Вечера

У них были вечера. Иногда было утро, реже обеденные часы и редчайшие целые дни. У них были вечера, неважно какие: дождливые, теплые, душные, холодные, тихие, громкие. Это были их часы. То время, когда в молчании было умиротворение, а в касаниях рук — вся любовь, вся нежность. Тогда, когда за окнами медленно темнело, оба сбрасывали маски. Тогда он переставал быть главнокомандующим стражи, а она великой эрцгерцогиней Астралия. Они были просто собой, переплетая пальцы, глядя друг другу в глаза. Они тихо говорили, бывало пили чай, даже вино. Лежали в постели, сидели у камина. И все это было их. Их маленьким промежутком между днем и утром. Чаще всего утомлённые типичным рабочим днём, они устраивались на балконе, если позволяла погода. В летние месяцы, когда вечера были удивительно хороши, потягивали лимонад из бокалов. Он рассказывал что-то из жизни, а она слушая с полуулыбкой, наблюдала. Ей нравилось это. Она часто говорила ему, что будь он книгой или историей, то был бы самым любимым произведением в ее «коллекции.» Сие безмерно льстило и заставляло нежно трепетать сердце. Он брал ее ладонь, что некогда пугала брюсового ученика, считавшего будто руки у нее странно длинные, губами прижимался к костяшкам. Ему, уже повидавшему всякое, ручки сии, бледные, украшенные перстнями, казались самыми прекрасными на свете. Она же рассказывала про целые империи, миры, чьи-то жизни. Знала все от корки до корки и иной раз гордилась знакомством с каким-то писателем, философом иль музыкантом. Честью для нее было то, что было дозволено услышать творение людское, узреть, коснуться. Ведь Душенька его, человеком не была. Впрочем, не слишком то это и мешало. Колдун слушал ее с удивленным лицом, бывало спрашивал нетерпеливо: «А что же дальше?» Она, улыбаясь загадочно, щурила аметистовые очи, отвечала: «Всему свой черед, Свет мой.» И рассказ продолжался… Вот и сегодня в весенний Астральский вечерок, устроившись у камина, сидели двое. Он, сняв камзол, ослабив жабо, устроился в кресле. В воздухе витал аромат лучшего и так горячо любимого ею чая. В очаровательно украшенной узором из цветов тарелочке ожидало своего часа печенье, конечно же, только испеченное. Она подперев белую щеку ладонью, лениво листала какую-то папку, страницы который были уверенно исписаны с обеих сторон. Ему не было особо интересно, что же такое там описывалось и кто этот псих, что не побоялся написать от руки более двадцати листов. Но вот шорох бумаги прекратился, она выпрямилась, отложила папку в сторонку. Взмахом руки подняла чашку и улыбнулась: — Как твой день, Свет мой? Он неопределенно поводит плечами, морщится, цыкает. Подцепив пальцами угощение, глаза закатывает: — Как обычно. Молодняк глупейший, мы уж с Сизым не знаем, что делать. А твой? Тогда опустив взгляд, женщина пару мгновений смотрела на жидкость в чашечке. Затем поставила ее на блюдечко, вздыхая: — Элиасберги. — то ли устало, то ли уже безразлично ответила она. Сия фамилия причиняла неприятный зуд и воспоминания. Видя это, мужчина перегнулся через подлокотник, коснулся плеча обтянутого синим бархатом платья. Заглянул в безмерно любимые глаза. — Опять просят аудиенции или приглашение прислали, Душенька? — осторожно подбирая слова, помня о всем том, что произошло, уточнил колдун. Только вот эрцгерцогиня молчит сначала, взгляд отведя. Внутри не то клокочет, не то слегка пышет остывающая ярость. Она зудит в кончиках пальцев, скребётся воспоминанием о суде. И он поднимаясь рывком, оказывается перед ней. Лишь перед нею готов он опуститься на колено, и смотреть снизу вверх, только так, с остальными не дождутся. — Просто Ее Высочество интересуется, не посетим ли мы бал в честь именин ее племянницы. — говорит она, кончиками пальцев касаясь темных с бордовым отливом волос. Ни годы, ни даже скитанья не заставили цвет потускнеть. Но быть может очаровательная седина на висках, истинное напоминание, которому колдун позволяет существовать. На этот раз молчит колдун. Задумчивый его глаза, а лицо серьёзно. Всегда можно отказаться от приглашения, сослаться на дела. Но он, не пальцем деланный, понимает, что сие попытка к примирению. Тетка нынешнего императора и впрямь старается, только не особо понимает, что нужно еще подождать. Мужчина выпрямляется, берет бледный лик в свои ладони, что видали и кровь, и меч, и гнев, и наказание, а затем — прощение. — Ты не обязана, Душа моя. Ни ты, ни кто-то из Ордена. Пусть твой секретарь напишет, будто бы дел много навалилось. Вон, Чешуйчатый просит рассмотреть вопрос о ремонте одного крыла в госпитале. Она держит его за запястья, печально улыбнувшись. Не любил колдун эту улыбку. Что-то внутри шевелилось, напоминало, что и сам он причастен к ее появлению. — Но когда-то придется согласиться, Свет мой. — эрцгерцогиня наклоняется вперед, губами, неярко накрашенными, прижавшись к бледно-серой скуле. — Когда-то придется и видят Звезды, человеческие Боги, я не знаю, что буду говорить… Как буду смотреть на них после всего. Иной раз думаю, что буду молчать, а потом в будущее заглядываю и вижу перепутье, клубок спутанных ниток. Брат говорит, что сие мои сомнения, но я то знаю — это малая часть. А потом замолкает, ибо он обняв ее, целует в висок. Быть может в этом положении ему чуть неудобно, а протез ноги без того барахлящий, станет скрипеть. Но это нужно. Держит ее вот так вот, прячет словно. — Это когда-то наступит нескоро. Может пройти целое поколение. У тебя полно времени разобраться, разве нет? У тебя время всего мира, Душа моя. У тебя есть те, кто помогут, объяснят. У тебя есть братья, птенцы. У тебя есть я на худой конец, и ты знаешь, что я всегда выслушаю и поддержу. Ты можешь быть бесстрастной герцогиней, судьей и мудрой госпожой. Но это не значит, что после тебе обязательно быть таковой. — тут он глазами золотисто-янтарными цепляется за растроганный взгляд, — Элиасберги… К черту Элиасбергов. К черту их, ибо не их время сейчас, они далеко в Эланштадте, а мы с тобою тут. В Астралии. Дома. Она молчит пораженная, растроганная до глубины того, что люди нарекли душой. А колдун улыбается, целует ее в уголок губ, в щеку, прижимается лбом ко лбу. И тихо так становится. Так хорошо. Сомнения медленно отходят, как дела, что откладывают на потом. Не Элиасбергов время сейчас. А их. Их время. Они перебрались на диван. Ее голова находилась на его плече. Пальцы они вновь переплели. За окном темнело, чай был почти допит. Печенья дождались своего часа, постепенно уменьшаясь в количестве. Колдун души не чаял в граммофоне, вещице из будущего, которую увидав по случайности, долго-долго изучал. Выпытывал каждый секретик механизма, рассматривал мельчайшие детальки, читал, слушал об этой технологии. А потом погрузился в другой мир. Музыкальный. Сколько пластинок, чёрных, плоских кругов, он перебрал, переслушал. В душу запали песни великого Фрэнка Синатры, зацепились на подкорке оперные арии, понравились пусть и картавящие, но великолепные произведения Вертинского. Произведения композиторов вообще погрузили его в изучение биографий на какое-то время. Пластинки с творениями Бетховена, Шопена, Вивальди, Прокофьева, Штрауса заняли почётное место в его небольшом списке. Конечно, стоило ему заикнуться о них, как один из магистров тотчас поделился с ним своей коллекцией. Да, быть может словечек из будущего он не понимал, не знал. Но были те, кто терпеливо объясняли и он был им благодарен. Вот и сейчас тихонечко скрипя, по комнате разносилась какая-то из оперных арий. Но отчего-то это было не так важно. Это было скорее для отвлечения, для создания атмосферы. Попытки вернуть ее в прежнее русло. Тихое, спокойное и уютное. Наверное стоило поставить что-то более веселое, но руки сами выбрали ее. И не зря. Он вдруг ощутил, что усталость, накопившаяся за день, надавила на плечи. Упрямо тянула веки вниз. Непременно хотелось принять ванну и после нее тут же завалиться спать. Укутаться в одеяло, свернуться и вывернуться в непонятной позе, да уснуть до самого утра. А еще ему было хорошо, так хорошо, что скрипящий протез его вовсе не волновал. Она же напротив, спать не хотела. Была задумчива и словно погрузилась глубоко в свои мысли. В этом обоюдном молчании проходил еще один из их бесконечных вечеров…