Я

Завтрак

      Семья Эдвардс жила в маленьком городке Гомер (Аляска), что расположен в 200 милях к югу от Анкориджа и известен красотой величественных гор и вулканами. Наступили одни из тех дней, когда небо утром расцветало довольно поздно, а вечер наступал намного раньше.       Отец сидел за столом, читая газету, одновременно с этим закуривая, выпуская отвратительный дым, не замечая, что его жена и ребенок то и дело морщатся и покашливают перед едой.       Мало того, что этот едкий запах с гарью вбивался в ноздри, так еще и меня огорчала холодная стряпня из макарон с неаппетитной подливой сверху, в которой, как мне показалось, что-то шевелилось пару секунд назад. Мать молча пережевывала пищу, опустив взгляд в тарелку и не смея что-либо говорить моему отцу по поводу сигарет. Я тоже не хотел говорить ему об этом, не потому, что боялся (только когда он замахивался), а потому что не видел смысла – этот ублюдок лишь поднимет тяжелый взгляд и фыркнет, после чего скажет: «Заткнись и ешь». Отец раздражал меня каждый день, я старался не пересекаться с ним слишком часто, уходил из дома и возвращался только в обед и ужин. Если я опаздывал, то он злился и наказывал меня, думая, что я не проявляю к нему уважение. Хотя мне, честно говоря, наплевать на него и его тупые домыслы. Меня уже тошнило от этих макарон, среди которых что-то, черт возьми, шевелилось.       – Почему ты не ешь, милый? – поинтересовалась мать, взглянув на меня уставшими глазами, в которых я мог увидеть разбитость, вечную холодную грусть и страх.       – Там что-то… есть.       – Что, милый?       – Там… что-то шевелится, – выдавил я с отвращением, ткнув вилкой в макароны. Отец глянул на меня, на удивление не нахмурившись, а с каким-то любопытством. Я продолжил сидеть ровно.       – Ну же, – придвинулась ко мне мать, взяв вилку в руку и, будто пытаясь доказать, что там ничего нет, перемешала макароны с подливой. – Там ничего нет.       Я с нескрываемым отвращением смотрел, как темная жижа скатывается по верхушке макарон, как все это становится липким и грязным. Мне тут же захотелось вскочить из-за стола и забежать в ванную, чтобы проблеваться.       – Ты его еще покорми, – усмехнувшись вставил слово этот старый козел, не отрываясь от газеты. – Бери вилку в руку и ешь!       Но там и правда что-то есть… Оно шевелится, совсем тихо, чтобы не заметили другие. Я, блять, это вижу…       Я сморщился и оттолкнул руку матери с вилкой и выбежал из-за стола, намереваясь уйти в свою комнату. Знаю, что потом меня накажет отец, что меня изобьют, но я не буду это есть.

***

Утро

      Мне 29 лет, и я ощущаю себя полноценным человеком со своими мечтами и страхами. Я живу в Сан-Антонио и не жалею, что свалил из Аляски, бросив никчемного и непутевого отца в разваленном домике. Я ни капли не скучаю по нему, мне не жалко, что он остался в этой дыре, так и не выбравшись в нормальное общество, не устроившись на хорошую работу, не построив дом, где было бы уютно и радостно на душе. Может, он и мечтал, чтобы я когда-нибудь достиг этого все сам, где-то внутри и очень глубоко в подсознании, но не говоря об этом мне. Теперь у меня есть все: работа, на которой я зарабатываю неплохие деньги, жилье с красивым видом на город. Но есть одно маленькое «но».       Я ненавижу людей.       Мне тошно от них. Каждый раз, выходя в люди, мне хочется убежать обратно в свою квартиру, запереть двери и усесться в углу, обняв себя руками и спрятав лицо.       Мне приходится каждый чертов день выходить на улицу, видеть мрачные рожи, слышать идиотские разговоры, терпеть пустые взгляды на себе и вынужденно улыбаться, если это имеет значение.       Я не такой, как они. Все люди ужасны, отвратительны, злые и мерзкие лгуны, смотрят друг на друга свысока, вежливо общаются, а за спиной поливают дерьмом.       Но при этом я не назову себя лучше.       Я очень злой и брезгливый. Я ненавижу беспорядок. Ненавижу вранье. Я сразу могу отличить, когда человек мне врет, когда колеблется.       Я пытаюсь быть лучше, зная, что все равно не получится пересилить себя и делать то, что не нравится. Но я пытаюсь.       Когда я смотрю в зеркало, мне ненавистно видеть свое отражение. Оно мне кажется мерзким. Я стараюсь не всматриваться, но все равно каждый раз замечаю какой-то изъян в себе. Например, этот нос горбинкой… Почему я не замечал этого раньше? Он кажется слишком несуразным… Слишком неправильным. И этот большой лоб. Прямо как у гаура. Он кажется плотным и широким. Я мог бы с легкостью им что-то разбить или сломать. Именно поэтому я каждый раз смахиваю волосы на этот ублюдский лоб, пытаюсь пригладить их, но они какого-то хера все равно не лежат на месте и открывают обзор на него.       Перед выходом я натягиваю капюшон и тяжело вздыхаю, прежде чем отправиться на улицу.       Мне 29 лет, и порой я ощущаю себя запуганным ребенком, который хочет просто исчезнуть из этого проклятого мира. Я мечтаю уехать куда-нибудь далеко-далеко, туда, где меня никто не найдет, в суровую зиму, затеряться в метели и… исчезнуть.       Когда на меня смотрят сразу несколько взглядов, я чувствую себя некомфортно, и мне кажется, что в моей внешности что-то не так. Может, это из-за горбатого носа? Или лоб слишком широкий? Я пытаюсь мельком посмотреть в оконные стекла, рассмотреть свою внешность, но каждый раз мне думается, что не стоит этого делать. Будет только хуже. Мне приходится заткнуть уши наушниками и включить музыку, в последнее время я стал слушать She Wants Revenge, и забыться.

***

Вечер

      После работы я решил заехать в клуб, чтобы развеяться. Какое-то время я стоял возле барной стойки и пил колу со льдом, посматривая на разодетых девиц и подыскивая для себя подходящую на ночь. Мне хотелось одного: просто потрахаться, ничего более. Обычно я не зову девушек к себе в дом, потому что потом мне приходится тщательно убираться, боясь, что они что-то, да забудут, будь это заколка, помада и всё такое прочее. Я не любил гостей. Именно поэтому у меня до сих пор нет девушки.       Я снова отказался от алкоголя, попросив бармена налить еще колы. Ненавижу пьяных. Сразу вспоминаю своего папашу, тот вечно бухал, спокойные дни можно по пальцам посчитать. Особенно меня бесит, когда охуевшие мужики липнут к девкам, которые им уже отказали. Но пьяные девушки не вызывают у меня отвращения. Наоборот, я нахожу в их поведении что-то милое: как они переваривают слова, медленно моргая длинными ресницами, глупо улыбаются и хихикают тебе на ухо. Их легче уломать на секс.       В этот раз я общался с симпатичной блондинкой; она не была слишком пьяной, улыбалась и смеялась с моих шуток. Иногда я считал себя идиотом, потому что шутил я на отвали. Я вообще ненавижу тупой юмор. Но когда перед тобой сидит сексапильная красотка с отличной фигурой, что только ни сделаешь ради ее внимания. Как раз сейчас я рассказывал ей про убийцу из Фолдхауса, которого нашли мертвым в своей тюремной камере.       – Знаешь Аллана Мензиса?       Она слегка надула блестящие губы, усмехаясь. Я улыбнулся в ответ, не показывая, что это меня немного расстроило.       – Ну ладно.       – Нет, скажи, – игриво толкнула она меня маленьким кулаком в грудь.       – Он выпил кровь своего друга, потому что... – выдержал паузу я, наблюдая за ее реакцией: – хотел стать вампиром. На Мензиса повлиял фильм «Королева проклятых», слышала о таком? – спросил из любезности.       Блондинка слабо нахмурила тонкие брови, пытаясь понять, о чем это я, а потом глубоко выдохнула и активно закивала головой.       – Там же снимался Стюарт… Таунсенд, да? – аккуратно спросила она, пытаясь понять по моему выражению лица, в правильном ли направлении говорит. Видя, что я ничего не имею против, девушка продолжила: – Так вот кого ты мне напомнил! Ты чем-то на него похож… Внешне.       Я впал в ступор, не зная, что ответить ей. Может, алкоголь все же затуманил ее разум, а может, она слепая курица, раз говорит, что я похож на чертового Таунсенда.       – Почему бы тебе еще не выпить? – предложил я и кивнул бармену, заказывая для девушки напиток.       Потом мы целовались на заднем сиденье моей тачки, выходило грубо и пошло (наверное, из-за алкоголя девушка не контролировала себя). Я оттянул зубами нижнюю губу своей подруги, слизав перед этим липкий блеск, от чего мне было не по себе, словно попробовал непонятную хрень (хотя так и есть), и надавил, пуская кровь. Девушка ойкнула и открыла глаза, ошарашенно встретившись со мной взглядом. Я лишь усмехнулся и засунул ей в рот два пальца, чтобы она хорошенько обсосала их. Внезапно стало противно, потому что именно в этот, сука, момент, я понял, что не протер руки хотя бы влажными салфетками (а я трогал стакан в баре, касался барной стойки, стула, дверной ручки и тому подобное), и мне больше не хотелось ее целовать. Мне пришлось достать бутылку воды и заставить ее прополоскать рот, пока сам яростно чистил ладони. Девушка странно на меня посмотрела, но не стала спорить и сделала то, что я просил. После этого она уже отсасывала мне, пока моя рука была в ее нижнем белье, и я чувствовал, насколько она была мокрой и готовой. Заниматься сексом в машине максимально неудобно, но это нас разгорячило. Я завороженно смотрел, как тяжелые груди девушки подскакивают, пока она прыгала на мне, охая и ахая, впиваясь ногтями в мои широкие плечи. Мне хотелось зарыться лицом между ее грудей, ощущать, как ее кожа ударяется о мой подбородок, как она дрожит, трется об меня. Меня занесло, и я уже представлял, как кусаю темные ореолы ее сосков, сначала легонько, а потом сильнее, доводя ее до криков. Пересилив себя, я вынырнул из своих фантазий и сжал пальцы на ее шее, наблюдая, как лицо девушки краснеет. Она улыбалась, крича «Да, сильнее, вот так!», и я осмелел, грубее вбиваясь в нее бедрами, сжимая одной рукой шею, другой шлепая ее по заднице с надеждой, что на загорелой коже появятся синяки.       – Боже, я сейчас… – она не договорила, закатив глаза и прорычав, кончила, после чего обмякла в моих руках и повисла, тяжело дыша.       Я прикрыл глаза, восстанавливая дыхание, ощущал, насколько я стал мокрым и липким от ее соков. Как только мой разум стал яснее, я столкнул ее с себя на сиденье и стал вытираться сухими салфетками, а затем и влажными, стараясь быстрее очиститься от грязи. Блондинка наблюдала за мной с полуприкрытыми глазами, ее ресницы дрожали. Когда она пришла в себя, смутилась, сдвинув колени вместе и прикрыв грудь рукой, выдыхая:       – Знаешь, а мы ведь до сих пор не знаем имена друг друга…       Я не ответил ей, застегивая ремень на джинсах, пока она продолжала наблюдать за мной тихонько, медленно натягивая на себя тоненькую майку.       – Я Рианна…       – Послушай, – прервал ее я, подняв глаза. – У тебя есть жевательные конфеты?       Она затупила, но через пару секунд полезла в свою сумочку, роясь в ней. Не знаю, зачем я задал ей этот вопрос, потому что конфеты мне не всрались вообще, но зато удалось ее заткнуть, чему я немного рад.       Рианна все-таки достала пачку с жвачкой и протянула мне одну полоску, которую я тут же схватил и запихнул в рот целиком.       Пока я жевал, она не спускала с меня глаз, пытаясь подобрать правильные слова, и меня это раздражало. Я ненавидел, когда на меня так пялятся. Сначала я думал, что мы просто потрахаемся и разойдемся, но она явно не собиралась покидать мою машину, кажется, реально заинтересовавшись мной, а я не знал, как послать ее, чтобы не было истерик.       – Наверное, я пойду…       Я мысленно обрадовался, что она сама это сказала. Однако Рианна не торопилась, будто ожидая, что я скажу «нет, оставайся», но я продолжал молчать. Опустив взгляд, она защелкивает сумочку и заправляет за ухо светлые волосы, прежде чем открыть дверцу машины и негромко сказав мне «пока». Я даже не взглянул на нее.