Глава 1

      В гостиной властвовала безысходность. Гермиона… не плакала. Либо старалась не дозволять себе сей роскоши.       Слёзы бы, может, помогли, но что-то внутри уже разъедало её хуже любой боли, что она знала. И это не было войной. Не было расставание с Роном. Не было Министерством с его бесконечными заседаниями, где каждый пытается перегрызть друг другу горло. Это другое. Личное. Непереносимое.       Взгляд блуждал по комнате, в поисках чего-то, чтобы отсрочить момент неизбежного, он цеплялся за всё вокруг, но, к сожалению остановился на маленькой коробке на столе, обычной, даже по сути своей...ничтожной, но обретшей статус от которого зависело её будущее.       Она знала, за чередой рациональных доводов и привычных отговорок, знала ведь, с того самого дня. Хоть и разум отчаянно цеплялся за остатки логики, за мнимую гордость, за самую примитивную форму самозащиты, не желая признавать, что столь глупая ошибка могла быть допущена именно ею.       Живоглот, ощущая, как смятение разрастается в хозяйке, мягко ткнулся мордой в её бедро. Гермиона не обращая внимание на внезапный прилив любви своего вредного питомца, поднялась с места с особым усилием силы воли.       Шаг и ещё один и кажды следующий тяжелее предыдущего.       — Та-а-ак, спокойно… слышишь? Ты-ты...просто убедишься в том, что всё нормально. Это всего лишь тест, Гермиона, — ведьма привычно укорила себя за смятение. Ибо к чему предвосхищать беду? Доколе нет исхода, нет и кары. И кто возвратит ей растраченные нервы? А всё мнимое порой остаётся лишь мнимым. Неужто жизнь сокрушит её грудь так яростно, дабы кости истерзали сердце, и безрассудный орган, не внемля рассудку, бился всё неистовей, грозя умолкнуть навеки.       Она тщилась пребывать в благоразумии. Доселе сие её и спасало, всякое уклонение поддаётся истолкованию, ведь так? Посему в её крохотном мирке не вершилось ничего нового. Ничего приметного. Ничего непривычного. Ни-че-го. Доколе плоть не возопила явственней, утренняя дурнота, резкая нетерпимость к запахам, раздражительность, чуждая ей самой.       И вот она здесь.       Гермиона должна была бы сейчас взять эту глупую вещицу, выбросить в мусор, сжечь, стереть и саму мысль, и след, и память, строго отругать себя за чудовищную, непростительную оплошность. Она — Грейнджер, чёрт возьми. Она не может так облажаться.       Покосилась на палочку, лежащей рядом. Одним-единственным взмахом могла рассечь неизвестность, но рука не тянулась, потому, что это до ужаса простое заклинание уничтожит весь её карточный домик. Эти несколько секунд ожидания перед пластиковой палочкой давали хотя бы иллюзию того, что у неё ещё есть время.       Она наклонилась ближе, наблюдая как проявляется вторая светло-розовая полоска.       — Две полоски…       Сознание отказывалось признавать очевидное. Гермиона отвернулась, не желая смотреть на вещь, которая может уничтожить её. Уничтожить, как друга, как дочь, как человека.       Две полоски.       — Нет. Нет. Нет. Это неправда. — выдохнула она, но это была очевидная ложь. Воспоминания пришли сразу, обрывки ночи, его прикосновение, глаза, голос. Это был он. Точно он.        — Это неправда. Ошибка, просто…ошибка. — Слёзы уже щипали глаза. Прежде она не дозволяла себе подобных вольностей, ведь, всякую напасть можно превозмочь. Всякую… кроме? Ну, конечно же, кроме беременности от пожирателя смерти, от расиста, взлелеянного в ненависти к подобным ей. Гермиона шумно издохнула и воззрилась в зеркало, ну, столь гнусно и паршиво от себя ей не бывало. В полуголосном, бессвязном лживом лепете она уверяла собственную совесть, что меж нею и им ничего не было. Да, и от единого раза... не могло же ей так не повести...       Мысленным взором она уже зрила себя, переступающую порог маггловской больницы, что пахли так паршиво, сродный её нынешнему облику; а после…Новое утро. Новый день. Новая глава. Никто бы не узнал. Никто не ведал бы. Даже он. Паче всего — он.       Внутри неё, вопреки всем доводам, всей накопленной годами железной воле, что-то продолжало упорно сопротивляться. Совесть. Чёртов внутренний голос, не знающий ни сна, ни усталости, тот самый, что не позволял пройти мимо, молчать, когда надо было говорить, и бросал её на амбразуры, где иные предпочли бы спрятаться.       Теперь этот голос нашёптывал ей то что она не хотела слышать. Разве у её ребёнка нет право на жизнь? Перед глазами всплывали лица. Колин. Люпин. Тонкс. Добби. Те, чью жизнь отняла война.        Гермиона понимала, что будет, если она оставит беременность.       Но если откажется от него… Как будет смотреть в зеркало, зная, что не простит себя за слабость. Рука скользнула вниз и легла на плоский живот. Гермиона не смогла бы от него избавиться.       Себе она уже не лгала, знала, кто отец. В этом не могло быть даже тени сомнения. С Роном всё закончилось так же быстро и как и началось. Её чувства к нему угасли. Его поцелуи, некогда дававшие покой, теперь вызывали досаду, а иногда и вовсе жалость. Три года попыток удержать его. Но ничего не получилось.       Когда Гермиона решилась на разрыв с Уизли, это не сопровождалось вспышками гнева, слезами или разрушением мебели. Рон, несмотря на раздражение и внутренний протест, казался даже... облегчённым. Их расставание было скорее побегом друг от друга, чем прощанием. Но его упрямое мальчишество не позволило уйти спокойно.       На рождественском балу Министерства, утопающем в янтарном свете гирлянд и пьянящем аромате хвои, Гермиона появилась в одиночестве. Странный, едва слышный голос внутри был тому безрассудно рад. Будто несла она три года непосильный ей груз, и ныне, наконец, низринула его с души, даровав себе краткое подобие свободы.       И всё же… стоя в дальнем закутке зала, меж теней и переливов чар, она ощутила разъедающую пустоту. Не этого она искала в праздничной толче, когда взгляд предательски зацепился за него. В груди что-то едко съёжилось: ревность ли? отчаяние? а может, первородный страх одиночества.       Его поцелуй с Лавандой резанул по девичьему самолюбию, но, возвратил забытый львиный жар, что не так давно жил в её грифондорской крови. Ярость, пронизала жилы, разогревая кровь до кипения и заливая щёки алым-позорящим её румянцем. Поцелуй казался нарочито долгим, слишком притворно-страстным. Губы, ещё миг назад терзавшие друг друга под хохотливые возгласы зевак, не успели разомкнуться, а его взгляд, некогда такой родной, уже скользнул по ней, выискивая в лице бывшей подруги подтверждение собственной надменной победы.       Её обнажили при всех, да, не физически, но сейчас она была одним оголенным проводом, дотронься и всё сгорит. Она отпустила бокал с шампанским на мраморную кромку, и развернулась, покидая зал, ощущая, как взгляды жгут спину, словно все вдруг вспомнили, кто она и с кем пришла. Или, точнее, с кем больше не была.       Цокот каблуков бил по ушам, предательски озвучивал её бегство. Платье, казалось слишком облегающим, стеснял движения, вынуждал мысленно проклинать Моргану за то, что Джинни уговорила её надеть это. Гермиона шла быстро, срываясь на бег, сама мысль о замедлении сулила опасность. Хотела исчезнуть. Раствориться в мозаичных тенях коридора. Только когда музыка осталась где-то далеко, она дозволила себе встрепенуться и остановиться.       — Только бы не расплакаться. Не сейчас. Не здесь.       Позади раздались шаги, яко отзвук неотвратимого, они были без намёка на торопливость.       — Грейнджер. — Глас сей она распознала бы повсюду, и в дремоте, и в морочном наваждении, паче же, в ночных кошмарах.       — Нет… только не ты. Чтоб тебя Мерлиново проклятие постигло, — Гермиона зажмурилась, судорожно мотнув главою.       — Грейнджер, — вторично воззвал он, уже у самого плеча, в гибельной близости. Если бы сердце не гремело столь неистово, заглушая всякое чувство, она различила бы и его дыхание, и терпкий запах мяты.       — Не сейчас. Не ты. Пожалуйста, — безгласно взмолилась Гермиона, алча, дабы сие оказалось морочным сновидением, дабы пробуждение исторгло её из сего мерзостного, призрачного бреда.       Но её тело, вопреки разуму, повиновалось другому инстинкту — желанию, её собственному запретному влечению, и медленно, поневоле хозяйки, обернулась к нему.       Он стоял перед ней, как живое проклятие. Круцио, которое разъедает мозг, сокращает мышцы, даря телу агонию. Сейчас это воспоминание вызывало больше радости, чем стоящий человек перед ней. Он был её воспоминанием. Был её минувшим. Он был ничем. Он был всем. Всем, что она кляла. Всем, чего втайне алкала.       Свет, стекающий с витражей, облизывал скулы, а серебряные глаза отбрасывали сияние, предупреждение о подлой сущности, с которым она сталкивалась в коридорах Хогвартса.       — Грейнджер, прогуливаешься здесь одна? — спросил? Нет, скорее подытожил, голосом, который скользнул вдоль выи, ниже, и веки сами собою сомкнулись, дабы не выдать постыдного трепета плоти. — Тебя и впрямь смутили какие-то жалкие поцелуи Уизела? — с омерзением изрёк, казалось бы сам дьявол, лик его исказился гримасой брезгливости, яко сами слова были ему гнусны.       — Что ты, Малфой, — она повела главою, отгоняя тлетворные, недостойные помыслы о мести старому другому с этим... — меня смущает лишь то, что ты подкрался, как… как какой-то псих. — Она отступила на шаг, блюдя расстояние, и воззрилась исподлобья, кто из них жертва, а кто искуситель, сие уже не поддавалось разумению.       — Столько лет знакомы, а всё равно пятишься от меня, — молвил он, и глас его понизился, обретя лукавую, обволакивающую теплоту, дарующую обманную истому, — Я же ду-у-шка, — Малфой склонил голову, и на устах его зазмеилась хитрая усмешка. — И вроде не страшный, правда?       — Придурок ты, — улыбнулась своим умозаключениям Гермиона, но мысль оставила при себе.       —Правда ведь, Гре-е-ейджер, — узрев её решимость ускользнуть, он приблизился и единым перстом приподнял её подбородок, понуждая взирать лишь на него. — Я могу предложить кое-что получше… чем это дешевое министерское пойло.       — Ты наверно меня с кем-то спутал, да? — злобно процедила ведьма, отстраняя его руку с нарочитой брезгливостью на красивом личике, дабы показать врагу как он неприятен, — С каких пор ты решил, что я соглашусь пойти с тобой куда-то?       Малфой медленно покачал главою, с притворной укоризной цокнув языком.       — Разве я предполагал тебе пойти со мной куда-то?       — Ты-ты, издеваешься, да? — она небрежно отвела волосы, ниспадавшие на плечи тёмным каскадом. — Отвали, ладно?       Малфой склонил голову, точно что-то раздумывая, платиновые волосы легли на скулу. А её кожа уже отозвалась мурашками на его ухмылку, будто он прошёлся языком по нервным окончаниям, собирая её влагу, дразня нервные окончания и медленно направляясь к входу, точно как во сне... или.. может кошмарах. Точно, кошмарах. Он точно дьявол, иначе быть не может.       — Нет. Не ладно.       — Нет. Нет. Нет. — Слово сие отозвалось в ней многократным эхом. Шаг и она сорвется. Шаг, и круцио от Беллатрисы не будет худшим, что было в её жизни.       — Нет? — Гермиона не выдержав истерично захохотала. Она уже полностью сложила в голове как уйдет, оставит этого кичливого индюка позади. Но он словно читает её мысли, знал, что раздумывала сделать, и останавливает. Его рука крепко хватает ее за локоть, понудив оцепенеть.       — Я же тебе не запрещенные зелья предлагаю в конце-то концов, — протянул Малфой, размыкая хватку и издав язвительное, инфантильное или даже обиженное цоканье. — Поболтаем о школьных временах... — он убрал руки в карманы, — выпьем, может и душу откроешь старому врагу.       —Придурок, — Мерлин ей свидетель, она старалась быть вежливой, но учтивость её и без того висела на волоске, а он добивает.       — Не нужно сквернословить, — Уже грубо процедил Малфой, замотав головой, точно родитель отчитывал маленького ребенка.       — Не нужно вести себя… так. Просто уйди. Мне не до тебя. — Гермиона едко выплюнула сии слова с демонстративным омерзением, точно стремилась уязвить, унизить, дабы оттолкнуть недруга. Не могла же она изречь, что жаждет лишь распластаться бесформенной амёбой в стенах своей маленькой квартиры и, предавшись безутешному рыданию, внимать скорбным напевам, истязуя память бесплодными вопрошаниями о собственных прегрешениях.       — Не до меня? — Малфой с утрированной трагедийностью прижал длань к груди, будто слова её пронзили самое средоточие его алчного сердца.— Грейнджер, ты как была невыносимой занудой и докучливой педанткой, так ею и осталась.       — Опять за старое, Малфой? Самому не наскучило? — она вскинула бровь, одарив его раздражительным взглядом карамельных глаз.       — Я лишь вознамерился явить толику учтивости и… — Но Гермиона, лишённая терпения, бесцеремонно пресекла его лживую речь. Да, нарушив всякое приличие, что толковали её родители всё детство, но нервы её были натянуты, подобно струнам на отцовской старой гитаре, готовые лопнуть и оставить кровавый след невнимательности.       — Учтивым? Ты?       — Грейнжер, что ты упорствуешь, словно капризное дитя? — Драко явно находил потаённое услаждение в её показной строптивости, однако под сим насмешливым фасадом таилось иное, он жаждет прикоснуться к ней. Снова. Как в Хогварте. Ощутить мягкость бархатной кожи, вдохнуть её запах и намотать на кулак её длинные волосы. — Я всего лишь подумал, что тебе было бы недурно хоть на миг развеяться…       Язык прилип к нёбу, а внизу живота вспыхнула знакомая дрожь. Проклятый аромат мяты щекотал её ноздри. Это точно не страх. И не влечение. Это было хуже. Это было похоже на желание ощутить дно. Прикоснуться к нему.       — И что ты теряешь? — Пискнул мерзкий голос в голове. — Один раз. Всего раз. Ничего страшного не произойдет. Ты себя контролируешь. — Чуть осмелев, голос уже не молил, почуяв смятение хозяйки, твердил, что нужно иногда проигрывать своему телу.       Малфой удовлетворено хмыкнул, когда она утвердительно кивнув, согласилась пойти за ним. Он, не глядя на неё больше, развернулся и двинулся прочь. А она, глупая дурёха, пошла за ним.       — Куда он тебя ведёт, Гермиона? — это совесть ползла по внутренностям, оставляя след не столь сомнения, сколь предвкушения. Чёрт с ним, с рассудком, сейчас она была готова пасть на колени даже перед демоном, лишь бы ощутить хоть что-то, кроме этой болезненной пустоты.       Драко прошёл внутрь своего кабинета, даже не взглянув на неё, и в этом было нечто постыдно возбуждающее. Он знал, что её взгляд приклеится к каждой детали. Шагнув внутрь, почувствовала себя чужим элементом в пространстве, где всё знало своё место. Всё — кроме неё. Малфой стоял, спиной к ней, разливавший янтарную жидкость с аристократичной неспешностью.       — Огневиски? — бросил он, оборачиваясь, даже такое простое предложение из его уст звучало непристойно.       — Точно змей, — буркнула совесть в голове.       Ты предлагаешь мне алкоголь, потому что с трезвыми женщинами не справляешься? — Приблизилась к нему, столь дерзновенно, что меж ними почти не осталось толики пространства, лишь горячее марево, насыщенное его дыханием.       Она вырвала бокал прямо из его пальцев, и в это мгновение её взгляд предательски прилип к его губам, влажным и наверно греховно-мягким, что совершенно не соответствует его характеру. Она стояла настолько близко, что ей чудилось, стоит качнуться на полдюйма и почувствует их вкус. Какие они на вкус? Покачала головой отгоняй бредовые мысли, так как сей гибельной близости её тело предало её окончательно.       Его дыхание скользнуло по её шее и этого было достаточно, чтобы по коже пробежала медленная, липкая дрожь, очень-очень похожая на ласку. Тело откликнулось раньше разума, соски болезненно напряглись под тонкой тканью, и это было невыносимо. А её собственные губы пересохли, но между бёдрами разлилось обратное, вязкое, постыдное тепло, от которого хотелось сжать ноги, чтобы никто не догадался.       Она поспешно отступила, почти бежала от собственного бесстыдства, прижимая к груди отнятый бокал. Но даже на расстоянии взгляд её самовольно возвращался к нему, то как он неспешно наполнял новый бокал, как двигались его пальцы. Теперь она постигла, отчего иные женщины впадают в странное, почти болезненное оцепенение, созерцая мужские руки. Наверное, они испытывают то же унизительное наваждение, что и она сейчас. Её взор прилип к выступающим венам. Сердце её сбилось с ровного такта. Она поспешно сомкнула веки, будто желая укрыться от собственных помыслов, но тьма лишь усилила их. Воображение, распалённое вопреки воле, рисовало образы и ощущения, как эти самые пальцы могли бы касаться её, заставляя просить большего. А она бы просила, точно, просила бы.       — Ты забавна, Грейнджер. И отчаянно хочешь доказать, что я тебе противен. — Медленно растянул, столь ненавистные ей губы в усмешке, сделав вид, что не заметил перемен в её поведении, — Так интересно за этим наблюдать.       Опрокинула огневиски одним быстрым движением, лишь бы не смотреть в серые глаза своей слабости. Жжение в горле уступило место бессовестному, низкому теплу, которое расползалось под кожей, собираясь в тяжёлый, пульсирующий узел под рёбрами и ниже. Платье, которое заставила надеть Джини, всё больше ощущалось неуместным, откровенным, слишком облегающим.       — С чего ты взял, что я вообще собираюсь кому-то что-то доказывать? — Гермиона медленно склонила голову набок, продолжала стеречь каждое его движение, то, как он, в противность ей, не вкусил напитка в полной мере, но лишь коснулся его устами и притом из-под нависших ресниц метнул ей дерзновенный и заговорщический взгляд, чем возжёг в ней новый прилив негодования. — Тем более… такому, как ты.       Резко выдохнув через нос, уголок рта дёрнулся вверх, и бокал в его пальцах опасно качнулся, янтарная жидкость всколыхнулась, перелившись через край.       — Мерлин… — выдохнул он вполголоса, опуская бокал чуть ниже.       Драко покачал головой, будто не верил собственным ушам. Бокал в его пальцах описал короткую дугу, прежде чем он водрузил его на стол. Пальцы ещё на мгновение задержались на стекле, лениво обводя край, будто сейчас он раздумывал вовсе не о напитке. Его смех ласкал её слух, все больше распаляя загубленный им же разум.       — Будешь ещё?       — Нет, — отозвалась Гермиона, и, хотя щёки её невольно опалило румянцем, зажжённым его лукавым, тихим смехом, она с упрямым достоинством вздёрнула подбородок. И всё же в сокровенной глубине существа уже ведала, чем увенчается сия вечерия, столь опрометчиво ею принятая.       — Как знаешь, — обронил Малфой небрежно и ещё нечто неразборчиво прошептал себе под нос, но смысл реченного ускользнул от неё, ибо безрассудное сердце, беснуясь в рёберной темнице, гремело столь неистово, что заглушало всякое разумение.              — Зачем ты привёл меня сюда?       — А зачем ты пошла? — Он сел в кресло, расставив небрежно колени.       Дьявол наблюдает за ней. Наблюдает, как за фигурой на доске, которую ему дозволено трогать, пробовать, испытывать на прочность, но не жалеть и уж тем более не любить. Это осознание раздражало и, к стыду, возбуждало её одновременно. Ей не нужна его любовь.       — Мне показалось, что ты стал похож на человека, — Гермиона приподняла подбородок, но нижняя губа оказалась предательски пленена её собственными зубами, дабы разорвать непрошеное напряжение. Пока взгляд его, дотоле праздно блуждавший по её телу, внезапно обратился к сей губе и замер там тягостно впившись. Она увидела, как взыграли желваки на его скулах, как дыхание утратило прежнюю леность, стало глубже, да и громче, — Однако, как не странно, мне всего лишь...показалось.       — Не понимаю о чем ты, я же ду-ушка, — закатывая глаза, произнес её оживший страшный сон.       — Что ты делаешь, когда... — запнулась на полуслове, Гермиона почувствовала, как трезвость отступает, уступая место странной, дерзкой откровенности, или она сошла с ума и её должны уложить в Мунго, прямо сейчас, иначе не объяснить этот порыв разоткровенничаться перед самым ненавистным ей человеком, — Когда весь мир готов ненавидеть тебя, просто так, без причины.       — Разве меня можно ненавидеть?       Гермиона расхохоталась, как будто могла вытравить этим смехом всё напряжение, что тянулось между ними. Её взгляд вновь, скользнул по стенам его кабинета, по неадекватному порядку, в котором чувствовался надменный педантизм.       — Точно, я же забыла... — Гермиона театрально ударила себя по голове, изображая притворное прозрение, — Ты же у нас теперь ду-у-шка. — протянула она, кощунственно подражая его интонации.       — В эти моменты, я предпочитаю абстрагироваться, не думать о них, — Серебряный взгляд медленно и неторопливо скользнул по её телу. Остановился на вырезе платья, скользнул вниз, по изгибу тела, к бёдрам, мимолётно задержался, удовлетворенно оценивая. Она почувствовала, как вспыхнули щеки. Её тело реагировало быстрее сознания, и хуже того, ему это нравилось.       — Поэтому ты ни о ком и не думаешь? — Неуместная шутка только усилило напряжение между ними, воздух напитался влагой и жаром их желания. Бокал давно пуст, а мысль о том, чтобы поцеловать его, даже не поднималась в сознании как вопрос.       — Почему же? — Снова этот лукавый прищур, что изводит её — Сейчас я думаю о том как буду драть тебя на этом столе.       Гермиона потянулась вперёд не задумываясь, нет, в том-то и дело, что слишком хорошо понимала, что делает. Хотела споткнуться о свою слабость, чтобы не чувствовать пустоту внутри хоть одну ночь.       Поцелуй не был нежным. Его губы встретили её с удовольствием. Они вцепились друг в друга в кусачих поцелуях, дабы причинить больше боли в этой сладостной пытке двух бывших врагов. Гермиона прижалась ближе, собиралась вырвать из него этот маниакальный контроль, которому он подчиняется.       Он рывком сорвался со своего места, грубо усадив девушку на край стола, не прерывая поцелуя, только усиливая давление. Губы влажно скользнули по зардевшей щеке, к уху, где хрипло прошептал, — Скажи, ты боишься меня, Грейнджер?       Драко целовал её, так, будто сам дьявол решил доказать, что может даровать рай на кончике языка. Его зубы оставляли на белёсой шее следы похоти. Жадные и грубые. Он не стремился быть нежным. Нежность была уделом тех, кто хочет понравиться. А он хотел подчинить.       — Мерлин...       — Да, сегодня я буду твоим Ме-е-ерлином,— прошептал Драко, целуя кожу под ухом.       — Заткнись, Малфой. — выдохнула, обвивая его шею, скребя ногтями его затылок, подаваясь навстречу, вжимаясь в него, показывая как изголодалась по ласкам.       Драко очертил её талию, то впивался в неё алчно, до сладостной боли, то скользил томно, даже, быть может, благоговейно. Но долготерпение, коим он и не кичился, отступило напрочь. Принялись искать застёжку, желая избавить её, да и себя от сдержанности. Однако досадная торопливость, не свойственная его натуре, воспротивилась тонкому делу. Он тихо выругался сквозь зубы и не церемонясь, разорвал платье, которое подарила ей Джинни.       Гермиона резко втянула воздух от дикого, необъяснимого предвкушения. Ткань быстро исчезла из виду, для того, чтобы мужская ладонь скользнула по обнаженным ребрам, поднимаясь выше, к налитой, жаждущей ласке груди. Податливая девушка выгнулась вперёд, соприкоснувшись с напряжённым телом.       Запрет, которому он поклонялся.       — Посмотри на меня. — Грубый, требовательный. Гермиона зарделась от приказного тона, не послушалась, и Драко вцепился пальцами в её подбородок, заставляя поймать его взгляд.       Она была прекрасна. Ужасающе прекрасна. Так прекрасна, что его желание переставало быть плотским. Оно становилось религией. Той самой, от которой отрекался все эти годы. Чертова грязнокровка. Но вот, он стоял перед ней готовый упасть на колени.       Но дьяволу нельзя преклоняться.       Драко взял паузу. Отрывая взгляд от её карамельных глаз, откинув голову назад. А а что если… вкусив запретный плод, он уже не сможет остановиться?       — Смотри, кому ты сегодня принадлежишь.       Руки поднимали её бедра, заставляя подчиняться его диктату. Малфой наклонился и сомкнул губы на её соске, стараясь одновременно проглотить недостающий воздух и обхватить губами розовую ореолу, язык оставлял влажные следы. Драко слишком сильно прикусил нежную каплю от нетерпения. Даже если бы он прокусил девичью кожу, то не стал бы сдержаннее. Хотел наказать, что она такая.       — Раздвинь ноги, Грейнджер, — прошептал аристократ, отпрянув от мягкой груди, — Пошире.              Гермиона зашипела, от боли или от наслаждения, уже не разобрать. Голову запрокидывает, губы прикусывает, дыхание срывается с хрипами, стонами, когда Драко надавил на половые губы, раскрывая их пальцами.       Стон сорвался с губ, крик бунта, где всё благочестивое падало ниц, и на его месте вставал дикий, первобытный инстинкт, быть наконец-то свободной. Руки сомкнулись на краях стола позволяя дьяволу главенствовать.       Малфой, отодвинув край нижнего белья, протолкнул в лоно средний палец. Эластичные стенки не желая сдаваться, несколько раз хаотично сжались от злосчастного вторжения, но уже спустя несколько поступательных движений умелых пальцев, мышцы содрогнулись, сдались под напором, позволили протиснуть второй палец.       С каждым его движением руки, глубже, сильнее, яростнее, исчезала та, кто не позволяла себе слабости. Меж пальцев, растягивающих лоно, всё сильнее сочилась жидкость. Бёдра разошлись ещё шире, колени дрожали от сладкого предвкушения, от того кто дарует ей эту негу.       Пошлое хлюпание ласкало слух аристократа, а запах похоти разносился по кабинету. Дьявол, с запахом мяты и порока, остановил ласки и поднёс ладонь к лицу, с любопытством рассматривая прозрачную влагу.       — Салазар, я не должна… — Эта мысль промелькнула где-то на краю сознания, слабая, затравленная и посторонняя, точно совесть её зовёт.       Малфой медленно поднес влажные пальцы к губам, чтобы попробовать всю её. Губы сомкнулись на подушечке плоти, ни спешки, ни пошлости, только сосредоточенное безумие. На вкус, не было ни приторной липкости, ни навязчивой кислотности. Лишь мягкая, слабосолёная нега, тающая во рту. Еле уловимая сладость. Драко закрыл глаза, задержав вдох, будто весь спектр нужно не просто распознать, насладиться, вкусом его запретной одержимости. Вкусом поражения, в котором дьявол нашёл победу. Девичьи бёдра инстинктивно подались навстречу от зрелища, что показал ей её искуситель.       — Пожалуйста...       Страсть, копившаяся под кожей годами вырвалась наружу. Влажные пальцы нащупали пряжку. Щелчок и ткань сползла вниз. Больше не было преград между телом и потребностью.       Внутренности сжались в предвкушении, когда Гермиона почувствовала, как головка упёрлась в её тугой вход. Драко стянул с неё ненужный атрибут кружевного белья, который был до этого момента, двусмысленно отодвинут в сторону. Малфой провёл по её влажным складкам, собирая прозрачную смазку на головку.       Первый толчок оказался грубым, она выгнулась, резким движением хватаясь за края стола, дыхание стало прерывистым. Боль прошла по позвоночнику огненной кромкой, и на мгновение разум вспыхнул белым пламенем, не от удовольствия. Всё в его теле кричало о садистской натуре.        Драко шептал ей на ухо грязные слова, жаркие, отвратительно сладкие. О том, как она нужна ему. О том, что ни один другой никогда не тронет её так, как делает это он.       Толчок. Ещё один.       Вся её прежняя уверенность рассыпалась. Малфой протискивался в неё, медленно вводя себя так глубоко, насколько позволяло девичье тело.       Руки дрожали, сжимая его плечи, ногти царапали кожу, пытались удержаться на поверхности собственного падения. Горло саднило от сдержанных всхлипов, тело рефлекторно отстранялось. Малфой не остановился. Член выталкивало от её протестов, но он вбивался в неё, точно наслаждаясь её болью. Драко даже ласково поглаживал её по волосам, шепча похвалу, едва различимую в пелене сладко-мучительной агонии.       — Вот так… Хорошая девочка, мне нравится, как ты сжимаешь меня, Грейнджер.             Он играл с её грудью, поглаживая, сжимая, фальшиво-мягко. Тело отзывалось на каждое прикосновение судорожной дрожью.  А затем повторял то же самое так неторопливо, что в моменте Грейнджер становилось его недостаточно. Драко давал ей привыкнуть к себе, растягивая эластичные, нежные стенки, обнявшие его плоть так плотно, что чувствовала, как часто пульсировал внутри неё его член.       Малфой снова вторил грубое движение внутри неё, и по телу прошёл ток. Ещё один рывок боли, ещё одна волна напоминания: ты принадлежишь мне. В этом соитии не было любви. Пальцы, поначалу жестокие, теперь чертили круги на её коже, заглаживали раны, которые сами же и нанесли. И это контрастное прикосновение, нежность после дикого вторжения, рвало куда глубже, чем всё остальное. Потому что в нём чувствовалось не раскаяние.       — Драко… — имя слетело с её губ, как сдавленный, постыдный всхлип, ближе к скулежу, вырвавшемуся из горла непроизвольно, унизительно. Она сама едва узнала собственный голос, — Пожалуйста, Драко...       Резкое, почти жестокое движение и он вышел из неё, на мгновение лишив опоры, воздуха, самого основания, на котором держалось всё это нестерпимое безумие.       — Блядь, да, смотри на меня, — потянул так, что её вдох превратился в протяжный стон. — Смотри, кто имеет тебя как шлюху.       Вошёл грубо, как будто хотел выдавить из неё остатки гордости. Гермиона всхлипнула, запрокинув голову. Волна за волной поднималась снизу живота, не оставляя возможности дышать, думать, быть собой. Каждый раз, когда он врывался в неё с новой силой, что-то в ней ломалось. И только внутри чёрная, затягивающая истина: да, так и должно быть. Никакой жалости. Никакого пожалуйста. Никакой любви, ведь не её она искала.       — Блядство, Грейнджер, ты, моя ёбаная мечта. — Он прижался к её щеке, скользнув носом по скуле, как будто пытался успокоить.       Конвульсия, пульсирующая, прошлась от лопаток к бёдрам, и тело дернулось, будто пыталось вырваться, но не прочь, чтобы спастись, а чтобы сгореть быстрее. Руки, не справляясь с этой волной, вцепились в плечо — жадно и с отчаянием, его кожа под её ногтями поддалась, и остались кровавые следы. Влагалище стянуло спазмами от нарастающего напряжения, так остро граничащего с болью. Тело истерически требовало разрядки.       — Тише, — шепнул ей прямо в висок, обманчиво мягким голосом, когда плоть билась друг об друга, а кончик члена целовал шейку матки. — Ты такая красивая.       Пальцы болезненно сомкнулись на её лице, удерживая её за подбородок, заставляя не отводить взгляда от него.       — Блядь, такая тугая… — прошипел он.       И прежде чем она успела даже понять, что снова подчиняется своему дьяволу, его губы впились в её, настойчиво, требовательно, по-своему жадно, но без той бешеной злости, с которой они рвались друг к другу минутами раньше. Последние толчки стали беспорядочными и судорожными. Малфой дернулся последний раз, резко, грубо, вбивая в неё всю злость, всю потребность, всю многолетнюю жажду, пытался вырвать из неё то, что не принадлежало ему по праву.       Тепло разлилось внутри, горячее и липкое. А потом… он отстранился. С отвращением к себе. Словно понял, что сделал. Драко отвёл взгляд. Будто то, что только что случилось между ними, было преступлением.

***

      Когда рассвет прокрался в её комнату, тело, обмякшее, безвольное, прилипло к постели. Гермиона поняла, пустота внутри не ушла, напротив, она окрепла, проросла, заполнила всё её сознание.       Запах. Его запах. Он прочно осел на её коже, в её волосах. В одно мгновение Гермиона вскочила с кровати, ноги сами вынесли её в ванную. Закрыв за собой дверь, она опёрлась на раковину. Тогда началась её одержимость очиститься. Гермиона позволяла струям стекать по телу, обжигая кожу.       Её плечи содрогались от беззвучных рыданий, смешанных с шипением воды. Пальцы жадно схватили грубую губку, и движения стали безумными, остервенелыми. Плечи. Живот. Бёдра. Грудь. Шея. Соскрести остатки его прикосновений с кожи. Смыть с шеи поцелуи, которые до сих пор отзывались трепетом. Стереть с сосков его жадные укусы, от которых теперь ныла истерзанная душа. Отмыть между ног ту влажную слабость, то унизительное воспоминание о том, как легко она раздвинула перед ним ноги, позволила ему обращаться к ней, как к куску мяса.       Тело, предательски, всё ещё отзывалось на воспоминания. Грудь вздымалась, соски твёрдые, между ног всё ещё влажно. Хранило воспоминание оргазма, который ощущался хуже блядского круцио.       — Хотела, чтобы он взял, как вещь. И он взял.       Запоздалый стон сорвался с губ, прикусила губу до крови, сдерживая всхлип. Нет. Нет, нет. Это не должно было быть наслаждением. Это должно было быть унижением, а не сбывшейся фантазией. Гермиона тёрла нежную кожу до багровых пятен, будто в этой ярости был единственный способ наказать себя за то, что не остановилась. Сжимала между ног губку, сдавливая, почти судорожно. Награждая, что не оттолкнула. Что смотрела ему в глаза, когда он входил в неё с дьявольской жаждой. И видела в этих глазах только похоть…       — Я не должна была, — шептала она, утыкаясь лбом в кафель. — Это не я. Я не такая. Я… — Но это неправда, потому как губы всё ещё помнили вкус его кожи, вкус губ, и этого назойливого аромата мяты. Как вытиснить эти воспоминания? Как спастись от этого?

***

      Минуло несколько недель, наполненных маниакальной попыткой жить так, будто ничего не случилось. Гермиона пряталась за бумагами, протоколами, заседаниями, но всё это было бессмысленно, он мерещился ей везде. Он завладел её разумом, истязал его. Ей казалось, что если она обернется, то увидит как все её осуждают, что услышит их хохот и сплетни. Это ощущалось как начало безумия.       Но...Драко, казалось, даже не помнил ту ночь. Девичья гордость, которую она выстраивала из принципов, дала трещину. Сердце выламывалось из груди от каждого безразличного взгляда, от каждого кивка, от той подчеркнутой пустоты, с которой он к ней обращался. Всё в нём говорило, что ты была ошибкой. Ты, не более чем тело. Точно не исключение. И всё её нутро выворачивалось от этого.       С Роном всё было проще. Гермиона никогда не чувствовала к нему того, что сжигает внутри сейчас. Не было желания разорвать себя пополам, не было лихорадочной дрожи, когда он входил в комнату. Рон был безопасностью. Ласковым ничем.       Ту ночь с Драко, она помнила до мельчайших деталей. Помнила, как отстранилась от него, как сосредоточенно начертила защитную руну, вложив в неё всё своё знание, потому что ошибка была недопустима. Чувствовала на себе его взгляд, пронизывающий, недоверчивый, и, оттого ещё сильнее следила за каждым движением. Она не имела права ошибиться.       Но менструация не наступила в срок, Гермиона не позволила себе впасть в панику. Знала, насколько сильно стресс влияет на физиологические процессы, особенно в условиях постоянного перенапряжения, давления со стороны Министерства и отсутствия полноценного сна. Убеждала себя, что всему виной именно это. Рациональность требовала времени, терпения и отказа от поспешных выводов. И всё же, когда к задержке добавились приступы тошноты, внутри всё оборвалось.       Поэтому она сейчас здесь.       Пластиковый тест с двумя полосками лежал на столе, как доказательство её греха.       Стук в дверь прозвучал неожиданно. Сердце сжалось, на долю секунды перестало биться, а потом ударило сильнее и чаще. Повторный стук был чуть громче. Гермиона с трудом поднялась, каждый шаг давался ей тяжело.       Джинни толкнула входную дверь едва заметным усилием, на фоне полумрака её рыжие волосы сверкнули так ярко. Девушка остановилась, не переходя порог, и задержала взгляд на Грейнджер.       — Гермиона, — голос подруги прозвучал суетливо, — что случилось?       Сказать было проще, чем молчать. Но слова не шли. Гермиона опустила глаза на тест, лежащий на столике, борясь с собой, чтобы не всхлипнуть от разочарования. Она медленно перевела взгляд на подругу, качнула головой и, всё таки, не удержавшись, чтобы не съязвить, сказала, — Если бы я хотя бы могла сказать, что удивлена… но, увы... Всё вполне закономерно, мне никогда не везло.       Джинни нахмурилась, её лицо стало серьёзным. Она прошла внутрь и, опустившись на диван, посмотрела на подругу, не в силах подобрать верные слова.       — Это... — начала Уизли, но Гермиона перебила.       — Две полоски. Вот что бывает, когда даёшь слабину и теряешь способность мыслить рационально в присутствии...       — О, Миона… — голос Джинни прозвучал с той самой жалостью, которое Гермиона ненавидела больше всего.       — Только не начинай, — отрезала Грейнджер, не поднимая глаз. — Не вздумай смотреть на меня так. Я прекрасно знаю... знаю, как выгляжу со стороны.       Джинни замерла на месте, её лицо выражало сочувствие, медленно оглядела комнату, точно пытаясь найти в ней опору или хотя бы ответ, но глаза снова вернулись к Гермионе. В ней читалась готовность, вмешаться, помочь, сказать что-то… если бы только было что.       — Ты... уверена, что это он?       — Одна ночь, Джинни. Одна. Проклятая. Ночь, — выдохнула она, с раздражающей чёткостью выговаривая каждое проклятое слово. — И вот, пожалуйста. Добро пожаловать в мою новую реальность.       Гермиона металась по комнате, как разъярённый дух из Хогвартса, то останавливаясь, то снова двигаясь, будто сама не знала, куда деть эту энергию, этот ком злости, смешанный с самоунижением.       — Я ненавижу его.       Младшая Уизли молчала, не решалась перебить и высказать, то что думает. Ей оставалось только следить за судорожными действиями подруги.       — Почему ты молчишь? — рявкнула Гермиона, резко разворачиваясь к девушке, — Скажи хоть что-нибудь, Джинни.       — А что я должна сказать? — её голос звучал мягко, без осуждения, но и без ложного утешения. — Я просто не знаю, что ты хочешь услышать. Что я думаю, что тебе лучше избавиться от ребёнка? Что тебе это всё не нужно? Или что, может быть, есть шанс…оставить его?       — Шанс? Шанс оставить его? — Гермиона хрипло усмехнулась, отводя взгляд.       — Это чертовски сложное положение. И...и я думаю, что ты не обязана оставлять его, сейчас так много вариантов...       — О, прекрасно. — язвительно перебила Гермиона. — Ты правда думаешь, что я не перебрала все варианты? Я прекрасно знаю, как решить проблему. Дело не в доступности решения, Джинн. Один визит в маггловскую клинику, и вуаля.       — Ты должна решить, что делать дальше.       — Я знаю… я не хочу стать кем-то… другим. Не хочу, чтобы война, всё это… уродство, окончательно сломало меня. Я ненавижу себя за это. Что позволила себе…       — За то, что позволила себе быть человеком?       — Это не оправдание, — перебила её резко. — И ты это знаешь.       Джинни молчала, наблюдая за ней. Затем она осторожно произнесла       — Ты расскажешь ему? — Подруга не сводила с неё глаз, будто пыталась заранее прочитать ответ, прежде чем тот будет озвучен вслух.       В этот момент мышцы Гермионы будто сжались от одного лишь упоминания её дьявола, который изменил её жизнь. Она слегка качнулась, но быстро собралась.       — К-конечно расскажу, я не хочу, чтобы потом, спустя годы, мой ребёнок обвинял меня за то, что лишила его отца, даже если это Малфой...он должен знать, это будет правильно.       — Это правильно? — Джинни сузила глаза, внимательно следя за её реакцией. — Ты просто хочешь отомстить ему рассказав правду, которой он точно не обрадуется?       — Не драматизируй, — спокойно отозвалась Гермиона, не поворачивая головы. — Джинни, поверь, если бы я хотела мстить, я бы выбрала другой способ, который точно бы не угрожал моей карьере, да и жизни в целом.       — А если он этого не захочет? Если он отвергнет ребёнка? Если он скажет, что ему всё равно? — подруга прищурилась, словно пыталась вразумить задавая больше вопросов, чтобы убедиться в правильности решения.       — И? — Гермиона не отпрянула от сказанного, хотя мурашки прошли по позвоночнику. — Я не буду убиваться по этому хорьку.       Джинни молчала несколько секунд, затем осторожно обняла её.       — Я не знаю, правильно ли ты поступаешь, — призналась она.       Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как её тело дрожит от сдерживаемых эмоций. Она не знала, чего боялась больше, того, что слова Джинни сбудутся, что Драко отвергнет её, или того, что примет её слова слишком близко.