату вязким запахом вазелина. — Опять ты этой гадостью воняешь? — говорит вошедший в комнату Полдрон, потирая глаза. — Рот закрой, кишки простудишь — отрезает Диль, — это всяк лучше, чем ежели усохнет. Выбора мне не давали. — И чо ты всю жизнь так? — Не совсем. Раньше — говорит, растирая по тыльной стороне ладони мазь вазелиновую (её ещё петролатум называли), — без всего было, когда ранки появлялись, то заклеивал. А щас мне так нежелательно, через трещины можно всякой хернёй прямо в кровь заразиться, а руки это мой основной инструмент, между прочим. — Кутен хаулат, — прыскает и садится рядом, чуть ли не в притык. — Странный вопрос полагаю. Да давно на языке вертится. Пограничники действительно так и разговаривают? На этой помеси уродливой? — Вы, мейн либе, полагаете, что у меня есть диплом языковеда? — Полдрон поглаживает кошку, которая растеклась по дивану, — у нас так было, у других, может по другому. Мы ж жили, ебать его в рот, — он бьёт ладонью по ребру другой руки, — впритык. Ясен красен, что кто-то че-то да понаберется. У меня так вообще бабка шпрехала, вместе с батей, словам сыпали непонятными, как градом, и ничо, все друг друга понимали. Это такая же штука, как говорить «льет как из ведра», когда упоминаешь про ливень. Вкоренилось в речь и хер ты с этим чо сделаешь. Речь не кюрпя во рту, просто так не откусишь и не выплюнешь. А дети ещё и схватывают так, что не это... Ты понял. — Ты можешь полностью на другой язык перейти? — Я тока слова знаю и пару выражений. Могу разве что хуй пососать с такими навыками. Ты ж тоже не здешний, я слышу, как ты всрато мямлишь время от времени. — С северо-запада. Но я и не впритык. Там всё не настолько плохо. — Это на северо-западе-то, все не настолько плохо? — Полдрон упирается руками в колени, сокращая расстояние между их лицами. — Да вы там язык зонтопийский на хуе вертите только так! — Он все равно остаётся зонтопийским. А не помесью чужой. — Зонтописким, то зонтописким, да только поебанным во все щели. Вы ни «р», ни «дэ» нормально у себя там не выговариваете. Ты мне когда впервые сказал «идиот», мне показалось, что ты чихаешь. Так что, — диван легонько поскрипывает от движений, — мы в одной лодке, братан, находимся. — Мы из нее, я так понимаю, вообще не вылезаем. В ответ Полдрон цокает, вздыхает. — Та может не так уж и плохо с другой стороны. Ты в одну харю не догребешь. — Может и догребу, откуда знаешь? — Потому что ты всегда хуяришь против течения. Ссать против ветра это у тебя любимое. — Ты уж разберись, пожалуйста, гребу я против течения или ссу против ветра, — Пикадиль затюкавает баночку и пихает обратно в карман, да поглубже, чтобы не вывалилась. — А указчику хуй за щеку, это все одно и тоже. — Он кивает носом, — тырься к стенке. — Там занято. — Ничо, барин соизволит подвинуться. Или я вас щас обоих подвину.

***

Площадь в Пикозонтопии (или как ее ещё называли Центр, или сердце столицы) была до смешного контрастная, по сравнению в окраинами и провинцией. А дворец… Дворец и подавно! Огромный, просторный, до смешного аляпистый и яркий. Яркое пятно, даже не видевшее цветов туберкулёзных, земель своих. Единственное место, на которое всегда светило солнце. Место, не видевшее настоящей жизни, только дворцовую сказку. Они-то точно никогда не подставляли ведра под протекающие потолки. Не душили мышей. Не ели из одной тарелки с тараканам. Не боялись, что их убьет их же сосед по квартире. Или старательно всю эту мутню происходящую за стенами игнорировавшее. Возможно, задав незамысловатый вопрос: «кому в Зонтопии жить хорошо?» можно получить один простой ответ — царской семье. Царской семье, ихним служителям, возможно, церковникам — попам всяким, да отцам. Хорошо в Зонтопии было избалованному цесаревичу, мягкотелому императору, который прятался в стенах дворца от грязи, и, конечно, пиковому узурпатору. Можно было поспорить на какую-нибудь копеечную сумму, что никто из них не видел всего того дерьма, что происходит на улице даже мельком. И это только столица! А провинция… ой, провинция, дорогая, родная, провинция, где нет спасенья даже высшему чину дворянскому, где в опасности находится каждая собака, будь то Куроградская Борзая или уличная потяпанная дворняга, хромающая на одну лапу. Но даже дворовому щенку, воспитанному шавкой нашлось во дворце место. Альберт, или, как его звали в стенах дворца, просто Щит, то бишь, сталось, по фамилии. Он сидел, перебирая пальцами края ночной рубахи, напротив иностранного гонца. Или посла? Делегата? А он в свою очередь размешивал что-то в кружке (принес он их, к слову, две), пахло терпко, приятно. В маленькой комнатке егошней тепло было, не дуло. Неловко было, непривычно. Познакомились те на первом визите цесаревича в царство Куроградское. Вроде даже подружились… Было крайне необычно для младшего Шилда, да и для многих, полагается, дружить с иностранцем! Это же так завораживающе необычно! Он совсем другой! Всем-всем отличается. — Так вот, эт самое… — Гонец шмыгает носом и утирает его тыльной стороной ладони, очень безманерно. — На чем мы остановились? Как у тя фамилия говорится? — Шилд, — кивнув отвечает Альберт. За окном было совсем темно, а они все говорят. Точнее говорил в основном иностранец. Неужто так с Курограда соскучился по Пикозонтопийскому другу, что решил даже сном пренебречь… Иностранец, пионер, почетный представитель короля Куромаку XV — Курон. Просто Курон. О своей фамилии молодой человек не распространялся, отвечая: «а это государственная тайна!» и показывая Щиту язык. Курон, не смотря на всю свою вальяжность (да и его вполне можно было назвать простым как две копейки, явный сельчанин), вел себя при «нужных» людях как надо. Сюда он приехал по поручению и его, мало по малу, уломали переночевать. Ехать им далеко, а пан… приехавший с ним, явно в ночь ехать не хотел. На свойском что-то Курону ворчал. — Шильд, так Шильд, странные у вас тут имена в Зонтопии, однако! — Нет, правильно Шилд, там твердая «эл». — Манал я ваши «эльки» твердые, ты уж прости. У нас попросту нет такого звука в языке. — Он отпивает из кружки, а потом отплевывается, — курва, тэпле. А ты чего не пьешь? — На ночь пить вредно, — Альберт потирает нос. — Эт кто такие глупости сказал? Всё, что соринка — в рот витаминка! А цикорий ещё и полезно! И воду перед сном пить стоит, а то проснешься как изюмище. И Щит разлился приглушенными смешками. — Брат говорил, что я, простите, «ночью обоссусь». — Альберт в неловкости перебирает пуговицы. — Потому и вредно… Точнее «не рекомендуется». — А, ну… Но ты вроде к горшку приучен, так что… Ежели захочется, то чашка пред тобой. Знаешь, возвращаясь, вот… наш, вот, пан Хико, механик то бишь, так слова чертыхает, я им восхищаюсь, ну, искренне! Это ж надо так язык колапатить и ведь всем понятно! А звучит… Так по родному, так по простому. Я бы хотел в совершенстве овладеть этим навыком! — Деревенским диалектом? Это разве не зазорно, в столице-то? — Зазорно, прости пожалуйста, жопу на площади чесать, а языком своим надо гордиться! Потому шо он свойский везде. В столице так говорят, на краюшке сяк, то ж не мило душе? Да и по говорочку сразу так и запомнют. И поймут откуда родом. Зачем ж Родину свою скрывать? — Не знаю, — качает головой, — все обычно стремятся к столичному слову, потому что это…– мнется — эталон, чистый язык, а вот диалекты это так… не столичное дело. — Пу-пу-пу. Как сказал один поэт: «Люди словарь создают, а не словарь речь человеческую». Как хочу, так и говорю! Во, я вещи умные седня тебе рассказываю, Боже мой. Как там тебя, пан Шлид, ты не стесняйся, а то мне палец в рот не клади, я тут сутками буду речи речевать. — Вам бы в ораторы. Я Шилд, — неловко улыбаясь, снова кивнул Альберт. — Переводится, как Щит, если так будет удобнее… Можно по имени, я же вас по имени зову… Говоря про столицу, я… не совсем здешний, если бы я говорил по зонтопийски, то было бы слышно… Я стараюсь говорить в стенах дворца почище, но все равно вырывается время от времени. — Щит… Щитюк… А что. К слову, я тебя пока в деле не слышал, а то ты все киваешь государям на своем дождливом. Расскажи давай, что у вас там. — Курон снова отхлебывает, прикрывая глаза. — Интересно, послушать, как у вас, да что, а то я только по столицам бегаю и бегаю, а вот хотел бы в провинцию… Всё-всё, звиняюсь! — Ну, — Альберт неловко мнется на резном стуле с мягкой обивкой, — начнем с того, что я с Северо-Запада…

***

— Подвинься, — говорит шепотом Диль, не поднимая с подушки головы. — Куда я тебе подвинусь? Кровать полутроместная, она на твою жопу вообще рассчитана не была! — Между прочим… — Щас довыебываешься, пойдешь спать на ковре в прихожей. Не спалось отчего-то зараза, не спалось… Искать причину надо было, конечно же, везде. В близком телесном контакте на узкой ложе, в… твою мать, особо нечего больше ругать. Как только Пикадиль закрывал глаза, сон тут же как рукой снимало, мозг отключаться не хотел, вот хоть трахни сковородкой его трижды. И мысли… Мысли поганые в голову лезли вечно, всё лезли и лезли, как пчелы на мед. Весь вечер был какой-то противный. В голове у Диля он был противный. Де факто, он был самый обычный. Упираясь лбом в стену… Точнее в спинку дивана (которую они почему-то обзывали стеной, а диван обзывали кроватью, когда раскладывали, впрочем логично, спят там, где постель, то есть постелено…), думалось о том, насколько ему было приятно, когда Полдрон прижимал его к кровати своим весом… Ну, не совсем своим, закидывал на него руку, потому что «ну, ты видишь места мало, деться некуда». Возможно, если бы он навалился всем весом это было бы довольно травмоопасно. Потому что весил он, наверное, как… два Пикадиля или два с половиной. Нет, два с половиной много. Да и два много, но с половинкой уже совсем через чур. Отчего-то весь вечер хотелось себя за что-то поругать… Наверное за то, что он снова сюда пришел. Был в завязке месяц с хвостиком, а в итоге… сорвался. Вот так вот взял и сорвался. Нравилось ему на узком диване впадать в истому, в чужих, если это можно так обозвать, объятиях, что поделать. Истома какое-то странное слово. Дурацкое. Окончание «-ома» в старом наречьи обычно означало опухоль. Это какая такая должна вылезти опухоль и, главное, где, что наступает вот это самое чувство расслабленности. То самое, когда пригревает отвоеванным местами потертым пледом, на не самой удобной подушке в… хорошо. Так и быть. В приятной компании. Очень приятной компании. Да, эта компания была немного импульсивная, немного вспыльчивая, хотя с годами энергии поубавилось… И, вот. Завтра этой компании уже не будет. Компания пропадет на день-два или сколько Диль выдержит в гордом одиночестве в прохладной квартире. Прохладной, потому что он ее особо не прогревал. Потому что ему нужна была причина прийти сюда. Потому что нужна была отговорка, по которой он мог бы остаться. Компания понимала, по какой надобности он сюда заявлялся. Это было скорее для себя. Чтобы убедить себя в том, что он нормальный. Что он не педераст, возможно, он, как и рыжая зараза, просто хочет ласки и неважно от кого. Водителя, строителя, юриста, шахтера… Руки у всех были одинаковые. Хотя нет, с этим сложно согласиться, у Полдрона руки были мозолистые, но на удивление не сухие. Теплые зараза, да он сам весь теплый, сейчас к спине прижимается, уже вся вспотеть успела, бедная, раза так два. Противно было вспоминать, когда он своими руками касался его лба, щек, успел подержать за запястье, впиться пальцами в лопатки, жал руку… Эти моменты были нечастыми, потому их было так легко запомнить. Каждое касание, каждый жест, почти каждое слово, что прилипало к мозгам, даже самое вычурно-чужеродно-мерзкое. Всё это вызывало чувство отвращения, чувство тошноты и, даже непонятно, больше к себе или к нему? Педераст, он педераст, мужеложец! Ему прямо сейчас в спину мерно дышит другой мужчина! Господи помилуй! Может и права была матушка, что от него беды одни, вот во что всё обернулось. В педерастию. Для чего он получал образование, так грызся за место под столичным солнцем, чтобы… Что бы что? Чтобы скатиться в мужеложство. Позор, позор, Боже, какой позор. Кто ж знал, что так все обернется, что так всё будет? А никто. Тьфу! Брысь. Не спедерастился он, друг друга они в десна не стукали и сифилем не обменивались. Возможно, эта тяга была по большей части из-за того, что сторонний человек проявил какое-никакое внимание, и даже какую-никакую заботу. Возможно, не стоит называть это педерастией, ведь за границы дозволенного оно не так и сильно заходило… Они друзья, симбионты, не более. Хотя время от времени хотелось, чтобы… Дилю хотелось, чтобы его взяли силой и впились ему в губы. Заставили выдохнуть весь воздух из лёгких, уменьшить объем грудной клетки до её предела, до потемнения перед глазами, до предобморочного состояния, так долго, сколько он вообще может выдержать без воздуха. Пока лицо не посинеет… Шилд утирает побагровевшее лицо ладонью. Фу! Всё! Спать, спать, всё, к черту! Ну их! Мысли эти… крысиные…

***

На утро всё станет, как обычно. Иностранец, на пару с механиком, отблагодарит за прием, поклонится, отсалютует младшему Шилду (и конечно государям императорам, что вы!) и уедет с товарищем на Родину мать. Пикадиль встанет до звонка будильника, на сколько бы он там не стоял. Уйдет в ванную, умоется, уложится, выпьет кипятку из старого чайника и исчезнет. Как будто его никогда там и не было. А когда он вернётся известно только самому Джокеру. Хотя, может, он останется ещё на чуть-чуть? Выпьет с товарищем травы (в этот раз уж точно без спиртосодержащих примесей), обнимется с ним в коридоре украдкой или пожмет руку, услышит это: «някемиин» из чужих уст, что бы оно не значило… И уже тогда исчезнет. До следующего раза.