ключ 8. кабан (Ричард Окделл)

После помывки Ричард идёт обтираться и сталкивается с самим собой в зеркале. Неловкий, угловатый подросток, крупный, с россыпью веснушек на переносице – высоко в горах солнце светит особенно ярко и расцеловывает щёки так, что потом не смоешь следов его горячих губ. Рёбра торчат – дело не в прозрачности кожи: на матушкиной овсянке не пожируешь, а об изобилии в доме Окделлов после восстания речи не шло. Ричард ощупывает мускулы рук и ног – налитые силой, но ещё не набравшие приличествующую взрослым крепость. Кабан, восхищённо смотрела на него сестрица Айрис снизу вверх; как есть кабан. Точно так же буравили его взглядами селянки в полях, мимо которых им с Эйвоном случалось проезжать по дороге в Лаик. Тогда ему казалось, что это они со скуки: жнут себе скудную рожь, проросшую на негостеприимной северной почве, да в мгновения отдыха от трудов посматривают на всё, что поинтереснее. Ричард даже себе не сознался в том, что видел в их глазах надежду. Он тянется промокнуть лицо полотенцем. Что-то пребольно впивается в щёку – как если бы он пытался сбривать юношеский пушок и порезался: вниз, к подбородку бежит едкая в своей солёности струйка крови, и Ричард безжалостно стирает её с лица. Тянется рукой к ранке – зажимает, пытается что-то сделать, но кровь не перестаёт идти и пачкает его пальцы. Он не сразу замечает завёрнутое в полотенце стекло. Он рад бы был вообще его не заметить – но отрицать очевидное глупо, как и рассчитывать на тёплый приём. Первое, что он узнаёт о новом месте – ему здесь не рады. Сыновья мятежников не в почёте ни у администрации, ни у однокорытников – стало быть, здесь друзей ему не заиметь. Эгмонт покрыл свой род дурной славой, и никто знает, что ждёт его потомков, сочувственно объясняет ему Жерар Шабли, коего Ричард особенно выделяет среди преподавателей: он ни разу не дал вверенным ему воспитанникам вредного совета. Ричард хотел бы, чтобы он знал, что такого ему объяснять не нужно, – хватило и унижений, выпавших на долю Окделлов, чтобы это понять, – но мэтр настойчив, и Ричард не считает себя вправе воспрепятствовать. Какое-то время на уроках фехтования ему кажется, что он совсем не чувствует своего тела – будто бы капитан Рут учил юного герцога биться двуручником, а не управляться с тоненькой, похожую на иголку рапирой. Айрис была права, он действительно кабан – огромный, неповоротливый и упрямый. Любезной сестре вторят маркиз Сабве и его свора, но без коннотации уважения – вот уж у кого никогда не будет проблем с заведением полезных знакомств. Кабан, шипят они ему вслед. Кабан. Имя символа его древней земли – могучего, величавого зверя – в их устах превращается в обидную дразнилку. Ничего, утешает себя Ричард. Дайте мне только время. Что есть терпение, если не кольчуга сильного? Насчёт этого эр Август оказывается прав. Когда месяц спустя Ричард впервые одерживает верх над соперником, поставленным ему в пару неутомимым учителем фехтования, на лицах «навозников» застывает удивление. – Быть того не может, – фыркает Эстебан, – ему слишком мешает его анатомия. – И крамольные мысли в голове, – поддерживает товарища Северин Заль. – Они наполняют его неуместной в честном бою яростью. Мэтр, а вы уверены в том, что это честная победа? Ричард внутренне усмехается. Он делается настойчивее в своих тренировках. Узнаёт себя, свои преимущества и недостатки – то, что надлежит развить и следует исправить. Вопреки всему, обзаводится друзьями – Арно, Паоло, Берто, оба Катершванца…Истинный рыцарь Талигойи, он не бросает упражнений в поэзии и строчит по ночам сонеты пока ещё анонимной даме сердца. Однажды, обещает себе Ричард, он найдёт, кому их посвятить. Фехтование начинает даваться всё лучше. Он побеждает так же часто, как и проигрывает, но доказывает себе, что не безнадёжен. Ричард начинает надеяться, что сможет впечатлить кого-то из своей партии – взять, скажем, маршала Ариго или столичного коменданта, о коих кансилльер отзывался как не о самых плохих людях. Повелитель Скал почтёт за честь служить кому-то из них. Ненависть к Олларам не проходит. Но появляется осознание того, что можно их победить – как победил он самого себя, как обуздал неповоротливого когда-то кабана. Если только… В то, что всесильный кардинал запретил столичным дворянам брать его в оруженосцы, Ричард верит не сразу. Надежды рушатся. Он и правда самый настоящий кабан – как можно было быть таким наивным; поверить в то, что его путь будет лёгким? Последняя надежда – Торка, суровый северный край, куда зазывали его Катершванцы. Неужто его место – там? Твёрд и незыблем, время от времени бормочет Ричард себе под нос последние дни перед выпуском. Твёрд и незыблем, напоминает он себе. Фамильный девиз теперь причиняет не меньшую боль, чем подгнивающий укус дрянной лаикской крысы. Ричарду думается, что сами здешние стены потешаются над ним. На Фабиановом дне его всё-таки выбирают. Кабан, проносится в его голове сделавшаяся вдруг совсем не обидной кличка. Говоря откровенно, в этот краткий миг всё теряет изначальный смысл. Изумлённый, Ричард приносит присягу, на которую не рассчитывал.