Утро

В утренний час, когда Астралий только готовился к новому дню, они все также были вместе. Украдкой до прихода горничной, во время завтрака и перед началом рабочего дня. Обычно это были десять или двадцать минут, которых катастрофически не хватало. Ему не хотелось идти в казармы или заглядывать в Академию, а ей иной раз не хотелось садиться за бумаги, посещать собрания. Но устоявшийся порядок нарушать не следует, да и незачем. Отлаженный механизм со временем покрывается, конечно, пылью. Однако найдутся те, кто эту самую пыль смахнут. Держать ее за руку, перстни рассматривая. Шептать милейшие, не подходящие их возрастам, глупости. Называть ее голубкой и молчать обоюдно. Рассматривать его лицо, целовать в щеки, прижиматься лбом ко лбу. Несильно сжимать ладонь, слушать мерный стук сердца. Им некуда спешить, а кто-то и вовсе скажет: где же страсть? Или что, уж совсем чресла потухли? Такие невоспитанные вопросы бывали, даже отвратительные слухи, которые были верны лишь на микроскопическую часть. Ответ тем паче был прост. Куда же им спешить в их вечности? Не молодые уже, наученные опытом, перепробовавшие многое. Что же остаётся ежели не наслаждаться такими мелочами? Она обнимает его со спины, из-за плеча взгляд украдкой бросая. То он любовался ей, теперь она им. Возраст не испортил его, наоборот, украсил, закалил. Утиные лапки в уголках глаз, мимические, крошечные, морщинки. Взгляд все такой же, горящий, пышущий силой. Седина ему безумно шла и эрцгерцогиня невольно представляла, как бы он выглядел с чуть выцветшей шевелюрой. Ему бы наверняка пошло. Нос с горбинкой, который злые языки зовут клювом. Не рожа квадратная, а лицо серьезное. Женщина рукой касается места, где сердце его бьется. Закрывает глаза, вслушиваясь в этот чудесный звук. Тук-тук-тук… Ей существу нечеловеческой природы, повидавшей многое и бесчисленное, все также, как и в первые разы, любопытно. Пальцами она убирает темные пряди, тут же губами ко все еще обнаженной шее прижавшись. Вздрагивает колдун едва ощутимо, взгляд на нее бросает. Молчит, губы чуть сжав. Сердце чуть ускоряет темп. А эрцгерцогиня, все еще не одетая, в столь фривольном виде. Как можно видеть Ее Светлость в ночном платье, с волосами не убранными. Перед ним оказывается, ладонями проходясь по плечам. Там кожа под тканью, как будто горит. Или руки ее так пылали теплом. Млеет он от прикосновений, голову наклоняя в бок. Щурит глаза. — Что же ты делаешь, голубка? Скоро твоя верная собачонка придет, а мы тут милуемся. — шепчет он. — Как ты ей потом в глаза смотреть будешь? — Она поймет, к тому же знает о тебе. Ты верно забыл, как после вина уснул на диване? — на этот раз обнимая, напоминает она. Колдун фыркает, глаза закатывает. Только вот не отстраняется вовсе. Обнимает к себе прижав. Держал бы ее вот так вот, да нельзя. Нужно идти обратно, чтоб никто другой ничего не заподозрил. Чтоб не было вопросов, где же он пропадает редкими ночами и утренними часами. Почему возвращается чуть огорченный или наоборот, радостный. — А может, ну их? Всех к черту? — опаляет изгиб белоснежной шеи, колдун руки медленно опуская, изгиб талии очертя, — Всех при всех. На руки ее, хихикающую, подхватывает. Целует то нежно-нежно, то жарко, пылко, до дрожи. Ему то, французу, положено знать толк в таких лобызаниях. Бережно маг свою ношу держит, словно сокровище какое. К постели несет и думается ему, что горничной не пристало читать морали хозяйке. Тут он ухмыляется, чуть кожу молочную прикусив. Нависая над нею, колдун ощущает привычный трепет. То ли черти пляшут у него, то ли это ее, отражаются в его глазах. Но ей безмерно нравится. Снова целуются, на сей раз он веревочки противные, уж магией развязывает. Платье ночное хочется снять с нее поскорее, но увы. Приходиться ткань отодвинуть. Поцелуями к ключице спуститься, и ниже, к ложбинке между грудей, где шрам совсем рядом… Противный такой, отвратительно розоватый. Эрцгерцогиня шумно втягивает воздух, который в сущности своей, не нужен ей был. Хватается за волосы его, несильно сжимает. Всегда место это вызывало безудержный стыд. И вроде боевой шрам, и вроде у колдуна таких много. А все равно скрыть пытается. То пудрой замажет, то мороком спрячет — если платье имеет открытые плечи. Он смотрит в ее лик смущенный, подобно хищнику затаившемуся в тени. С вызовом так поглядывает. А затем языком розового рубца касается, под свистящий выдох. Ему известно каким мечом нанесено сие напоминание. Сам когда-то держал его, но то было после. Но этот шрам, ломаная линия, нечто личное и куда более древнее. Глубокое, въевшиеся в ее сущность. Трепещет ее истинная форма под слоем сосуда. Дрожит, извивается. Тянется к колдуну сама… Эрцгерцогиня ногами его обняла, к себе прижимая еще сильнее. Опутала, словно паучиха. И так тяжело вмиг стало. Не отстраниться. Не отлипнуть. Впрочем, ни он, ни она не хотели. В ее власти эти жалкие минуты растянуть на столетия, остановить краткий миг, продлить. Чем иногда она тихо пользуется. И душно, и жарко, до одури хорошо. Целовать ее вот так, покуда дрожит под ним, извивается. Сама жмется, тянется податливо. Хотя под силу ей взглядом убить. Сломать кости несильно сжав. Смотреть на лик его, удовольствия полный. Запомнить каждую деталь, ведь так редко бывает у них что-то столь лично-близкое. Всегда почему-то что-то не дает. Пусть не так уж и нужны утехи сии, но разнообразия ради, приятно. Пальцы переплести, вбиваясь, единым целым становясь. Томно смотреть друг на друга. Без слов говорить: "Люблю." Под бормотание на каком-то языке ему неведомом, древнем, как сам мир, самом первом, на грани балансировать. В исступлении имя ее шептать, бедра сжимая. И лежать потом, уткнувшись лбом грудь, мерно вздымающуюся. Где не сердце в привычном понимании стучит. Вся любовь по телу разливается лавой, так нагло зовущей подремать часик или два. Но нельзя. Нельзя. Она конечно выскользнет из его объятий, хоть и нехотя. Скроется в ванной. Зашумит вода. Уж совсем скоро придёт верная горничная, а он тут. За годы он научился быстро приводить себя в порядок, особенно еще почти три века назад. Тогда не до ванн было. Вскочить по первому сигналу, уже одетым из шатра выйти.Он головой мотает наваждение сбросив. Колдун уйдет ровно за несколько минут до прихода той, кто о нем давно все знает. Та лишь головой покачает, на постель, смятую глядя. Но ничего, естественно, не скажет. Не ее это дело. А их. Редкое, иной раз не важно какое…